Хью рванулся и, поймав ее за руку, потянул к себе.

— Есть получше способы вселения оптимизма, девочка.

— Нет, Хью, правда нет! Я пришла не...

Когда он поцелуем подавил ее сопротивление, Бетти отдалила от него лицо и по-совиному посмотрела на него сверху вниз. И прошептала:

— У меня совсем нет характера.

— Когда кто-то старается бросить тень на нашу прекрасную дружбу, — произнес Хью, — то, я считаю, это накладывает на нас своего рода дополнительное обязательство укрепить ее как можно быстрее, ты согласна?

— Ваш тезис неоспорим, сэр.

Она ушла в ванную, смыла своей театральный макияж и вернулась в комнату. Сквозь чуть приоткрытые створки жалюзи пробивался розово-серый свет зари. Бетти сбросила свое золотое платье, две полоски нейлона, прозрачные чулки и золотые высокие сандалии, потом распустила черные волосы, они растеклись по плечам, и пришла к нему, даря ему всю свою безмерную любовь и гордясь ею.

Глава 5

В субботу утром Гидж Аллен сообщил по телефону Хью, что одиннадцать часов будет самым подходящим временем для встречи с Элом Марта. Когда к названному часу Хью поднялся на личном лифте Эла в его роскошную квартиру, то застал там с дюжину людей, шатающихся по огромной гостиной. Большинство было озабочено по части виски и водки. Вовсю работал телевизор, но на него никто не обращал внимания. За маленьким электроорганом сидел худощавый усатый негр и наигрывал что-то печальное. Двое жарко спорили о скачках. Рыжеволосая девица доказывала группке людей, проявлявшей некоторый интерес, как долго она может стоять на голове.

Хью, кивая по дороге знакомым, направился к окну, где стоял Эл Марта, разговаривавший со смуглым коренастым человеком в дешевом костюме цвета электрик, в грязной полосатой рубашке и с плечами, усыпанными перхотью. Хью услышал последние слова Эла, сказанные перед тем, как он увидел Хью:

— Марио, я сейчас зря трачу на тебя время. Я не могу дать тебе никакого ответа. Иди, все сделай, приходи снова, выложи на стол результаты — и, быть может, тогда поговорим.

Человечек уныло поплелся прочь, а Эл улыбнулся Хью широкой, ослепительной улыбкой:

— Нечасто приходишь сюда, Хью. Приходи в любое время, тут всегда что-нибудь происходит, всегда можно посмеяться. Ты там внизу слишком усердно пашешь. Расслабляйся иногда. Все балдеют — как здорово у тебя получается. Мы ведь убрали Джерри у тебя из-под ног, так?

— Я это оценил.

— И тебе подкинули деньжат, ты слышал?

— Макс говорил мне, мистер Марта.

— Мистер Марта — это был мой отец. Он давно умер, мир праху его. Если ты не будешь называть меня Элом, то обидишь меня, Хью. Пойдем поищем место потише, где можно услышать собственные мысли.

Он провел Хью через спальню в маленький кабинет. Стены были почти сплошь увешаны фотографиями знаменитостей с прочувствованными дарственными надписями в адрес Эла Марта. Эл уселся в глубокое кресло, одной ногой уперся в край низкого розового столика и начал разговор:

— Садись там, Хью. Ты знаешь, мой мальчик, как мы пустили сейчас дело. У нас самая сильная команда в городе — ты и Макс. Вы здорово сработались, все в восторге от того, как у вас идут дела. Слава Богу, у меня хватает ума не лезть в ваши дела. Все, что я делаю, — это представляю интересы собственников, один из которых я сам. Благодаря тебе я живу здесь все лучше с каждым днем. Я хотел, чтобы ты знал, Хью, что о тебе все здесь очень высокого мнения... Так, а теперь говори, что у тебя.

— Подходящий случай вложить деньги, мистер... то есть Эл. Я не знаю, может быть, ты или кто из партнеров заинтересуется. Это мой старый друг, он остановился у нас. Он попросил меня... поручиться за него.

— Иногда я думаю о том, чтобы вложить деньги во что-нибудь стоящее. О какой сумме идет речь?

— Миллион четыреста. Это должны быть наличные.

Не меняя выражения лица, Эл сказал:

— Пока ты мне не сказал про наличные, я собирался показать тебе на дверь. Но теперь давай медленно и с чувством.

Хью рассказал все, что знал о деле, особо остановился на прошлом Шэннарда. Догадываясь, что будут дотошно наведены все справки, Хью не стал делать ошибку и приуменьшать нынешние трудности Шэннарда.

— У Тэмпла с собой карты, данные, цифры, и он может поговорить с тобой, когда тебе удобно, Эл.

— Первоклассные участки, говоришь. И ты сам там работал...

— Сейчас на островах таких не найдешь, такого размера... Спрос большой.

— Будем считать, с этим ясно. А твоя доля в чем? Проценты с нас? Или будешь иметь с Шэннарда?

— Я вообще ничего не получаю. И не хочу ничего.

— Не любишь деньги?

— Не в этом дело.

— А в чем?

— Просто делаю услугу старому другу, вот и все.

Эл посмотрел на него изучающе и с некоторым удивлением:

— Конечно, конечно, малыш. Мы понимаем друг друга. Завтра у твоего друга будет шанс поговорить. Где-нибудь во второй половине дня. Я знаю кое-каких ребят, которые будут рады послушать его. Но им нужно время, чтобы добраться сюда. Я дам тебе знать, когда это будет. Хочешь поприсутствовать?

— Не особенно.

— Скажи своему другу, что колеса, завертелись, о'кей? А теперь чего бы тебе не пойти повеселиться и попить с ребятами, пока я сделаю пару звонков?

— Как-нибудь в другой раз, Эл. Надо на работу.

— Ты и так вышел на несколько корпусов вперед, мог бы и расслабиться немного, а?

Спустившись вниз, Хью позвонил Тэмплу, но телефон не отвечал. Он положил записку в конверт, опечатал его и оставил в ячейке Тэмпла. Потом у него состоялся долгий и неприятный разговор с Ладори: кое-что сверх счетов. Из-за этого обедал Хью позже обычного. В четыре часа у него появилась возможность сделать перерыв для отдыха, он надел плавки и направился к бассейну.

Высмотрев в море загорающих Бетти, Хью подошел к ней:

— Почему бы тебе не сидеть каждый день на одном и том же месте?

— Я люблю, когда ты за мной охотишься, дорогой, это тебя выводит из равновесия. Я только десять минут как перекусила. Чувствую себя словно выжатый лимон.

— Симпатичный лимон, только небольшие круги под глазами выдают усталость.

— У тебя, похоже, энергия сегодня тоже не очень-то бьет через край, дружок.

— Черт возьми, меня разбудили на заре, и, до того как я снова заснул, что-то было еще. Ты знаешь.

— Нет, не знаю. А что это было?

— А вот если оно и дальше так будет, то нас выселят из дома за дурное поведение.

— Болтун несчастный.

Тут Хью увидел полотенце, расстеленное на траве рядом с ее шезлонгом.

— Ты что, нашла друга? — спросил он, и голос его слегка изменился.

— Твои друзья — мои друзья. Это Тэмпл, он сейчас плавает. А Викки пошла по магазинам. Трезвый он гораздо симпатичнее. Да, а ты все сделал? Говорил с Элом?

— Да. Переговоры назначены на завтра, на вторую половину дня.

Широко улыбаясь, подошел Тэмпл. Наклонив голову, он стучал по ней рукой, стараясь освободиться or воды в ухе.

— Рановато ты появился, Хью. Я только было собрался приятно побеседовать.

— Бетти не станет слушать всяких подозрительных типов из Нассау.

— А это мне решать, кого слушать, джентльмены.

— Ты взял записку, Тэмпл? — спросил Хью.

— Да, спасибо. Сегодня ко мне вернулась моя уверенность.

Хью посмотрел на него. Нет, с этим загорелым человеком, сидящим здесь на высокооплачиваемом солнце с поблескивающими капельками воды на сильных плечах, ничего не случится. Тэмпл Шэннард непобедим.

* * *

Гомер Гэллоуэлл из Форт-Уэрта, штат Техас, прибыл в Лас-Вегас в субботу, в четыре часа дня, на своем «Апачи», пилотируемом рано облысевшим молодым человеком по имени Скотти. Большую часть пути Гомер спал. Скотти чувствовал себя свободнее, когда старик спал. Это было лучше, чем сидеть рядом с ним, не говоря ни слова, уставившись прямо вперед, не отводя глаз ни вниз, ни в сторону.

За четыре года работы в «Гэллоуэлл компани» он только второй раз вез самого старика и первый — его одного в этом самолетике. Шеф-пилот Паркер дал Скотти подробные наставления: «Лети, как по учебнику, парень. Делай все так, будто рядом с тобой сидит инструктор. При посадке все маневры выполняй, словно пилотируешь пассажирский авиалайнер на семьдесят мест, и у тебя не будет проблем. Не говори ни слова, если нет нужды. Богом заклинаю, не помогай ему подниматься или выходить из самолета. Если он что говорит тебе, отвечай как можно короче и быстро. Когда что приказывает, слушай так, чтобы ничего не упустить».

— Тебя послушать, грубоват он, Джо, — заметил тогда Скотти.

— Еще как, парень. У него этих миллионов долларов вчетверо больше, чем тебе лет, и получил он их не через примерное поведение, это наверняка. Это старая ящерица, греющаяся на солнышке и размышляющая, что бы этакое выкинуть. Мимо него не пролетит, не проползет ничего — схватит, не промахнется. Он крепкий и проворный, тоже как ящерица.

— Зачем ему в Вегас? — спросил Скотти.

— А я откуда знаю? Может, он ему принадлежит. Он может владеть целым городом, а никто и знать не будет. Он платит нужным людям в четыре раза больше, чем нам с тобой, только за то, чтобы его имя не попало в газеты. Не попало, Скотти! Так что ты возьми на себя только пилотирование, а он уж пускай сам думает, что потерял в Вегасе.

Сейчас, когда они летели над горами, Скотти думал, как мало этот старик напоминает традиционный образ техасского богача. Он был худощав, довольно высок. Похоже, в молодости этот человек обладал немалой физической силой, с годами мускулы ужались, но осталась прочная жилистость. Одет он был в немодную тройку черного цвета с золотой цепочкой от часов, носил очки в белой металлической оправе, удобно покоившиеся на горбинке носа. На старике были черные ботинки с круглыми носами, дешевый яркий галстук, замусоленный в районе узла от многократных завязываний, и черная традиционная шляпа, какие носят на ранчо, поношенная и запыленная. Суровое, худощавое, изрезанное складками и обветренное лицо выдавало в нем человека, который в первой половине своей жизни много спал на земле. Руки, загрубевшие от прежних трудов, в шрамах, с красноватыми костяшками пальцев, лежали на коленях и казались великоватыми для него.

«Увидишь такого на автобусной станции, — думал Скотти, — примешь за рабочего ранчо, у которого выходной день. Никогда не возникнет мысли о нефти и участках земли, по которым он, может, сам никогда и не проезжал, обо всем другом, что, говорят, у него есть — газетах, радио— и телекомпаниях, химических заводах, буровых в Мексиканском заливе. Ну никогда не догадаешься по внешнему виду этого старого сукина сына».

Скотти слышал, что он раз был женат, но жена через год заболела, мучилась целых двенадцать лет и умерла, и больше он не женился. Говорили, если кто его обидит, он будет выжидать удобный момент, а потом сотрет в порошок. Старик живет силой и властью. Ест, пьет и купается в них. Обычно ездит со своей свитой — поклоны, «йес, сэр», бумажки подносят. Рассказывали, у него даже был сенатор, которого он выдрессировал, как собачонку. Но иногда, как в этот раз, он ездит один...

Скотти связался с диспетчерской, выждал время до разворота, вышел на посадочную прямую и посадил самолет, потом подрулил его туда, куда ему указали.

Старик бодро соскочил на землю, и Скотти протянул ему обшарпанный угловатый чемодан.

— Проверь самолет как следует, заправь и поставь, куда тебе удобно, Скотт. Я буду в «Камеруне». Найди себе отель, сообщи название и номер в «Камерун», чтобы они положили это в мою ячейку. Когда мне понадобится, я смогу отыскать тебя. До пяти часов сиди каждый день где-нибудь поблизости от своего номера, а после делай что вздумается, по темноте все равно не полетим. Только не перебирай слишком, на следующий день чтобы готов был лететь. — Из внутреннего кармана пиджака старик достал длинное черное портмоне и дал Скотти двести долларов. — Бензин отнесешь на счет компании, а это тебе на развлечения, только чтобы держал рот закрытым и летел хорошо и ровно.

Когда Скотти открыл рот, чтобы поблагодарить, старик был уже в пятнадцати футах от него, таща тяжелый чемодан без видимых усилий и держа направление на стоянку такси возле аэропорта.

Подъезжая к «Камеруну», Гомер Гэллоуэлл ощутил сильное возбуждение, чему сам весьма удивился. Нечто подобное в последний раз было с ним много, слишком много лет назад. Сейчас он возвращался в эту отполированную, начищенную машину, которая лишила его двухсот тысяч долларов в последний приезд сюда. Тогда он оказался здесь, потому что Вегас был избран как нейтральное поле для проведения деловых переговоров. Казино его не привлекало. Но неожиданно у него оказалось лишнее время, и он заинтересовался механизмом деятельности той части казино, где играли в крэпс. Он с презрением наблюдал, как взмокшие идиоты расстаются со своими деньгами. В какой-то момент Гомеру показалось, что он увидел, как можно выиграть, попытался — и потерпел унизительное поражение. Удар по своей гордости он переживал куда болезненнее, чем по кошельку.

И вот он вернулся, подготовленный к «лабораторным экспериментам» методами, которые сделали его всемогущим человеком. Самое приятное всегда заключалось для него в том, что он повергает чью-то систему. Впервые шансы для этого у него появились много лет назад. Время от времени кто-нибудь вставал на его пути, но он знал, как распорядиться властью и силой «на своей территории», и поражение тех людей было настолько неизбежным, что часто Гомер не испытывал ни малейшей радости от победы. Но были, были времена, когда он обыгрывал других в их собственные, любимые игры, и память до сих пор сохраняла ощущение сладости тех побед. И вот сейчас предоставляется почти детская возможность испытать то же чувство.

Он знал, что в «Камеруне» будут очень рады видеть, что такая дорогая овца пришла к ним на повторную стрижку. И у них не было никаких оснований опасаться, что на сей раз все будет несколько иначе. Возможно, они считают это старческой причудой. Может быть, так и есть. И повторный визит — лишнее тому подтверждение. Так Гомер Гэллоуэлл рассуждал сам с собой.

Но есть некоторые вещи, которых они не могут знать. Они не могут знать, что он поставил стол для крэпса на старом ранчо к югу от Далласа и потратил несколько сот часов на изучение методов игры, а потом пригласил молодого талантливого математика из галфпортской группы. Молодой человек воспринял идею Гомера со всей серьезностью и даже загорелся ею и принялся за работу. Он составил всевозможные сочетания цифр, просчитал все на компьютере в Галфпорте и принес результаты на ранчо.

Проблема заключалась в том, чтобы отыскать наиболее вероятный путь к выигрышу трехсот тысяч долларов при наименьшей вероятности проигрыша. Все системы удвоения, кроме одной, были отброшены, а оставшаяся сработала бы только в том случае, если бы Гомер Гэллоуэлл добился щедрого потолка ставок. Но после длительного изучения и эта система была отвергнута, критическим фактором было легко доказуемое допущение, что, чем больше ставок делает игрок, тем у игорного дома больше вероятность выигрыша. И вот терпеливые, но озадаченные работники ранчо, которые начали было спрашивать себя, не выживает ли старик из ума, часами бросали кубики. Одновременно шла тайная охота за мнениями профессиональных игроков. Заключительный план оказался оптимальным сочетанием чистой высшей математики и предрассудков прожженных игроков.

Этот план наилучшим образом отвечал чаяниям Гэллоуэлла. Дальше многое зависело от него самого. Он был уверен, что ни в коем случае не отклонится от плана. Но могло статься и так, что, несмотря на все планы и предосторожности, казино вновь без труда отберет у него деньги, как и в прошлый раз. Эта вероятность придавала особый оттенок предвкушению игры. С этой мыслью Гомер Гэллоуэлл и выходил из такси, остановившегося под огромным навесом у входа в отель. За последнее десятилетие он устал от дел, исход которых предрешен.

Оформление шло скучно и буднично — до того момента, как он подписал регистрационную карту, и тогда все зашевелилось и забегало в ужасающей спешке: йес, сэр, мистер Гэллоуэлл, сэр, ваш люкс готов, сэр, пожалуйста, сюда, сэр.

Простор и роскошь номера изумили его. Если бы он сам выбирал, то взял бы самый маленький, самый дешевый номер в отеле. И дело тут не столько в бережливости, сколько в его безразличии к тому, где жить. Ему нужны крыша, постель, туалет, ванна, умывальник, кресло и окно. Все остальное излишне.

Он удивился и кучке серебряных долларов. Записка с приветствием была подписана Максом Хейнсом. Гэллоуэлл помнил его. Парень походил на старую обезьяну. «Небось лучше меня для него человека не было в прошлом году. Вот и подкармливает, чтобы еще раз подоить».

Гэллоуэлл скормил игровому автомату, стоявшему возле двери в спальню, три доллара и получил обратно десять. На этом его интерес закончился. Выигрыш не стоил усилий, приложенных к ручке, и утомительного слежения за вращением разноцветного колеса.

С дотошной аккуратностью пожилого человека Гэллоуэлл распаковался, сполоснулся и пошел в казино. Боковой карман пиджака оттягивался под тяжестью серебряных долларов, которые он забрал с собой. Он направился прямо к столу, к тому самому столу, где оставил двести тысяч, и начал играть — так, без интереса, ставя по доллару и проигрывая несколько чаще, чем выигрывая. Он ждал Макса Хейнса и был уверен, что ожидание не будет долгим.

— Добро пожаловать, с возвращением, мистер Гэллоуэлл, — раздался голос Макса.

Гэллоуэлл обернулся и протянул руку приземистому лысому человеку.

— Как ты, Хейнс?

— Прекрасно, сэр, просто прекрасно. Хотите попытаться еще раз?

— Не решил. Думаю, может, по доллару в этот раз. И тогда твои ребята ничего с меня не получат.

— Думаете, и в этот раз удача отвернется от вас, как тогда?

— Может. Очень может. Думаю, мне не будет интереса, если не сделать все чуть иначе.

— Что вы имеете в виду?

— Есть где поговорить?

Макс Хейнс проводил техасца в свой кабинет, небольшую темную комнату с яркой лампой прямо над столом.

— Могу ли я предложить что-нибудь выпить, мистер Гэллоуэлл?

— Бурбон и ключевой водички горло прополоснуть. — Гомер подождал, пока Хейнс сделает заказ и повесит трубку. — Нет, я как следует подумал и решил поиграть с однодолларовыми ставками. Я давно уже понял, что, играя в чужую игру, не разбогатеешь.

— Некоторым удается, мистер Гэллоуэлл, некоторым удается.