Символика еды в мировой литературе

Я не стал уже об этом говорить, потому что все и так знают. Но, конечно, «Евгений Онегин» вырос из «Жизни Званской», которую я упомянул:

«Что смоль, янтарь – икра, и с голубым пером, Там щука пестрая: прекрасны!»

Державин у нас первый, кто дерзнул в забавном русском слоге не только о добродетелях Фелицы возгласить, но и о стерляди. Конечно, Державин – гений такого простого сельского гедонизма. Он показал, что может быть высоким приемом еда. И посмотрите, как это выродилось. Я, конечно, высоко уважаю Липкина, ценю его, но «Жизнь Переделкинская», которая является ответом на «Жизнь Званскую», уже не содержит в себе никаких аппетитностей. Это уже чистый перечень довольно скучных событий или, во всяком случае, визитов к разным прекрасным людям.

«Давай-ка к Лидии Корнеевне зайдем.

К ней можно: час пошел девятый…»

Нет бы сказать: «Пойдем-ка поедим чего-нибудь такого». Да? Там этого совершенно нет. Духовные люди. А вот Державин позволял себе, будучи человеком простым. Я считаю, что в стихах еде самое место, но просто это должны быть действительно хорошие стихи. Как у Окуджавы:

«Храмули – серая рыбка с белым брюшком. А хвост у нее как у кильки, а нос – пирожком. ‹…› Ее не едят, а смакуют в вечерней тиши, как будто беседуют с ней о спасенье души».

Конечно, не очень понятно, нравится ли самой рыбке такая беседа и подает ли она реплики. Но несомненно то, что еда в текстах Окуджавы по-грузински обрела свою сакральность. Давайте вспомним «Свидание с Бонапартом» – самое поразительное описание обеда в русской литературе ХХ века, где генерал Опочинин планирует убийство Бонапарта за обедом и тщательно продумывает меню: оленина настроит гостя на высокий лад, он расслабится, и можно будет его убить.

Это гениально, конечно! Он встречает его, как победителя, заказывает шикарные блюда, потому что стерлядь внушит нам нежность, потому что оленина внушит нам дружественность. Потому что капуста подарит нам тоже напоминание о воинских добродетелях. А потом в этот момент я выхвачу пистолет и убью узурпатора.

Для Окуджавы еда – часть ритуала дружбы. Ведь почему «…белый буйвол и синий орел и форель золотая», да? Это все участники повседневного ритуала жизни, сельского ритуала. И, конечно, форель золотая здесь далеко не последняя, да, ее действительно едят в порядке диалога с ней о спасении души. Именно поэтому Окуджава так любил готовить. Любил готовить суп, например. Белла Ахмадулина вспоминала: «Как странно было позвонить Булату и услышать: – Булат, что ты делаешь? – Я варю суп. – Как это можно?! Булат, который слышит небесные звуки, варит суп!».

А для него суп был делом очень важным. Еще Окуджава обожал сам мыть посуду. И когда его спрашивали, почему, он отвечал: «У нас не так много возможностей сделать мир чище».

(смех в зале)

Дима, скажите, в вашей новой книге есть ли описание еды и, если можно, процитируйте, пожалуйста.

Подождите. Мне для этого надо ее разрезать. Понимаете, в ней есть соответствующая лексика. Я наизусть не все помню. Я эту книгу еще в руках держу…

Своими словами.

Нет уж, слушайте. Ничего не поделаешь.

Дмитрий Львович сейчас продемонстрирует, как феноменально он ориентируется в своей книге…

Я не продемонстрирую. Я не все там помню. У меня в этой книге практически нет еды. А, нет! Есть одно стихотворение про ресторан. Я его прочту, и на этой оптимистической ноте мы с вами разбежимся раскупать, напоминаю, книгу…

В Берлине, в многолюдном кабаке, Особенно легко себе представить, Как тут сидишь году в тридцать четвертом, Свободных мест нету, воскресенье, Сияя, входит пара молодая, Лет по семнадцати, по восемнадцати, Распространяя запах юной похоти, Две юных особи, друг у друга первые, Любовь, но хорошо и как гимнастика, Заходят, кабак битком, видят еврея, Сидит на лучшем месте у окна, Пьет пиво – опрокидывают пиво, Выкидывают еврея, садятся сами, Года два спустя могли убить, Но нет, еще нельзя: смели, как грязь.

С каким бы чувством я на них смотрел?

А вот с таким, с каким смотрю на всё: Понимание и даже любованье, И окажись со мною пистолет, Я, кажется, не смог бы их убить: Жаль нарушать такое совершенство, Такой набор физических кондиций, Не омраченных никакой душой. Кровь бьется, легкие дышат, кожа туга, Фирменная секреция, секрет фирмы, Вьются бестиальные белокудри, И главное – их все равно убьют. Вот так бы я смотрел на них и знал, Что этот сгинет на восточном фронте, А эта под бомбежками в тылу: Такая особь долго не живет. Пища богов должна быть молодой, Нежирною и лучше белокурой. А я еще, пожалуй, уцелею, Сбегу, куплю спасенье за коронку, Успею на последний пароход И выплыву, когда он подорвется: Мир вечно хочет перекрыть мне воздух, Однако никогда не до конца: То ли еще я в пищу не гожусь, То ли я, правду сказать, вообще не пища. Мир будет умирать и возрождаться, Неутомимо на моих глазах, А я – именно я, такой, как есть, Не просто еврей, и дело не в еврействе, Живой осколок самой древней правды, Душимый всеми, даже и своими, Вечно бегущий из огня в огонь, Неуязвимый, словно в центре бури, – Буду смотреть, как и сейчас смотрю: Не бог, не пища, так, другое дело.

Довольно сложный комплекс ощущений,

Но не сказать, чтоб вовсе неприятных.

(аплодисменты)

Спасибо.