Помоги проекту - поделись книгой:
Женщина не ответила.
Продолжая улыбаться, Судзуки поправил левой рукой шашку и сказал почти нежно:
— Ваша мужа — бурсука. Большевика. Она уходи туда, — он показал рукой на реку, — она дум-дум наша ниппона.
— Что вам надо? — спросила женщина.
— Чито моя надо? Моя надо: твоя уходи-уходи. Наша бурсука не надо, — сказал Судзуки.
Ему было весело: если он захочет, он может арестовать эту русскую женщину со злыми глазами; захочет — может сжечь жилище; захочет — может выполнить в точности приказ командования — выселить из квартир все семьи матросов, ушедших на кораблях по реке или сбежавших в тайгу, в партизанские отряды.
— Никуда я не уйду, — ответила женщина, загораживая вход своим телом, широко расставляя руки. — Куда я пойду?
— Куда? — приятно улыбаясь, спросил капитан. — Ваша мужа знала, куда уходи. И вы, пожалуйста, уходи-уходи.
Он отошел назад и сказал солдатам:
— Выбросите немножечко имущество и заколотите двери.
Солдаты отправились выполнять приказание. Они схватили женщину за руки, оттянули ее от двери и вошли в дом. Один из солдат взял за руку игравшего на полу пятилетнего парнишку и подвел его к женщине. Из дверей вылетел табурет, описал дугу в воздухе и грохнулся на землю. За ним пролетела перина, за периною упали в грязь тощие разноцветные подушки.
— Нет на вас, ироды, управы, — сказала женщина, прижимая к себе мальчика. Мальчуган смотрел на происходящее широко раскрытыми, умными, не детскими глазами.
Солдаты вышли, вынося с собой ходики, кастрюли, корыто. Все это они сложили на землю. Они вынули из карманов молотки и гвозди и деловито забили двери и окна. Капитан Судзуки смотрел на все это и улыбался.
Когда все было кончено, он снова поглядел в блокнот и пошел дальше. Пройдя несколько шагов, он подошел к другой халупе и постучал. Никто не откликнулся на стук. Тогда солдаты, по знаку капитана, взломали дверь. Они выкинули в грязь тюфяки, керосинку, подушку, несколько женских платьев и полушубок.
Они забили дверь и окна досками. Потом все пошли дальше. По знаку капитана Судзуки, солдаты снова остановились.
Капитан постучал в окно.
— Ваша брата — бурсука, большевика, — сказал капитан Судзуки Павке, так же вежливо улыбаясь, как если бы говорил со взрослым. — Ваша уходи-уходи, фанза закрывай.
— Это куда же уходить? — спросил Павка.
Солдат, оттолкнув его, вошел в халупу. Павка юркнул за ним. За Павкой вошли еще два солдата. Один из них выкинул табурет и стол. Другой взял с печурки горячий котелок с кипевшей ухой и, обжигаясь, понес его к двери. Третий подошел к Глаше, сидевшей на койке, и, словно не замечая девочку, выдернул из-под нее тюфяк. Глаша свалилась на пол, ушиблась, но сейчас же вскочила с горящими глазами. Она готова была кинуться на солдата. Павка стал перед нею и сказал солдату:
— Не тронь ее. Это сестра моя, понимаешь? Сестра. Мы сами уйдем. Идем, Глашка.
Он собрал свои четырнадцать драгоценных пиратских выпусков и передал Глаше. Он снял со стены гитару, взял Глашу за руку, и они вышли на улицу. Судзуки стоял против них, опираясь на шашку. Он курил папиросу и улыбался. Солдаты стали забивать досками окна.
«Словно гроб заколачивают, — подумал Павка. — Ну, чего, дурак, улыбаешься? — мысленно сказал он офицеру. — Чего ж тут смешного? Тебя бы так с квартиры выгоняли, небось бы не улыбался».
Он взял аккорд на гитаре. Взял другой аккорд и гордо прошел мимо офицера. Он не оборачивался, и Глаша не оборачивалась, но оба они чувствовали, что офицер с удивлением смотрит им вслед.
— Куда же мы пойдем теперь, Павка? — спросила Глаша. Она крепко прижалась к его руке.
— В город, к Анне и к Варе, — сказал Павка.
Прощай спокойная жизнь, прощай веселые игры с друзьями, прощай! Он почувствовал себя настоящим мужчиной, совсем взрослым, хозяином семьи. Теперь Глашка целиком от него зависит, она больше не посмеет дразниться.
Они прошли последние флигели казарм, старую флотскую церковь и вышли на дорогу. Дорога вилась сопками в большой город.
В осеннем тумане вдали синела река. По дороге строем шли белогвардейские солдаты. Они пели:
Песня была явно неподходящая: ведь белогвардейские солдаты воевали не за Россию, а за японцев.
Но «за Японию святую» нельзя было петь: никак не укладывалось в размер стиха.
Павка прибавил шагу. Глаша с трудом поспевала за ним. Далеко впереди зачернели городские постройки.
«Часа три пройдем », подумал Павка.
Солдаты засмеялись и что-то крикнули им вслед. Но ребята даже не обернулись.
Глава третья
В ГОРОДЕ
Город встретил ребят неприветливо. Улицы города были пустынны. Собаки лаяли из подворотен на проходящих белогвардейских и японских солдат. Ребята прошли мимо большой белой тюрьмы, мимо поселка розовых, зеленых, голубых и оранжевых домиков, спускавшихся к самому Амуру, и очутились на широком бесконечном проспекте, то сбегавшем вниз, то снова поднимавшемся высоко на сопку.
Сколько раз Павка ходил в город с братом. Они гуляли по широким городским улицам, и все прохожие оборачивались на бравого матроса. Павка этим очень гордился. Брат покупал ему леденцов и семечек. Вечером они заходили в кинематограф и оба с одинаковым восторгом смотрели, как на экране на протяжении десяти частей люди прыгали на полном ходу с поездов, стреляли из револьверов и дрались не иначе, как боксом.
Дорого бы дал Павка, чтобы брат был сейчас здесь, с ними! Но Петр был далеко, и Павка не знал даже, жив он или нет.
— Куда ж мы пойдем? — спросила Глаша. Она в первый раз была в большом городе.
— Куда пойдем? — переспросил Павка. — К Анне и к Варе.
— А как же мы их найдем? У тебя адрес есть?
— Адреса нету. Да ведь Анна у фельдшера живет. Скажите, пожалуйста, — обратился он к робкому прохожему, пробиравшемуся сторонкой. — Где тут живет фельдшер?
— Да вот на этой улице, в доме номер пятнадцать.
И прохожий заковылял дальше.
Ребята стояли у дома номер двадцать три. Павка поддернул гитару и взял Глашу за руку.
— Вот видишь? Идем.
Он смотрел на номерные фонари двухэтажных деревянных домов. Двадцать один, девятнадцать, семнадцать. А вот и пятнадцатый номер.
Павка храбро поднялся на крыльцо и постучал. Кто-то подошел к двери и спросил:
— Кого надо?
— Фельдшера! — ответил Павка.
— Фельдшера? Фельдшер помер месяц назад, — сказал тот же голос.
— Послушайте! — воскликнул Павка. — А вы не знаете, где еще живет какой-нибудь фельдшер?
— Владивостокская, восемнадцать.
— Владивостокская, восемнадцать, — повторил Павка. — Не забыть бы: Владивостокская, восемнадцать.
У какого-то кучера, спавшего на козлах, Павка спросил, где Владивостокская улица. Кучер спросонья не сразу понял мальчика, долго кряхтел, потом еще дольше что-то рассказывал пьяным голосом и тыкал кнутом то в одну, то в другую сторону. Павка старался понять, но понимал очень мало. Наконец кучер захрапел.
— Пойдем, Глашка, — сказал Павка.
— Я устала-а, — протянула Глаша.
— Идем, идем, нечего! — прикрикнул на нее Павка и взял в руку ее похолодевшие пальчики. Глаша поплелась за ним.
Они долго искали Владивостокскую улицу. Еще дольше искали восемнадцатый номер. Можно было подумать, что эту улицу нумеровал сумасшедший. Третий номер был рядом с восемьдесят седьмым, а восьмой — с шестьдесят четвертым. Наконец восемнадцатый номер был найден. Это был одноэтажный дом, выкрашенный оранжевой краской, с тремя большими, чем-то завешенными изнутри окнами. Возле дома стоял фонарь. Под фонарем была свалена огромная куча мусора. В мусоре, рыча и грызясь, рылось несколько облезлых собак.
Павка подошел к воротам и постучал в калитку. В доме было тихо. Павка постучал еще раз, чуть громче. Кто-то зашевелился в доме, закашлял, но не вышел к воротам. Павка застучал изо всей силы. Из соседней калитки выглянуло женское лицо.
— Вам кого? — спросила женщина.
— Фельдшера.
— Фельдшера забрали солдаты, — сказала женщина, — увели в «вагон смерти». А вам зачем фельдшер?
— Нам не фельдшера надо, — сказал Павка, — у него прислуга есть, Анна.
— Не Анна, а Прасковья. Старуха у него. Слыхали — кашляет?..
— А вы не знаете, где живет еще фельдшер? — спросил с отчаянием Павка.
— Фельдшеров много, — сказала женщина, с сожалением глядя на Павку. — А вы что же, фамилии его не знаете?
— Не знаем, — признался Павка. Он почувствовал себя очень глупым.
— А это — сестренка ваша? — полюбопытствовала женщина, взглянув на Глашу. — Ишь до чего худенькая.
— Да, да, сестренка, — ответил Павка. — Так где же живет еще фельдшер?
— Заходьте в семьдесят седьмой нумер, — подумав, сказала женщина. — А только у того фельдшера жена и две дочери, а прислуги нету. Или на Амурскую улицу в номер двадцать девятый. У того, кажется, прислуга есть. Как ты сказал зовут-то ее? Анна? Нет, у того — Фекла. Одноглазая, рябая. Ну, тогда зайди на Матросскую, в нумер шестой...
Вдруг женщина, не договорив, захлопнула калитку. По улице шли белогвардейские солдаты.
В номере шестом на Матросской улице оказалась другая Анна — старая, с пучками седых волос на подбородке. Павка совсем огорчился.
На город спустилась тьма. Поздно вечером усталые ребята выбрались на высокий берег Амура. Деревянная лестница, освещенная редкими фонарями, сбегала вниз, к черной реке. В темноте глубоко внизу горели огоньки баканов, у пристаней светились пароходные огни, а подальше висели высоко над рекой огни железнодорожного моста. По освещенному бульвару гуляли нарядные женщины с белогвардейскими офицерами. Они смеялись каким-то неестественным смехом, словно их щекотали.
Павка и Глаша стали искать уголок, где потемнее. Они с удивлением разглядывали встречавшихся им офицеров, важных, веселых. Коротенький японский офицер привлек их внимание. Он шел медленно, волоча за собой по земле шашку. Все с ним здоровались, и он отвечал на поклоны еле заметно и важно. Глаза у него были раскосые, лицо желтое, как оберточная бумага.
— Павка, — дернула мальчика Глаша, — гляди. Ведь это Никашка!
— Врешь! — сказал Павка. — Какой же это Никашка? Гляди, этот какой важный, в военном мундире.
— А я тебе говорю, что Никашка!
Павка догнал офицера.
— Никашка! — крикнул он.
Офицер посмотрел на Павку, не сказал ни слова и пошел дальше. Шашка его чертила на песке длинный след.
— Ну вот видишь, — сказал Павка, возвращаясь. — Какой же это Никашка?
Стало совсем темно. Прохожих было все меньше и меньше.
Наступила ночь.
— Что же нам делать, Павка? Пойдем на базу к дяде Остапу, — сказала Глаша.
— Погоди, Глаша. Итти далеко, усталая ты. Может, завтра найдем Варю, — ответил Павка.
Он вынул из кармана корку черствого хлеба, и ребята поужинали.
Поздно ночью ребята легли спать на скамейке над обрывом. С реки полз ядовитый, сырой туман. Было очень холодно, и Павка, сняв с себя бушлат, надел его внакидку и прикрыл полой Глашу.
Разбудил их холодный, осенний рассвет. Амур бушевал. На пристани гудели пароходы. Откуда-то издалека доносился колокольный звон. Глаша протерла глаза грязными ладошками и сказала:
— Как хорошо я спала! А потом холодно стало. Ой, Павка, до чего есть хочется!
Тут Павка тоже почувствовал, что у него в животе заурчало. Как хорошо бы сейчас съесть кусок хлеба, селедку с горячей картошкой, выпить кислого молока!..
Но есть было нечего. Денег у ребят не было.
— Придется потерпеть! — сказал он. — Сегодня непременно найдем Анну и Варю. То-то поедим!
— Ты найдешь, как же! — сказала Глаша. — Ты искать не умеешь.
— Это я искать не умею? — рассердился Павка. — Ах, ты... — Он хотел выругаться, но сказал: — Идем, я тебе покажу, как я искать не умею!.. Мы станем доктора искать, доктора найти легче.
Но фамилии доктора, у которого служит в горничных Варя, Павка тоже не знал.
Докторов в городе было много. На дверях деревянных домиков висели начищенные медные дощечки, на дощечках чернели надписи: «Доктор Скопидомский. Внутренние болезни», или: «Доктор Зиссерман. Удаляю зубы без боли», или: «Доктор Абессаломов. Ухо, горло и нос».
Поделиться книгой: