Помоги проекту - поделись книгой:
Но мне почему-то кажется, что Игорь всё равно станет исполнительным директором.
С детства живу с ощущением, что скоро меня настигнет полный крах. И это неминуемо происходит.
Это, кажется, было утро субботы. Мы с Ариной что-то жевали, обсуждая, куда бы нам сходить. Вдруг — звонок в домофон.
На пороге стояла Нина. Она была в неплохом расположении духа.
— Я приехала посмотреть, как ты живешь, вичушничек мой. Молодец, что не поддался на Наташкины чары…
— Я отлично. А как она?
— Переживет… С лекарствами перебоев нет?
— Есть небольшие…
— А это, значит, твоя девушка?..
— Ну да, несложно догадаться, — встряла Арина. — На батарее же сушатся женские трусы, сами видите…
— Боже, девочка, кто ты? Откуда ты взялась?
— Демидова Арина Михайловна, 1999 года рождения, хожу в десятый класс, рост 165, вес 45. Безумно люблю этого вичушника. Презрение своё с лица подотрите, а то аж капает!.. Вы вообще кто такая? Та самая добрая тётя, которая маленького Лёвочку опекала? Ну, конечно, ребёнка любить легко… А вот взрослый вичёвый — совсем другое дело, правда? Шли бы вы отсюда…
— А ничего, что это не только его квартира, но и моя?! — вспыхнула Нина. — Мама оставила половину квартиры ему, половину — мне. Она хотела всё на меня переписать, она думала, Лёвке всё равно, наверно, недолго осталось… Но я же добрая, я настояла, чтоб пополам. А теперь я такое выслушиваю! Уму непостижимо!
— Если хочешь, продадим квартиру, а деньги разделим, — устало сказал я. — На комнату в общаге мне хватит? Хватит. А ты просто забудешь, что я есть. Собственно, ведь ты и так забыла…
— Я имею на это право, — пожала плечами Нина. — По сути, ты мне никто…
— Ну и вали отсюда, пизда бессердечная! — заорала Арина. Мне показалось, она сейчас Нину ударит.
— Успокойся, малышка, — сказал я. — Нин, правда, уходи. Сообщи мне о своем решении по квартире. Я ничего против тебя не имею. Ты мне ничего плохого не сделала, да и я тебе вроде тоже. Так о чём разговор? До свидания.
— Ты что, идиот?! Ты не понимаешь, что ли, какому риску ты подвергаешь эту девчонку безмозглую?!
— Никакого риска нет, — парировала Арина. — Но ты такая тупая, что тебе и объяснять это западло.
— Ах, вот так, — скрестила руки Нина. — Хорошо, посмотрим, какое вас ждет будущее.
Мы ничего не заподозрили. Обнимались так, будто впереди для этого оставалось бесчисленное количество дней. Знали бы, что будет впереди — вовсе не размыкали бы рук… А вообще, надо было куда-нибудь бежать. К сожалению, это не пришло нам в голову, а планета Земля вдруг закрутилась быстрее обычного.
В общем-то, всё в эти дни шло не так. На ставшие уже привычными мне встречи с ВИЧ-позитивными вдруг перестала ходить Света. Я позвонил ей.
— А я пью, — сообщила она мне. — Моя Кэт умерла…
Кэт была её лучшей подругой. Однажды она пришла на нашу встречу, но сидела молча. Света позже обмолвилась, что Кэт не лечилась, хотя иммунный статус стремился к нулю.
— Мы кололись на пару… Одним шприцем. Почти десять лет. Представляешь? Обе завязали. Помню, когда первый раз сдали на вирусную нагрузку, она у нас была почти одинаковая… Даже в этом как сестры. Прошло несколько лет, подошло время пить терапию, я начала, а Кэт наотрез отказалась. Говорила: слезть с одной химии, чтоб пожизненно сесть на другую? Она же сажает печень, да и по всем органам бьёт, как это можно пить добровольно? Умерла она от менингита. Банально для тех, кто не лечится…
— Не поверю, что и умирая, она не понимала, как лажанулась.
— Понимала. И согласна была подключить терапию. Но было уже поздно.
— Извини, но она просто дура… Я иногда отказываюсь понимать вас, заразившихся уже взрослыми. Ведёте себя хуже детей…
— Знаешь, все мои друзья склонны к саморазрушению. Оно и понятно: весь мой бывший круг общения — системщики. Да что говорить, больше половины и нет уже в живых. От СПИДа, правда, единицы умерли — большинство до него не дожили. Умерли от передоза. Один за другим передоз, передоз, передоз… Мы с Кэт выбрались, вылезли… И ради чего? Чтоб её СПИД сожрал?
— Не он её сожрал… Она сама себя ему скормила.
— У неё дочка осталась. Ксюша. Шесть лет. Тоже с плюсом. До недавнего времени всё у Ксю было хорошо. Внешне здоровый ребёнок был. Мне Кэт клялась, что она у неё здоровая родилась. Чтоб я, видимо, не лезла со своими «ядами»…
— А сейчас что с ней?
— Сейчас в больнице. Дело плохо. Пятьдесят пять клеток. Но твой Санпалыч говорит, что надежда есть…
— Хм, мать умерла, сделав этим одолжение дочери… Хоть какой-то шанс выжить.
— Выживет, допустим, а что дальше? Детский дом? Я б её удочерила… Но по закону нельзя… Я всех своих детей абортировала. В сорок пять у некоторых уже внуки, а у меня — никого, только кладбище друзей-наркоманов… Ладно, себя жалеть не буду. А вот Ксюшку жалко. Чёртов закон…
Через паузу я подвёл разговор к завершению:
— У твоей Ксюшки один путь — выжить, а потом жить всем назло. А что нам, плюсовым детям, еще остается?!
— Я убью тебя! Я просто убью тебя! Ариночка, ну скажи мне, деточка, он же, наверное, скрывал это от тебя?.. Сама бы ты не легла бы с вичёвым, ты же умная девочка, правда же?
— Откуда ты знаешь про ВИЧ? — спросила Арина.
— Мне тётка его ВКонтакте написала. Хорошая женщина, спасибо ей, а то бы я и не знала! Боже мой! Какая дура я была! Никому же нельзя доверять! Давай собирайся. Поехали домой…
— Мама, замолчи. Я никуда не пойду, — жёстко сказала Арина.
В одну минуту она повзрослела. Я четко это увидел.
— Господи, что же делать-то?! — причитала Галина Геннадьевна. — Мне сказали, анализ только через три месяца сдать можно… А пока так и жить в неведении… Сажать надо таких, как ты!..
Я старался сохранять спокойствие. Я слабо, но всё же надеялся, что мои объяснения могут как-то повлиять («У меня неопределяемая вирусная нагрузка, и даже если порвется презерватив, я не заражу ее. Я не инвалид, у меня ничего не болит. Люди живут годами вместе — положительные и отрицательные, и один в паре остается здоровым»…). Но это не работало. С двумя женскими истериками я ничего не мог поделать. Арина визжала громче своей паникующей матери, грозясь прямо сейчас выйти в окно с пятого этажа, если её посмеют разлучить со мной.
В конце концов, была привлечена тяжелая артиллерия. Дядя Володя просто вынес Арину из моей квартиры. Я не помню, что делал: сопротивлялся ли я? Пытался ли вырвать из их лап свою любовь? Может, и нет… Я снова сдался. Это ужасно. Я ненавидел себя.
— Ты опять один, чувак, — сказал я зеркалу. — Все же было понятно. С самого начала. Не стоило и начинать. Жил без всяких сердечных привязанностей — и нормально. Ты что, забыл, что ты — прокажённый? Ты вичёвый, любить тебе не позволено, ну, если только таких же, как ты сам. Ты же — чёртов Квазимодо, хоть ты и симпатичен внешне. Внутри тебя — твоя уродливая тайна, и каждый, кто узнает про твой вирус, каждый с этой минуты имеет право тебе плюнуть в лицо, напомнить, что на счастье ты права не имеешь. Какая тебе Эсмеральда?.. Жри говно…
Для всех ты вооружен и очень опасен. Вооружен своим вирусом. Для всех, кто знает о твоем ВИЧ, ты — леденящее дуновение смерти. Ты для них — и убийца, и жертва. Иногда тебя даже заживо называют жертвой СПИДа. Превентивно, так сказать…
Но она!.. Для неё ты был человеком. Она в тебе увидела тебя. Что бы она сейчас сказала, поняв, что ты опустил руки и отказался от борьбы? Правильно, она бы выдала что-то вроде:
— Спирин, я тебя ненавижу. Ты сраный предатель.
И я решил: ни с одной потерей в жизни я больше не смирюсь. Нужно было снова её обрести. Я не знал, как, но я верил, что всё получится. Я ни во что так не верил в своей долбанной жизни.
— Да-да, — говорил я себе. — Я прямо сейчас разработаю план действий. Только немного полежу…
В голове мутнело, интуиция говорила: температура больше тридцати восьми.
Да, надо поспать.
Лимфоузлы вызывающе выступали из-под челюсти. Я выпил тройную дозу метазида (начал курс еще с неделю назад, когда обнаружил первые признаки). Сегодня пришлось окончательно признаться себе в том, что у меня, кажется, туберкулез.
И я молил Бога — я не знал, какого, какого угодно, — чтобы это был не он…
Асфальтоукладчик, что ли, по мне едет? Жуткая нарастающая боль. Лучше бы и не ложился спать. Взглянул на часы — я проспал половину суток. Вот, еще и слабость. А асфальтоукладчик все давит на грудину. Невыносимо. Я подался вперед, и из меня вырвался кашель.
Вместо того чтобы отвоёвывать у враждебного мира Арину, я выкашливаю свои легкие. Прелестно.
Ну, привет, туберкулёз! Что ж, поехали в больничку? Там с тобой разберутся.
А следующая мысль: ну какая больница? Меня положат минимум на полгода. А то и на год. Как я без Арины? Как она без меня? Но горькая правда, и я это знал, была в том, что если не больница сегодня, то могила завтра.
Пусть это будет частью борьбы за мою малышку — моя борьба за жизнь.
Часть вторая
От капельниц я почему-то все время терял сознание. Врач называла это сном. Но мне казалось, что это был какой-то, мать твою, наркоз. Приходя в себя, я моментально вспоминал про Арину и начинал шарить рукой под подушкой и по тумбочке в поисках телефона, но не успевал закончить начатое, вновь погружаясь в небытие…
Только несколько дней спустя я, наконец, прочел все тридцать восемь накопившихся в памяти телефона сообщений. Она то кляла меня на чем свет стоит, обвиняя в предательстве, то обеспокоенно спрашивала, где я, что со мной и как я себя чувствую? Пью ли таблетки? А потом снова упреки и угрозы, что если я продолжу её игнорировать, она возьмет и забеременеет от своего соседа по парте…
Я хотел написать ей что-то полусерьёзное. Ну, чтобы она была уверена, что я по-прежнему её люблю, но при этом не заподозрила, что моя нынешняя проблема со здоровьем размером с асфальтоукладчик… Но пальцы не слушались, ничего написать не получилось.
С трудом я сел на постели. Закашлялся. На звук повернулись соседи по палате. Спортивного вида азербайджанец жевал хурму и покачивал головой в такт национально-танцевальным песенкам, раздававшимся из его телефона. Очень худой парень увлеченно давил синим пальцем врагов в планшете. Обычный мужик, безликий, как продавец из «Евросети», читал книгу. Они кратко взглянули на меня.
— Это какая палата? — спросил я, чтобы что-нибудь сказать.
— Четвёртая, — ответил азербайджанец.
— А по моим ощущениям, шестая… — буркнул безликий.
Я встал. Это было нелегко. Палата виделась в черно-зеленых тонах.
— Ты куда? — хором спросили соседи. — Тебе ещё лежать надо, посмотри на себя!..
— В туалет я… Где тут толчок?..
— Какой тебе толчок? Утку вон возьми под койкой.
Мне восемнадцать лет, и мне предлагают ссать под себя. Нет, я лучше сдохну.
— Пацаны, скажите, где сортир? — умоляю я.
— В конце коридора, — отвечает азербайджанец. — Давай провожу тебя.
Мне он сразу понравился. Хороший парень. Джавад.
В туалете я достал телефон и набрал Аринин номер.
Она плакала.
— Куда ты пропал?
Я так и не придумал, что бы соврать. Пришлось сказать правду:
— Я в тубдиспансере.
— Я как чувствовала!.. Адрес говори! Какой диспансер?
— Ты с ума сошла… Тебя не пустят…
— Меня — пустят. Не сомневайся, — уверенно сказала Арина.
— Лучше скажи мне, мама твоя успокоилась?
— Она никогда не успокоится, — проворчала Арина. — Только если я её убью, вот тогда да…
— Глупости не говори. Послушай. Я отсюда выйду не очень скоро, наверное. Через полгода. Может, больше…
— Я умру без тебя, — всхлипнула Арина.
— Не перебивай. Мне хорошенько вылечат этот чертов туб и, надеюсь, он больше не вернется. Я выйду, и мы все равно будем вместе, несмотря ни на что, и твоя мама в конце концов поймёт, что разлучить нас просто невозможно… Смирится.
Я услышал череду вопросов: что я ем, какие у меня условия, чем меня лечат, что говорят врачи, и ни на один не смог ответить. Я же в сознании почти и не был.
Арина плакала:
— А знаешь, я все-таки тебя ненавижу.
— Почему?
— Влюбить в себя человека означает подсадить его на самый тяжелый наркотик.
— Ну что поделать, маленькая… Переломаемся. Мне не впервой, в конце концов…
Поделиться книгой: