Создатели

Мужчины продолжали приходить, сегодня их было около десяти тысяч. Среди мужчин старше восемнадцати принято было посещать еженедельные собрания мужского клуба. Конечно, это не являлось официальной обязанностью. Открыто церковь ни от кого ничего не требовала, кроме веры и готовности служить.

На самом деле новая церковь Святого Духа была «истинной американской верой», которую поддерживал Департамент религии и ценностей, и принадлежность к ней была негласным требованием для всех специалистов, работающих по лицензии (например, журналистов или историков), и государственных служащих. В девяносто третьей поправке к Конституции к обязанностям президента добавилась «защита веры».

Кроме того, все должны были состоять в нескольких группах или клубах. Небольшие сообщества играли важную роль в объединении паствы и помогали зорко следить, чтобы ни одна из овец не отбилась от стада.

— Дэниэл!

— Что нового, Дэниэл?

«Я отринул гордость И открыл свою душу. Господи, ты во мне…»

Группа закончила играть, и в зале раздались редкие аплодисменты. Несколько пасторов-мирян по очереди взяли слово, в основном, чтобы рассказать о прихожанах, заслуживающих признания и похвалы. Один из них получил должность директора в своей фирме. Другой купил новый, более просторный дом на более высоком холме. Третий пожертвовал крупную сумму на покупку Библий для мусульманских детей в Палестине, это была одна из последних инициатив пастора Джона.

Наконец появился сам пастор Джон Перриш. Собравшиеся приветствовали его аплодисментами и топотом. Руперт рассматривал на экране его лицо высотой тридцать футов, хотя пастору было сильно за шестьдесят, его волосы были смоляного цвета, словно у юноши. На лацкане у него был приколот флаг Новой Америки, на котором вместо звезды поблескивала бриллиантовая рыба, символизирующая Христа.

Пастор Джон одарил толпу натянутой улыбкой, его пронизывающие синие глаза сверкали в свете софитов. Он стоял в шаге от трибуны, изредка обращаясь к мужчинам в первом ряду сдержанным жестом или кивком. Он бесстрастно наблюдал за ликованием зрителей, но не подходил к микрофону, дожидаясь, пока закончатся положенные долгие аплодисменты.

Прихожане затихли, но пастор разглядывал их, не двигаясь с места. Он поднял правую руку и раскрыл ладонь. Белая светящаяся сфера величиной с яйцо оторвалась от кончиков его пальцев и поплыла над головой. Сфера растаяла и превратилась в сияющего голубя с золотым ореолом. Птица кружила вокруг пастора Джона, как Святой Дух на всех картинах, изображавших крещение Иисуса.

Разумеется, это была иллюзия, анимированная голограмма, созданная скрытыми проекторами. В церкви Святого Духа не следовало верить своим глазам. Но иллюзия была заманчивой.

Голубь летал над толпой широкими кругами, поднимаясь к громаде золотого купола. Потом он стал меняться: у него выросли длинные когти, крылья стали большими и мощными, клюв изогнулся и заострился. Он превратился в белоголового орлана размером с птеродактиля и кружил под сводом, устремив один глаз на мужчин внизу, а другой в небеса.

Раздался новый взрыв аплодисментов, и толпа взревела. Руперт хлопал и кричал вместе с остальными, поддавшись всеобщему восторгу. Лучше ликовать, чем проявить безучастность и привлечь к себе ненужное внимание.

Пастор Джон не произнес ни слова, пока не смолкли последние хлопки. Тогда он наконец вышел вперед:

— Сыновья церкви Святого Духа, с возвращением в обитель Господа. — После этих слов снова раздались долгие аплодисменты, которые сопровождались гитарными рифами. «Благословенный мужской ансамбль банджо» уже уступил место личным музыкантам пастора Джона. — Помолимся.

Десять тысяч голов склонились перед исполинским изображением пастора Джона.

— Псалом восемьдесят девятый. Господь всемогущий, кто сравнится с тобой? — Пастор Джон положил на трибуну массивную Библию в кожаном переплете и читал из нее. — Ты силен, и тебя окружает вера. Ты правишь бурным морем, и когда вздымаются волны его, ты укрощаешь их. Сильной рукой Ты развеял врагов своих. Ты владеешь небесами и землей, Ты создал мир и все сущее в нем. Рука твоя крепка, десница твоя высока. Престол Твой зиждется на добродетели и справедливости. Удостоены благодати те, кто научился славить Тебя, и освящены Твоим присутствием.

Пастор Джон выдержал долгую паузу.

— Сегодня мы благодарим Тебя за все благословения, которые получаем в жизни. Многие наши прихожане добились большого успеха в мирских делах. Мы верим, что это произошло потому, что Ты действуешь через нас и желаешь добра своим благословенным детям.

Помоги каждому из нас лучше служить Тебе и объедини нас, чтобы мы укрепляли друг друга в вере. О, великий и строгий Судья мира, укажи нам на сомневающихся, чтобы мы могли удержать их в Твоем стаде.

Всемогущий Отец, мы молим, чтобы Ты сохранил наших отважных бойцов и обрушил разрушение и смерть на темные силы, которым они противостоят. Мы молим, чтобы заблудшие души из джунглей и пустынь нашли путь к Тебе и Ты помог им через свой избранный народ, новый Иерусалим, через Твое царствие на земле, через новый народ бессмертной Америки.

Во имя Господа. Аминь.

— Аминь, — отозвалась толпа.

Пастор Джон поднял глаза. Казалось, он оценивал сидящих:

— Братья, мир вокруг нас враждебен. Он ослеплен ложными богами и ложными идеями. Он отказывается видеть, что над ним занесена десница Господа, что время истекает и близится последний час. Мы видим новые волнения в Египте, на библейской земле. Во главе язычников встал новый духовный лидер, который разжигает в их душах ненависть и жестокость. Он проповедует смерть и геенну огненную и молится повелителю демонов.

По рядам пробежал взволнованный шепот. На телевидении действовало строгое ограничение на военные кадры и печальные новости с полей сражений, чтобы не пугать женщин и детей, но считалось важным держать мужчин в курсе событий. Верных мужчин.

На огромных экранах появился смуглый араб с жестоким взглядом, низкими кустистыми бровями и черной бородой. Руперт знал, что иногда портреты врагов меняли, чтобы придать им более свирепый вид, или добавляли неандертальские черты, чтобы они выглядели варварами. Он понимал, что таким способом американцам напоминали об угрозе, когда они успокаивались.

Зрители встретили фотографию араба сердитыми возгласами и криками.

— Он называет себя шейх Мухаммед аль-Таба, — продолжил пастор Джон. — Сообщают, что у него могут быть сотни тысяч последователей-радикалов, вероятно, полмиллиона во всей Северной Африке.

Зал ахнул, обескураженный новостями.

— Видите, что это за люди? — спросил пастор Джон. — Они не успокаиваются. Они готовы следовать за любым безумцем, который встанет и скажет: «Идите убивать». Я знаю этих людей. Я сражался с ними в Вавилоне, в Иерусалиме и дошел почти до Москвы, я как следует изучил их, — на слове «изучил» пастор ударил рукой по трибуне.

Руперт верил ему. У пастора Джона было много Пурпурных сердец и Крестов славы[3], большинство из которых он получил, воюя в городах и пустынях на Ближнем Востоке. После катастрофы в Колумбусе Закон о ложных и инородных религиях предписывал государственную сертификацию всех религиозных лидеров. Новая церковь Святого Духа, похоже, предпочитала пасторов с большим опытом военной службы. Один из помощников пастора как-то объяснил, что человек нигде так не приближается к Богу, как на поле битвы.

— Они не остановятся, пока не заставят всех нас молиться своему ложному идолу в Мекке! — Голос пастора Джона задрожал от гнева. — Это великое столкновение, последнее столкновение в истории человечества. Мы или уничтожим врагов, или будем преклонять колени перед дьявольским черным камнем пять раз в день.

Толпа яростно заревела в ответ.

— Итак, я хочу, чтобы вы знали, что я поддерживаю возобновление миссии в Египте. Сейчас, когда я говорю с вами, мы посылаем в Каир двадцать батальонов. И я молю Бога, чтобы туда отправились еще двести батальонов. Этого радикального фанатика нужно остановить прежде, чем он обратит свою армию против нас. С вашей поддержкой и молитвами наши храбрые войска сокрушат этого ложного пророка, искусителя, врага Господа и пронесут священный факел истины в самые темные уголки мира.

Руперт поймал себя на том, что кричит вместе с остальными, потрясая кулаками.

Пастор Джон продолжал описывать нового врага, его богохульное учение, одержимость войной, говорил о том, как безумный шейх требует бездумного подчинения, мечтает о мировом господстве и творит зверства против невинных людей. Когда мужчины выслушали военные новости, в которых каждый поворот сюжета разжигал всеобщее ликование или враждебность, пастор призвал их к заключительной молитве.

— …Господи, сделай нас такими же сильными и несгибаемыми, как наши предки, готовыми сражаться за Тебя, пока армия дьявола не будет уничтожена на земле. Мы молим, чтобы наши языки говорили лишь правду и чтобы Ты позволил нам расслышать шепот инакомыслящих, чьи лживые и нечестивые голоса стремятся развратить наши сердца и затуманить глаза в великом крестовом походе. И когда мы услышим их, Господи, пусть это послужит нам напоминанием, что змей-искуситель по-прежнему среди нас и что его нужно размозжить каблуком праведности. Помоги нам искоренить злобный и лживый ропот в наших рядах, Господи, и сделай нас единым народом, стоящим за тебя плечом к плечу. Защити и ободри нашего дорогого президента и отважных бойцов, которые ведут войну с силами зла. Во имя Господа. Аминь.

— Аминь, — произнес Дэниэл, и его голос был неразличим среди десяти тысяч других.

Глава 5

В субботу Мэдлин устроила вечеринку в саду, где угощала сыром дам из Христианского общества садоводов, в котором она состояла. В гости к Рупертам пришли два десятка женщин в возрасте от двадцати до шестидесяти, в одинаковых весенних платьях, и их мужья. Гостьи расположились в шезлонгах на задней террасе, ели висконсинский бри и болтали. Бог знает о чем можно было так долго разговаривать, но они ни на минуту не замолкали. Из динамиков, замаскированных под камни в саду, раздавался мелодичный легкий джаз, и на его фоне женские голоса напоминали Руперту щебетанье птиц.

Мужчины, как бывает обычно, собрались в доме вокруг телеэкрана высотой от пола до потолка, чтобы посмотреть игру «Доджерс». В компании чувствовалась неловкость, потому что гостей не объединяло ничего, кроме общих интересов их жен. Мужчины вяло обсуждали спорт и автомобили, выпивали и были благодарны, что могли убить время за просмотром бейсбола.

«Доджерс» выигрывали у «Пайретс» три — один вверху восьмого иннинга, и Руперт изо всех сил изображал, что увлечен игрой. Его взгляд то и дело скользил к верхнему углу экрана, где ему всегда представлялась скрытая камера. Он и сам не знал, почему ему так казалось. Скорее всего, крошечные наблюдательные устройства были рассеяны по всей поверхности экрана.

Все знали, что экраны оснащены камерами. Они использовались для видеозвонков, а в моделях подороже позволяли телевизору реагировать на жесты. Самые дорогие экраны, как те, что стояли в «Глобнете», следили за направлением взгляда и подсвечивали и увеличивали детали изображения, к которым присматривался зритель.

До Руперта доходили разные слухи об экранах. Поговаривали, что Департамент террора может следить за всем, что человек делает онлайн: какие счета оплачивает и какие телешоу смотрит. Это ни для кого не было секретом. Еще Руперт слышал, что Департамент мог тайно активировать экраны, даже если они были выключены, чтобы наблюдать за людьми в их собственных домах.

Но самым страшным предположением было, что камеры постоянно ведут запись, и Департамент террора хранит все данные в огромном архиве где-то глубоко под землей в пустыне, или на крайнем севере Аляски, или в Аппалачах (каждый, кто хлебнул лишнего и осмелился завести разговор на эту тему, выдвигал свою версию). Если человек привлекал внимание сотрудников Департамента, они могли изучить всю его жизнь, чтобы уличить его в недостатке патриотизма или сочувствии врагу и даже проверить личные разговоры через поиск по ключевым словам.

Никто не знал, на что способен Департамент террора, потому что он действовал под непроницаемым черным щитом национальной безопасности. До граждан доходили лишь редкие слухи и сообщения в новостях: «Департамент террора арестовал группу левых террористов в Сан-Диего». «Левый» обычно означало «латиноамериканец». «Джихадистами» называли выходцев с Ближнего Востока, а «империалистами» китайцев.

Когда «Доджерс» заняли питчерскую горку, в дверь позвонили. Ветряные колокольчики заиграли мотив «Иисус любит всех детей». Мэдлин отказывалась менять мелодию звонка, хотя могла выбрать из тысячи вариантов одним нажатием кнопки. Руперт считал, что за четыре года Иисуса должно затошнить от этой песенки.

Руперт вышел в коридор и увидел через дверное окно Салливана Стоуна. Он радостно махал рукой, как будто его здесь ждали. Руперт пошел открывать. Он был растерян и не мог придумать правдоподобного объяснения, почему Салливан заявился на вечеринку его жены.

Домашняя система Руперта опознала Салливана, и приятный голос сверху объявил: «Салливан Стоун с гостьей Брендивин Хоуп. Мисс Хоуп в Вашем доме впервые. Она малоизвестная артистка. Салливан Стоун — ваш коллега в телекомпании «Глобнет». Оба пришли без приглашения».

Руперт помедлил и закатил глаза перед тем, как распахнуть дверь. Имя Брендивин Хоуп показалось ему смутно знакомым, в основном потому, что оно было чересчур экзотическим даже для артистки. Наверное, это очередная модель-певица-актриса, которые вечно кружили рядом с Салливаном. Все они были соблазнительны и интересовались только собой, а Салли со спокойным безразличием менял их как перчатки. Девушки такого сорта по старой памяти стекались в Лос-Анджелес, потому что некогда он был столицей шоу-бизнеса, хотя давно уступил этот титул Токио и Мумбаю. Департамент террора держал вымирающие киностудии под строгим контролем.

Мужчины в офисе постоянно обсуждали, что Салли знает толк во флирте, именно флирте, потому что никто бы не осмелился без серьезных оснований обвинять кого-то в противозаконном внебрачном сексе. Руперт вообще сомневался, что Салли хоть сколько-нибудь интересовали окружающие его красотки.

Он открыл дверь.

— Дэниэл! — Салли проскользнул в коридор и сунул Руперту бутылку, обернутую коричневой бумагой. Следом за Салли вошла девушка. Она выглядела точь-в-точь, как этого ожидал Руперт: длинные светлые волосы, большие глаза черничного цвета, ярко-красная помада, которую вряд ли одобрили бы дамы из церковного общества Мэдлин. Девушка была в облегающем джинсовом комбинезоне со штанинами, заправленными в высокие кожаные сапоги. Такой стиль удивил Руперта, если это вообще можно было назвать стилем.

Руперт развернул бутылку: «Синьорелло», вино из долины Напа, две тысячи десятого года.

— Ты принес вино? — спросил Руперт.

— Сегодня день вин и Брендивин, — ответил Салли. — Вы знакомы? Она записывает альбом на студии с Хайсако. Это настоящий хит. Ну, будет через месяц.

— Рад познакомиться, Бренди.

— Брендивин, — поправила она Руперта. — Брендивин Хоуп.

— Точно. Какую музыку вы исполняете?

— Раст.

— Это… такой жанр?

— Эй! — взвизгнула она, указывая на Руперта. Он оглянулся, почти уверенный, что сейчас на него бросится бешеная крыса. — Ты же тот парень из новостей? Тебя показывают перед Салли.

— Этим я и знаменит в Лос-Анджелесе и окрестностях, — заявил Руперт. — Я парень, которого показывают перед Салли.

— Ого! Какие новости сегодня?

— Сегодня у меня выходной. По выходным нас подменяет молодежь, по крайней мере пока они не освоятся достаточно, чтобы занять наши места. Пойдемте, я познакомлю вас с женой.

Руперт провел их через гостиную, где несколько мужчин посмотрели в сторону Брендивин и быстро отвернулись к экрану. Руперт бросил вопросительный взгляд на Салли, который появлялся у него дома лишь однажды, на их с Мэдлин новоселье четыре года назад. Салли вытянул вверх указательный палец и поднял брови. Руперт понятия не имел, что это может означать.

Дамы из клуба садоводов болтали, разбившись на небольшие кружки. Они смолкли, когда Руперт привел Салли и Брендивин, и стали разглядывать незнакомую хорошенькую девушку с холодным подозрением.

— Дамы, всем вам знаком Салливан Стоун, если, конечно, вы не отказываетесь смотреть новости, как Мэдлин. — Несколько женщин засмеялись, но немедленно затихли под тяжелыми взглядами остальных. — А это Брендивин Хоуп, восходящая рок-звезда.

— Раст-звезда, — перебила его Брендивин.

— В любом случае, мне тут нашептали, что она гениальный музыкант.

Мэдлин пожала руку Брендивин и улыбнулась, но при взгляде на Руперта ее зрачки сверкнули, как раскаленные угли.

— Приятно познакомиться. Меня зовут Мэдлин. У нас тут как раз вечеринка для своих, мы дегустируем сыр.

— Прошу прощения миссис Руперт, — сказал Салли. — Просто мы проезжали мимо, и я вспомнил, что Руперт говорил, что у вас сегодня вечеринка, а мне, честное слово, очень надо увидеть концовку.

— Концовку? — спросила Мэдлин.

— Мы на два очка впереди, только что начался восьмой иннинг, а у «Пайретс» новый питчер, Маршал, как его там…

— Ладно, ладно, — сказала Мэдлин. — Отправляйтесь в мужскую берлогу, а мы развлечем мисс… Хоуп?

— Брендивин. Брендивин. Брендивин Хоуп.

— А какую музыку вы исполняете?

По дороге к двери Салли прошептал Руперту:

— У тебя есть экран в спальне?

— Да, — ответил Руперт шепотом.

— Куда нам можно пойти?

Руперт подумал: у него был экран в гостиной, в спальне для гостей, маленький экран на кухне.

— Пошли.

Бомльшая часть подвала находилась под землей, пол и стены были выложены холодным гладким камнем. Возможно, камень был искусственным, но на ощупь казался натуральным. Руперт пошарил по стене, чтобы найти выключатель. На потолке зажглись лампочки. Салли закрыл дверь, прежде чем спуститься по ступенькам следом за Рупертом.

— В чем дело, Салли?

— Ты уверен, что здесь безопасно?

— Чего ты боишься? — спросил Руперт.

В ответ Салли лишь молча посмотрел на него.

— Тут есть какие-то устройства для связи?

— Только моя старая мебель из колледжа.

— Послушай, Дэниэл, — зашептал Салли. — Мне нужна твоя помощь, но сначала пообещай, что сохранишь секрет. Серьезный.

— Салли, да что с тобой?

— Пожалуйста, просто послушай, ладно?

Руперт заметил, что Салли весь в поту, его руки дрожали, он затравленно озирался.

— Да ладно, Салли, успокойся. Наверняка все не так плохо.

Салли шумно выдохнул то ли со всхлипом, то ли со смешком.

— Куда уж хуже. Хотя, может, ты и прав, Дэниэл. Давай считать, что прав. Ты мне поможешь?

— Помогу, конечно.