Воскресное утро. Книга вторая (СИ)

Время они не замечали и неожиданно в их дверь кто-то легонько постучал. Сердце Сергея трусливо ухнуло куда — то в пятки.

— Ира! Твой папа пришел, — раздался из — за двери елейный голос одной из соседок.

Нет! Сергей не был трусом. И война это доказала. Но вот как-то жениться сейчас он не планировал, хотя Ирина ему и нравилась, и от ее фигурки он просто млел. Но зачем так сразу? В голове метались лихорадочные мысли «В окно? — Глупо! В шкаф? — Смешно! Как в анекдотах». Значит, придется жениться. А куда деваться? Это все у него промелькнуло, как ему показалось, в доли секунды, но в себя он пришел от шепота Ирины: «Одевайся!».

Она успела снять и спрятать с постели запятнанную следами любви простыню и уже одела трусики и лифчик, опережая все воинские нормативы.

Через минуту они вышли из комнаты, и Ирина спросила у соседок, где отец. Ей ответили, что он с мужиками сидит у подъезда. Вышли из квартиры, и Ирина на цыпочках подошла к подъездной двери. Хорошо, что она была открыта. Выглянув из дверей влево, откуда слышались голоса, она подала знак рукой Сергею и пошла вправо. Сергей двинулся за ней. Десять метров до угла ему показались бесконечными. Остро хотелось распахнуть шинель и таким образом прикрыть Ирину от возможного взгляда отца. Но повезло! Никто не заметил.

Прощались они как-то скованно. Может Ирина после всего происшедшего чего-то ждала от Сергея, а он в свою очередь чувствовал за собой вину, что пока не готов решиться на что-то серьезное. Но обещал писать и в душе надеялся на возможность увидеться с Ириной еще, учитывая, что переформировка идет под Вязьмой. Он проводил ее до ее дома, где они после долгих поцелуев расстались.

Через два часа он был в расположении. Разместился в щитовой казарме, где квартировала его рота. Встретили его с радостью и сразу стали отправлять в штаб полка. Смирнов, в общем-то, хотел это сделать утром, но ему сказали, что комполка в курсе о его выписке и уже ждет его с обеда. Тем более что комполка новый. Подполковник Тарасов за Тильзитскую операцию награжден, повышен в звании до полковника и убыл на повышение командиром дивизии. А комполка теперь бывший его комбат. Пришлось идти — комбата он уважал. И правда, в штабе горел свет. Вошел, доложился, сразу предупредил, выставив вперед руки, чтобы спину его поберегли. А то бывший комбат и начальник штаба, раскинув руки, кинулись к нему обниматься. Ограничились похлопыванием по плечам и тут же поздравили с присвоением звания «капитан» и награждением орденом Красной Звезды. И он все так же командир своей роты. И номер танка ему тоже оставили прежний. Нельзя сказать, что Смирнов чего — то подобного не ожидал, но все равно было приятно, тем более и орден, и звездочки. Пришлось стол накрывать прямо тут. Посыльного отправили за офицерами роты. Хорошо, что Сергей через Ирину приобрел пару литров водки в Вязьме. Очень пригодились.

И уже за столом Сергей узнал, что полк не только пополнялся людьми и техникой, но в очередной раз перевооружался. Причем сказавший ему об этом его уже новый комбат таинственно улыбнулся при этих словах. У Сергея мелькнула мысль «Неужели?!», но засомневался — всего лишь шесть месяцев назад получали совершено новые танки. Он даже толком привыкнуть не успел.

К 12 ночи гулянку комполка завершил, предупредив, что завтра очередной напряженный учебный день. Сергей заснул сразу же, как отбился. Слишком много впечатлений, и еще не совсем оправившийся после ранения организм требовал отдыха.

Утром сразу после подъема, еще до завтрака, он, быстро одевшись, побежал в парк боевой техники. Караул был из их батальона, поэтому в нарушение Устава часовой поздоровался с ним, поздравил с выздоровлением и званием и позволил подойти к танкам. М-да… Это не совсем то, что он ожидал увидеть. Точнее, ЭТО он даже не представлял себе. Это были не Т-54, о чем втайне он мечтал. Да наверняка не один он. Часть танка ему была знакома — это башня и орудие. Но башня была размещена по центру корпуса, который был совсем не похож на Т-34. Отсутствовал люк механика-водителя на лобовом листе. И внешне он смотрелся поменьше, чем предыдущий его танк.

Он подошел к покрашенному в маскировочный белый цвет, покрытому инеем от мороза, мощному, приземистому длинноствольному красавцу и погладил рукой по его броне, как бы здороваясь с ним.

1 марта 1942 года. Берлин. Вильгельмштрассе.

В полдень в маленьком кафе на Вильгельмштрассе за столиком обедал пожилой, но еще достаточно крепкий для своих лет мужчина. Шла война, и молодежи на улицах Германии было немного — либо дети и юнцы, либо старики. Остальные немцы надели военную форму. Тщательно выбритая голова, волевое правильное лицо с красивыми усами выделяло мужчину среди посетителей. Он приходил в это кафе ежедневно, и обслуживающий персонал уже привык к нему и не обращал на него внимания, даже не подозревая, кто этот человек. И, по-видимому, это устраивало посетителя. Ведь в совсем недавнем прошлом, менее года назад, его можно было увидеть пьющим кофе в ресторанчике на одной из центральных улиц далекой Москвы. Его звали Фридрих-Вернер Эрдманн Маттиас Иоганн Бернгард Эрих, граф фон дер Шуленбург — бывший посол Германии в СССР. Граф пил кофе и грустно думал о том, что, к сожалению, все, о чем он пытался предупредить Гитлера и его окружение, сбывается. Блицкриг провалился. Это стало уже понятно, когда вермахт забуксовал в Белоруссии. Гигантские потери, разгром люфтваффе, пленение Гота, смерть Гудериана, отставки в ОКХ и ОКВ. Его хорошие знакомые офицеры, служащие в этих структурах, говорят о замешательстве в руководстве, истериках Гитлера и все более охватывающем страхе перед мощью русских. И в тоже время в верхах идет лихорадочный поиск виноватых в провале начала войны. Но все это меркло по сравнению с уже сотнями тысяч погибших немцев, и, в чем был уверен Шуленбург, счет их пойдет на миллионы. Сталин не простит вероломства и не остановится, пока не уничтожит Гитлера. А вместе с ним умрут и миллионы немцев.

— Простите, разрешите присесть, — прервал его раздумья незнакомый хорошо одетый господин.

Граф уже допивал кофе и собирался уходить, поэтому кивнул в знак согласия.

Незнакомец присел и тут же заказал чашечку кофе.

— Вы не будете против, если я закурю? — вновь обратился он к графу.

— Да, пожалуйста, — ответил тот, уже собираясь вставать.

Незнакомец вынул из кармана портсигар и выложил на стол, раскрыв его.

— Не желаете выкурить сигарету? — предложил он Шуленбургу.

Уже начавший вставать граф сел снова на стул, не спуская глаз с портсигара. Он узнал этот портсигар. Потому что именно этот портсигар он приобрел и подарил Семену Павловичу Козыреву — старшему помощнику Народного Комиссара Иностранных Дел СССР Молотова в 1940 году на юбилей. У них сложились неплохие профессиональные и личные отношения, и он сделал тогда русскому этот недешевый подарок — портсигар был эксклюзивным, делался на заказ и спутать его с каким — либо другим было невозможно.

В его голове проносились одновременно десятки мыслей и, чтобы как-то прийти в себя, он протянул руку и взял сигарету. Пальцы его подрагивали.

В этот момент подошла официантка, и возникшая пауза дала возможность ему прийти в себя.

— Не волнуйтесь, господин граф, — затянувшись сигаретой, произнес незнакомец, — мне просто хотелось бы поговорить с Вами. Где это будет Вам удобно и когда?

— Сегодня в 19 часов в парке у дома, где я живу. Я так понимаю, адрес говорить не нужно.

— Нет, не нужно. Тогда до вечера.

Оставшийся день для Шуленбурга прошел в поисках причины, зачем он понадобился русским. Долг требовал быть верным Германии, а маленький лучик надежды на спасение Германии в глубине души графа просил выслушать их. В конце концов, Шуленбург успокоил себя мыслью, что минировать и взрывать, а также убивать ему не предложат. Нужно выслушать предложения русских — доложить в гестапо никогда не поздно.

В 19 часов он шел по дорожке парка. Подмораживало. Зима в этом году была заметно холодней обычной. Он поежился, представляя, что сейчас чувствуют немецкие солдаты в русских бесконечных полях. Он семь лет провел в Советской России. Нельзя сказать, что он ее полюбил, но что успели за это время сделать русские, вызывало уважение. К тому же он разделял мнение о русских великого канцлера Бисмарка. Поэтому всегда считал безнадежным делом воевать с ними. Он на посту посла сделал все что мог, чтобы предотвратить эту безумную войну. Даже пошел на должностное преступление, сообщив русским дату начала войны. Сделал он это потому, что в Берлине его слушать никто не хотел.

— Еще раз добрый вечер! — неожиданно для него раздался рядом голос. Шуленбург вздрогнул — нервы и так напряжены, а этот русский даже по снегу ходил бесшумно.

— Добрый вечер! — приподняв шляпу, ответил он незнакомцу.

— Простите, господин граф, я не представился. Курт Вальдхайм! Гражданин Швейцарии. В Берлине по коммерческим делам.

Его немецкий был безупречен.

— Очень рад. Меня Вы знаете.

— Безусловно. Причем, прошу заметить, даже лучше, чем Вы сами.

— Вот как? И что же, по-вашему, я о себе не знаю?

— Вы не знаете, как Вы умрете, если мы с Вами не остановим этого параноика.

— Это звучит двусмысленно. Это угроза?

— Ни в коем случае! Мы просто хотим, чтобы Вы и люди, думающие так же как Вы, болеющие всем сердцем за Германию и немецкий народ, имели бы шанс совершить то, что должен сделать патриот Германии.

— Поясните.

— Для Вас не секрет, что война фактически уже проиграна. «Барбаросса» и вообще блицкриг провалился. Вы можете узнать через своих знакомых в ОКВ или ОКХ, что на сегодня мы обладаем огромным техническим и технологическим превосходством. Про количественные показатели я даже не говорю — Вы их представляете вполне реально. Кстати, хочу Вам передать извинения товарища Молотова и лично Сталина за то, что не поверили Вам тогда.

— Да? А как же Вы тогда сумели подготовиться, если мне не поверили?

— К сожалению, Ваша информация получила полное подтверждение всего лишь за неделю до начала войны. Именно этим объясняется отступление нашей армии от границы. Но этого времени все же хватило нам сделать то, что мы имеем на сегодня. И более того — мы наращиваем преимущество. Вопрос освобождения оккупированной территории уже не стоит. Это вопрос нескольких месяцев, максимум — год. Нас волнует, что делать дальше. Мы способны прийти в Берлин. Но прекрасно представляем себе, что ценой этой победы будет много сотен тысяч и даже миллионов погибших советских людей. И немцев тоже. На радость, людей, сидящих сейчас за Ла-Маншем и океаном. Но в тоже время договариваться с Гитлером после «Барбароссы» и плана «Ост» мы не можем. Народ нас не поймет. К тому же недобитый враг становится гораздо опаснее. Но если бы Германию возглавили не дискредитировавшие себя в глазах советского народа политики, то мы могли бы закончить войну раньше. На определенных условиях, конечно.

— И что это за условия?

— Я не уполномочен вести подобные разговоры, но из того, что мне известно — это обмен пленными всех на всех, выплата компенсации за разрушенное на территории СССР и восстановление довоенных экономических отношений. Вы нуждаетесь в сырье и продовольствии, мы — в оборудовании и технологиях. Но! Уже занятая к моменту заключения мира территория отходит нам. Поэтому думать нужно быстрее.

— А если я не соглашусь? Вы меня сейчас убьете или позже?

— Нет! Что Вы! Мы Вас убивать не будем. Не за что, да и ни к чему. Вас убьет Гитлер.

— Вы меня скомпрометируете?

— И снова нет. Просто нам известно, что против Гитлера и его окружения зреет заговор среди старших и высших офицеров вермахта и абвера. Вы спросите, откуда нам это известно?

— Несомненно.

— Заговор инспирирован английской разведкой. Причина, думаю, понятна. Но нам так же известно, что заговор будет неудачным. Участники либо покончат с собой, либо — будут казнены.

— То есть, судя по Вашей информированности, вы их сдадите гестапо?

— Нет. Сами подумайте, нам ведь даже выгодней, что дело будет сделано чужими руками.

— Но они ведь будут отстаивать, прежде всего, английские интересы в Германии.

— Ну и что? Если они захотят продолжать войну, мы и их разгромим. Торговаться с нами им в любом случае будет сложно, имея на границах Красную Армию. Знаете, в моем училище на кафедре физподготовки была в почете поговорка «В споре двух интеллектуалов всегда предпочтительней выглядят аргументы того, кто сильнее физически».

Но это еще не все. Заговор развяжет Гитлеру руки и подвигнет его на поиск внутренних врагов. И Вы автоматически попадаете в их число. Не спрашивайте меня, откуда это мне известно, Вы будете повешены. Но Вам еще повезет — Вас просто повесят. Канариса повесят голым и на металлическом тросике. Хотите проверить?

— Хорошо! Допустим, я Вам поверил. Я так понимаю, мне не нужно будет взрывать Гитлера или стрелять в него? Наверняка у Вас есть план.

— Конечно, есть. Вы правильно заметили — стрелять и взрывать Вам не придется. Для этого есть более подготовленные и специально обученные люди. К тому же мы хотели бы видеть Вас в новом правительстве Германии как минимум на посту министра иностранных дел, если уж не канцлером. И это не приманка — руководство СССР действительно уважительно относится и к Вам, и к Вашей позиции.

— Как же я могу Вам в этом помочь? Я на сегодня далеко не на первых ролях, обычный рядовой сотрудник МИДа. Не владею ни секретной информацией, ни возможностью ее получить.

— Нам просто нужна информация, когда Гитлер полетит в одну из своих полевых Ставок. Нас интересуют не все, а только «Центр» и «Волчье логово». Это все, что от Вас требуется. Дальше — наша забота. Предваряя Ваш вопрос, откуда мне известно, что Гитлер вообще туда полетит, я поделюсь с Вами информацией: в ближайшие месяцы на советско-германском фронте начнется наступление, и основные события будут происходить в районах этих двух Ставок.

— У меня есть время подумать?

— Конечно. Недели Вам хватит?

— Думаю, да.

— Положительный для нас результат Ваших раздумий Вы можете обозначить, заказав в том же кафе, где Вы имеете привычку обедать, не кофе по-турецки, а кофе с молоком. Пусть это будет Вашим паролем для вызова нашего человека на встречу. И тогда встречаемся в это же время здесь же. Отрицательный — ведите себя так же, как обычно. В таком случае мы с Вами больше не встретимся. У Вас имеются еще вопросы? Если нет, разрешите откланяться.

И собеседник ушел.

Шуленбург постоял немного и двинулся по направлению к дому. Взвыли сирены воздушной тревоги. Русские снова прилетели бомбить Берлин. Успокаивало то, что они бомбили промышленные районы и не трогали жилые кварталы. Граф усмехнулся: эти «варвары», как их называл Гитлер, были более человеколюбивы, чем истинные арийцы.

Он полюбил кофе по-турецки, работая на Востоке. И не любил кофе с молоком. Но сейчас он шел и размышлял, что, в общем-то, за пару раз кофе с молоком не убьет его. И вот тут Совесть входила в конфликт с Честью. Честью представителя древнего немецкого дворянского рода, ведущего своё начало от рыцаря-крестоносца Вернера фон дер Шуленбурга, погибшего в 1119 году. Что важнее для личности — честь рода или благополучие Фатерланда? Но выбор делать приходится. Он усмехнулся: «Deutschland über alles!» Какие разные значения имеют слова! В данном случае ему приходиться выбирать между Германией Гитлера и Германией германского народа.

И он решился.

12 марта 1942 года. Район Вязьмы.

— Старт! Я полста третий! Четвертая зона! 3000! Остановка двигателя!

— Полста третий! Я — старт! Запускайте двигатель!

Это был третий самостоятельный вылет Николая. Как только внезапно оборвался рев могучей турбины, у него заледенели ноги в унтах, а на лбу выступила испарина. Еще докладывая руководителю полетов на СКП, он уже выполнял операции по запуску двигателя. Сознание его как бы раздвоилось. Одна часть контролировала движения рук и была занята работой, а в другой части лихорадочно билась паническая мысль: «До аэродрома не дотянуть. И это не И-16! Посадить МиГ, сохранив его, шанс ничтожен».

И тут же пришло страшное пугающее осознание: это будет первый потерянный реактивный МиГ! В боях МиГи получали пробоины, повреждения, но все возвращались на аэродром. Даже ту «спарку», посаженную вынужденно за линией фронта, вытащили, и техники ПАРМа поставили ее в строй. И за тот самолет множество людей заплатило своими жизнями и кровью. И вот теперь падает боевой МиГ-17, летчиком которого является гвардии старший лейтенант Егоров. Он навсегда войдет в историю ВВС Красной Армии как летчик, первым разбивший реактивный истребитель. Даже не на фронте. И неважно, что его вины тут нет. Ему никто ничего не скажет. Но это навсегда останется с ним. Себя не обманешь.

— Старт! Я полста третий! 2500! Двигатель не запускается!

— Полста третий! Я — старт! Повторить запуск двигателя!

Это на связи уже был комполка. И через секунду: «Спокойно, сынок! Запас есть. Работай!»

Самолеты реактивной дивизии за этот год летали очень много. Уже зимой начала ощущаться нехватка запчастей и расходных материалов. Особенно это относилось к двигателям. Поступающие с заводов СССР аналоги деталей не всегда соответствовали требованиям по качеству и моторесурсу. А некоторые детали еще и не умели просто делать. И то, что случилось с самолетом Егорова, могло случиться с каждым. Но случилось с ним.

— Старт! Я полста третий! 2100! Двигатель не запускается!

— Я старт! Полста третий! Катапультируйтесь! Повторяю, покинуть машину!

— Полста третий! Как поняли?

Все! Осталось выполнить несколько заученных и отработанных операций и позор станет несмываемым.

А перед глазами стояла Лена, такая, как он видел ее сегодня утром, войдя на кухню — в домашнем халатике, с выпирающим животом, обернувшаяся к нему с легкой, почему-то показавшейся Николаю тогда тревожной улыбкой. Она смотрела прямо ему в душу.

«Ну, давай, давай! Не тяни! Высота падает!» — вопила в голове половина его мозга.

«Но ведь Александров посадил „спарку“ на воду!» — сопротивлялась другая половина.

«Александров — летчик — инструктор с огромным опытом и налетом, а ты кто? Это твой третий самостоятельный!»

«Все! Спор окончен! Делай, что должно и будь что будет! Как там наш великий предок говорил? Мертвые сраму не имут?»

«Прости, родная!» — прошептал Николай, стирая в сознании картину сегодняшнего утра.

«Старт! 1900. Скорость — 380. Курс-110! Иду на вынужденную!»

Его глаза уже отметили подходящее белое пятно среди темного моря леса, а руки и ноги направляли на это пятно падающий самолет. В следующие мгновения Николай стал частью самолета. Неотделимой частью. И железная птица, накренившись в вираже и выпуская воздушные тормоза, устремилась в своей попытке к единственному шансу на спасение.

Что было дальше, Николай не помнил и вспомнить потом не смог. Частично он пришел в себя, когда самолет остановился и затих. У него хватило сил сдвинуть фонарь назад. Тотчас мокрое от пота лицо его заледенело от морозного ветерка, залетевшего в кабину. Он попытался вытереть лицо рукавом зимней куртки. Это получилось у него с трудом. Сил не было никаких. Ни физических, ни душевных. Стояла тишина. Только потрескивал оседающий под тяжестью самолета снег и где — то далеко гудел паровоз. Он не помнил, сколько он просидел так, откинувшись в кресле. И когда его кабину обступили техники из поисково-спасательной группы и что-то спрашивали его, он продолжал сидеть и улыбаться. Потом техников отодвинул комполка. Посмотрел на него, что-то спросил, но Николай продолжал молчать. Комполка крякнул, вытащил из — за пазухи фляжку и сунул ее Николаю в зубы. Спирт обжег гортань. Николай закашлялся, на глазах выступили слезы, и только после этого он окончательно пришел в себя. Но выбраться из кабины самостоятельно все равно не смог. Его так и несли на руках до машины.

Через месяц гвардии старший лейтенант Егоров перед строем полка за мужество и отвагу, проявленные при исполнении воинского и служебного долга, в условиях, сопряжённых с риском для жизни, за спасение особо важной боевой техники был награжден орденом Красной Звезды.

20 апреля 1942 г. Висбаден.

Германия праздновала пятьдесят третий юбилей Фюрера. Газеты пестрели передовицами, прославляющими гений Вождя, и уверенности в неминуемой победе немецкого оружия и духа. Людвиг Бек пропускал поток этой бессмысленной информации мимо сознания, привычно отыскивая сводки с фронтов.

Прошедшие полтора месяца были непривычно динамичными и насыщенными событиями, связанными с поездками и встречами со множеством людей, знакомых ему по предыдущим годам службы и совсем незнакомых, но имеющих рекомендации проверенных товарищей. Это были люди разных сословий, положения и профессий. После положительного ответа на то письмо, пришедшее ему ранней весной, его познакомили с инициативной группой и их деятельностью. Как оказалось, он был не одинок в своей убежденности, что война угрожает самому существованию Германии. Неудачи на Восточном Фронте только усиливали эту уверенность и увеличивали количество людей, разделяющих эти взгляды. Более того, было понимание необходимости избавить страну от человека, который всеми силами рыл могилу нации, на словах заботясь о ее интересах. Группа, управляющая этим заговором, предложила старому генералу роль главы государства после уничтожения или свержения Гитлера. Это весьма льстило Людвигу Беку. Но и требовало активности, соответствующей статусу лидера. И он работал, не жалея времени и не щадя своего здоровья.

Были уже вчерне определены силы и средства, на которые заговорщики могли рассчитывать. Устанавливалась система связи между исполнителями, определялись, кого можно посвящать в планы и в какой мере, а кого нужно или придется использовать, так сказать, «в темную». То есть человек выполнит просто приказ, поступивший от его командира или начальника, не подозревая, к чему это приведет.

Но не хватало главного. Первое: как убрать Гитлера? При живом Фюрере шансы на успешный переворот стремились к нулю. Авторитет Фюрера у нации был еще непоколебим. Даже неудачи на фронте германский народ, под воздействием пропаганды, считал временными трудностями. И второй — не менее важный вопрос: что делать дальше, после взятия власти. Мнение руководящей группы разделились. Одна часть считала, что необходимо заключить мир с англосаксами и, объединившись с ними, вместе воевать против восточных варваров. Другая часть высказывала мнение о необходимости завершения войны и на Восточном Фронте и сосредоточения деятельности на уже занятой территории. Оба варианта требовали определенных финансовых и территориальных уступок. Что и вызывало наиболее жаркие споры.

Людвиг Бек давно уже был не мальчик и прекрасно представлял, что частью инициативной группы являются представители финансовых кругов. И именно разногласия по второму вопросу показывали, что за ними стоят также две группы промышленников и банкиров.

Но пока шли поиски решения первого вопроса, Бек занимался совершенствованием организации. Для чего и приходилось под разными благовидными и не очень предлогами много ездить по Германии.