Тополь стремительный (сборник)

Иван Тарасович вышел из зала заседаний окрыленный. Ему хотелось как можно скорее ехать на село, чтобы с каждым человеком поговорить о лесах, каждому передать свой энтузиазм. И он не утерпел, чтобы тут же, у ворот обкома, не сказать сторожу:

— Удивляюсь на тебя, батька! Сидишь целый день у ворот, целый день пыль глотаешь. Что бы тебе садик посадить? И тень, и зелень, и воздух хороший.

— Да я уж стар, милок! — отмахнулся сторож. — Не доживу, чтобы выросли.

И тогда Кондратенков сказал, присаживаясь на скамейку:

— Это верно: медленно растут деревья. Вот я как раз и хочу ускорить это дело. И если бы ты, старик, и старики всей нашей страны помогали мне…

А полчаса спустя он уже стоял на трибуне в Доме пионеров и, глядя в темный зал, где видны были только блестящие глаза, говорил с увлечением:

— Вы, ребята — большинство из вас, — родились в степи и по-настоящему не знаете, что такое лес. А лес, должен вам сказать, интереснейшая вещь, и не только для урожая, не только для климата, но и для вас — молодежи. Вы ходили когда-нибудь за грибами? Нет, конечно. А встречали вы настоящий малинник, где ягоды можно обирать горстями? А случалось вам быть в лесу на охоте или проводить военную игру, или путешествовать по компасу в чаще, или просто играть в прятки за стволами?.. Я слышу, вы смеетесь. Вы думаете: "Когда лес вырастет, нам будет не до пряток". Согласен с вами: лес растет недопустимо медленно, не по нашим темпам. Надо искать и создавать новые деревья, чтобы они росли быстрее вас, чтобы вам не приходилось их дожидаться. А вы хотите мне помочь? Хотите? Только нужно работать по-взрослому, всерьез, не бросать, если наскучит. Помнится, лет тридцать пять тому назад, когда я учился в приходской школе, мне очень хотелось поскорее стать большим и принять участие в настоящем деле. Правда, тогда, до революции, нелегко было найти настоящее дело. А у вас таких возможностей непочатый край.

"Главное, чтобы люди с душой взялись" — в этом Кондратенков был убежден. И у каждого встречного он искал путей к этой самой "душе", которую так нужно было зажечь.

Конечно, это не всегда удавалось. Вот, например, в одном лесничестве в Воронежской области, после двухчасовового разговора о гнездовых посадках, директор питомника, усталый и обрюзгший человек с аккуратно подстриженной, холеной бородкой, уверенно возразил:

— Для того чтобы ниспровергнуть законы науки, нужны убедительные эксперименты. Где они? Покажите мне взрослые деревья, выросшие в гнезде.

Директор был убежден, что он сразил приезжего. "Покажите мне взрослые деревья" — разговор откладывался на ближайшие десять лет. Но Кондратенков через голову скеп; иха обратился к лесникам:

— А что, деды, разве в вашем лесу нет такого места, где желуди осыпались, проросли сами собой и молодняк не пропалывался?

И, конечно, лесники вспомнили. Хотя лес содержался в образцовом порядке и от дерева до дерева было не меньше полутора метров, но в сорок втором году, когда близко был враг, на седьмой просеке не закончили расчистку, и там выросли безнадзорные дубы.

Час спустя Кондратенков уже стоял на седьмой просеке, где в рост человека поднималась дружная поросль молодых дубков, а директор, пряча в землю глаза, неуверенно говорил:

— Безусловно, это наглядно, но все-таки мы не можем в этом году. У нас этот вопрос не включен в план научных работ.

Очевидно, бумажную душу этого человека можно было пронять только казенной бумагой.

И снова шли выступления, и споры, и доклады, и горы писем, требовавших ответа, и снова беседы, и снова объяснения… А маленький Андрюша, наслушавшись разговоров о росте деревьев, вызвал скандал в детском доме, обругав приятеля "клеточным тургором". Слово было непонятное и потому казалось очень обидным. Андрюша и сам не знал, что это такое. Просто он недавно выучился чисто выговаривать букву "р", и ему очень понравилось звучное слово: "тургор"(Тургор — внутреннее давление клеточного сока. От него зависит упругость тканей, рост клеток и движения растений, например закрывание листьев у мимозы.).

Вернувшись в Москву, Кондратенков разослал самым надежным корреспондентам семена быстрорастущих пород, известных ранее и недавно выведенных: тополя канадского, лиственницы, белой акации, тополя быстрорастущего. А сам приступил к организации двух питомников: одного — под Москвой, а другого-на левом берегу реки Урала. Это было очень трудное время в жизни Ивана Тарасовича. Трудное потому, что нужно было продолжать работу с прежним напором, а показывать было нечего. И все чаще в коридорах министерства, посмеиваясь, останавливали Кондратенкова недоброжелатели — нашлись и такие среди учрежденческих агрономов. Это были ученые от канцелярии, люди, гордые своим дипломом, но, кроме диплома, не имевшие за душой ничего и крайне оскорбленные тем, что Кондратенков вводит в "священную науку" "неграмотных, — как они выражались, огородников и дровосеков".

— Ну, как у вас дела, дорогой Иван Тарасович? — говорили они с мнимой предупредительностью. — Всё упорствуете? Ну, ну… А вы слыхали последний доклад профессора Рогова? Любопытно у него получается.

Действительно, работа Рогова продвигалась вперед, и, честно говоря, даже гораздо быстрее, чем предполагал Кондратенков. Иннокентий Николаевич успешно провел свою индийскую экспедицию, привез семена шестнадцати пород гигантских быстрорастущих бамбуков, в том числе трех видов, еще никем не описанных, и очень удачно акклиматизировал их на отведенной ему опытной даче в Колхиде.

В эту пору в печати частенько появлялись статьи Рогова, главным образом о росте экзотов (то-есть чужеземных растений), написанные характерным для профессора спокойным, несколько старомодным стилем с периодами ка полторы страницы. Затем в "Известиях Академии наук" было напечатано пространное сообщение о гибридах бамбука: профессор Рогов скрестил цейлонских гигантов с малорослым курильским бамбуком и получил удачное сочетание — быстрорастущую, крупную и выносливую породу.

А что мог противопоставить этому Кондратенков? Он терпеливо объяснял, что ждет успеха в конце будущего года, что лесопосадки только разворачиваются; нужно, чтобы деревья тронулись в рост, и тогда уже выбирать из них лучшие, те, которые могут служить материалом для выведения быстрорастущих пород. Это были разумные рассуждения, но все-таки только рассуждения, только обещания. И многие пожимали плечами, а другие посмеивались.

— Неудачный партизанский набег на науку! — язвили они.

Можно представить себе, как обрадовался Иван Тарасович телефонному звонку Жолудева, того самого инструктора ЦК партии, который присутствовал на памятном совещании в министерстве. Оказывается, в ЦК следили за работой Кондратенкова, интересовались подробностями.

— А на шушуканье, — сказал Жолудев, — вы не обращайте внимания. Делайте свор дело. Мы вам доверяем и поддерживаем вас. Сострить можно по любому поводу — и за и против. Но это всё слова. А вы на их слова — фактами, фактами…

Неожиданно быстрый успех принесла Кондратенкову Дуся Голубцова.

В сущности, Дусю Голубцову надо было бы называть Авдотьей Ильиничной — в ту пору ей исполнилось тридцать пять лет. Она была уже директором МТС и матерью двух детей, но все-таки вся страна называла ее уменьшительным именем, как бы в память о тех годах, когда впервые прославилась упрямая и настойчивая девушка Дуся, во что бы то ни стало решившая стать трактористкой.

Мы уже забыли то время, когда трактор в селе был еще новинкой, а женщина на тракторе — чем-то сверхъестественным. Сейчас смешно говорить об этом, но когда Дуся впервые выехала в поле, старики прогнали ее камнями. "Не дадим бабе портить пашню!" кричали они.

Затем Дуся получила признание, которое ждет в нашей стране людей, любящих труд. Когда ее бригада вышла на одно из первых мест в Советском Союзе, девушку пригласили в Москву. Ей выпало счастье побывать в Кремле и говорить с великим вождем народов.

— Вы хорошо поработали, — сказал ей Иосиф Виссарионович.

И гордая, счастливая Дуся дала ему слово работать еще лучше. С той поры из года в год она регулярно повышала выработку, всякий раз перевыполняя свои обязательства.

За Дусей прочие установилась репутация человека, который может все. Она понимала свое дело, верила в труд, в людей и в себя, и в этом был секрет ее успеха. Сто раз она повышала свою выработку и всегда знала, что можно найти способ превзойти себя в сто первый раз. Дусю звали в отстающие МТС налаживать работу. Она приезжала и действительно налаживала. А местные горе-работники, видя, что дело пошло, только разводили руками.

Кондратенков заехал на МТС Голубцовой мимоходом, уже в самом конце своего путешествия. Он застал директора в диспетчерской. Радист принимал сводки из тракторных бригад, а Голубцова отмечала на карте вспаханные участки и время от времени, подходя к микрофону, отрывисто спрашивала:

— А почему у вас горючее на исходе? Когда брали? А где вторая бочка?

Наконец перекличка закончилась. Голубцова обернулась к приезжему.

— Слушаю вас, — сказала она.

Иван Тарасович начал с самого начала — с государственного плана полезащитных полос. Но в ту же минуту в диспетчерскую ворвался гидротехник, мгновенно завалил стол чертежами, и Голубцова с просветлевшим лицом увлеклась разговором о сваях, копрах, шлюзах и водосливе.

— Но чтобы в каждом доме был свет, чтобы школьники глаза не портили, говорила она.

А техник, шумный, многословный, сам похожий на бурную речку, сыпал в ответ скороговоркой:

— Главное дело — проводка, Авдотья Ильинишна… С монтерами туго, Авдотья Ильинишна… Бели бы вы, Авдотья Ильинишна, сами съездили в район, Авдотья Ильинишна…

Потом приходил кладовщик, доказывал, что необходим новый навес; председатель соседнего колхоза жаловался, что ему мелко пашут ("Проверим", сказала Голубцова), а другой просил, чтобы Дуся похлопотала о грузовой машине.

— Ты, Дуся, у нас депутат, ты государственный человек, — говорил он, — ты все можешь.

Затем прибежала какая-то шустрая девчонка в голубом комбинезоне и пригласила директора на свадьбу.

— А ты до зимы не подождешь? — хмуро спросила Голубцова.

Девушку сменил агроном. Он только что объехал поля и был недоволен:

— Сколько лет говорим, что надо вести борозду поперек склона, и до сих пор встречаются некоторые…

— Хорошо, — сказала Голубцова, и в голосе ее прозвучала угроза, — хорошо, это в последний раз. Я сама прослежу… Так я слушаю, — обратилась она к Кондратенкову, когда агроном ушел.

Иван Тарасович понял, что нужно быть кратким.

— Сижу я у тебя больше часу, — сказал он. — Приходят разные люди, с разными делами, но все это направлено к одному: высокий урожай. И каждый колхозник, и каждый тракторист твоей МТС, и ты сама все минуты своей жизни посвятили урожаю. Но вот если подует из-за Волги суховей, четверть посевов за здорово живешь вылетает на ветер. Из четырех гектаров пропадает один, из четырех месяцев страдной поры целый месяц напрасного труда…

— А… понимаю, — заметила Голубцова небрежно. — Ты будешь говорить мне о лесопосадках. Не беспокойся, наш район выполняет государственные задания среди первых. Мы посадили защитные полосы еще в прошлом году, и столько, что тебе за месяц не обойти.

— Об этом я и говорю! — подхватил Кондратенков. — У меня две ноги, и я не могу обойти все посадки. У меня два глаза, я не могу осмотреть все саженцы. А осмотреть мне нужно, чтобы из сотен миллионов ростков отобрать самые быстрорастущие. И вот я хочу, чтобы вы, сажавшие леса, следили за ними, чтобы вы, колхозники и трактористы, помогли мне, ученому, вывести для вас лучшие сорта. Я считаю, что каждый колхозник должен быть селекционером, научным работником на своем участке.

— Каждый колхозник-селекционером… — задумчиво повторила Голубцова: ей, видимо, понравилась эта мысль.

— Именно так, — продолжал Кондратенков. — Во всякой работе есть три стадии: все мы начинаем ремесленниками; потом, когда приходят знания, мы становимся специалистами в своем деле, мастерами; а когда к знаниям прибавляются опыт и творческий огонек, мастерство перерастает в искусство. И, по-моему, это зависит от человека, а не от профессии. Можно быть ремесленником на сцене и художником на тракторе.

Дуся схватила Кондратенкова за руку. Ее суровое лицо разрумянилось.

— Ты знаешь, я сама так думала! — воскликнула она. — Только слов таких не нашла. Мне мать давным-давно говорила: "Дуся, ты девушка, зачем тебе возиться в масле! Поищи чистую работу". А вот меня тянуло на трактор, хотелось работать на этой самой, с детства родной земле. Ты знаешь, как наша земля пахнет весной, когда в первый раз подымаешь пары? Медом пахнет, липовым цветом. — И вдруг, устыдившись своего порыва, Голубцова оборвала себя: — Так чего ты хочешь от меня?

Кондратенков положил на стол тоненькую брошюрку:

— Вот инструкция "Как производить отбор быстрорастущих растений". Чего я требую? Прежде всего — наблюдать, наблюдать и производить отбор. Из миллионов растений отбирать самые быстрорастущие, из миллионов наблюдателей — самых трудолюбивых. Это первая задача — отбор. А позже с лучшими растениями и лучшими людьми мы начнем более сложную работу — выведение новых пород. Здесь обо всем написано подробно".

— Решено, — сказала Голубцова. — Считай, что девушки-трактористки — твои сотрудницы. Будет сделано, даю слово. На слово Дуси Голубцовой можешь положиться.

Она крепко тряхнула руку Кондратенкова и, вдруг улыбдувшись, добавила:

— А ты хитрый.

Кондратенков развел руками.

И тогда, обернувшись через плечо, Голубцова крикнула радисту-диспетчеру:

— Фирсов, оповести бригады — пусть к десяти часам соберутся у приемников, все до единого! Приезжий ученый будет делать доклад о лесах… и о художниках… — И, обращаясь к Кондратенкову, добавила: — Видишь, я тоже хитрая.

* * *

И вот в конце лета Кондратенков получил объемистый пакет. Он вскрыл его и прочел:

"Дорогой Иван Тарасович! Как я обещала тебе, присылаю первую сводку о быстрорастущих деревьях. Здесь данные от моих девушек и от девушек-трактористок из соседних областей, потому что я всем писала о твоей работе. Многие заинтересовались и хотят заниматься селекцией. Напиши, где можно почитать, а еще лучше — приезжай сам".

И дальше на двадцати страницах шла отпечатанная на машинке таблица: фамилия наблюдателя, область, район, сельсовет, участок, порода, рост. Обычно считалось, что предельный рост быстрорастущих тополей и лиственниц сто — сто двадцать сантиметров в год. А в этом списке нашлись саженцы, которые за год выросли на 142, 147, 150, 154 и даже на 163 сантиметра.

ГЛАВА 7

КОНДРАТЕНКОВ ПИШЕТ ПИСЬМА

Таким образом, уже в первую поездку Иван Тарасович начал собирать актив первые тысячи из тех миллионов сотрудников, о которых он говорил в министерстве. Одновременно ему удалось подобрать из лесоводов-энтузиастов уполномоченных по областям.

С осени вместо одного Ивана Тарасовича добрых тридцать кондратенковых колесили по степным просторам в тридцати областях одновременно.

Сам Иван Тарасович остался в Москве. Нужно было закончить организацию опытной дачи и создать при ней целый институт. Кроме того, из Москвы удобнее было держать связь с путешествующими уполномоченными и растущим… хочется сказать — "быстрорастущим" коллективом творцов быстрорастущего леса.

Впоследствии Кондратенков характеризовал мне этот период своей жизни такими словами: "Сначала я полгода ездил, затем сел за стол и стал писать письма".

Начиная с весны он получал ежедневно два десятка писем, а потом значительно больше. Почтальон приносил их пачками: почтовые серо-голубые и сиреневые конверты, треугольники, сложенные из линованных тетрадочных листов, косые самодельные, склеенные из канцелярских ведомостей, конверты, белые, серые, желтые, щегольские полуватманские пакеты со штампами учреждений и измятые открытки, надписанные мокрым чернильным карандашом.

Писали собеседники Кондратенкова из двадцати семи областей. Писали люди, слушавшие его доклады, читавшие его брошюры, знавшие о нем понаслышке. Писали, наконец, и те, которые никогда не слыхали фамилии Кондратенкова, но, так же как Иван Тарасович, занимались изучением роста. Их письма, адресованные в научные институты, в академию, министерство или в ЦК ВКП(б), также пересылались Ивану Тарасовичу.

Почти каждый вечер до поздней ночи уходил на разборку почты. Кондратенков раскладывал письма по столу и читал подряд одно за другим.

"Уважаемый товарищ Кондратенков! Дирекция сельскохозяйственного питомника № 24 имени К. А. Тимирязева просит прислать 50 черенков быстрорастущих тополей…"

"Многоуважаемый товарищ Кондратенков! Прошу ответить на следующий вопрос. Земельные угодья нашего колхоза включают в себя неудобные, песчаные земли, которые мы хотели закрепить шелюгой(Ш е л ю г а — разновидность ивы.). Подходят ли для этого ваши быстрорастущие деревья?"

"Дорогой Иван Тарасович!

Мы, пионеры 9-й неполной средней школы города Липецка, прочли в журнале "Знание — сила" вашу статью. Мы хотим организовать кружок юных мичуринцев-лесоводов. Напишите, как нужно выращивать ваши деревья и могут ли ребята заниматься этим".

И Кондратенков последовательно отвечал детям и взрослым на длинные письма и на короткие, на письма, прибывшие с просторных степей Украины, из среднерусских областей, изъеденных оврагами, из пыльных полупустынь Казахстана, с донских плавней, засыпанных песком, из жаркого Закавказья и засушливого Поволжья, из Астрахани, Казани, Херсона и из 9-й неполной школы города Липецка.

"Дорогие ребята! Вы спрашиваете, где и как нужно выращивать быстрорастущие. Честно говоря, сегодня я еще не умею ответить вам. Я сам задаю себе этот вопрос, точнее даже не один, а целых три вопроса: "какие?", "почему?" и "как?" И не только я, и не только лесоводы, и не только биологи все ученые задавали себе такие же вопросы и всегда в той же самой последовательности: "какие?", "почему?" и "как?" Если вам попадутся старинные научные книги, писанные лет триста назад, вы увидите там только один вопрос: "какие?" Где какие страны, жители, обычаи, города, горы, проливы, какие там минералы, животные, растения и какие у них усики и какие волоски. Вы встретите описания, перечни, списки, таблицы, в лучшем случае — системы. Ученые работали тогда больше всего глазами. Они знакомились с миром. И только когда накопилось много наблюдений, наука сумела всерьез задать себе следующий вопрос: "почему?" Почему произошли государства, народы, обычаи, проливы и горы, почему произошли минералы, животные и растения, почему одни живут у полюса, а другие под экватором, почему одни любят пустыню, а другие — болота? И сегодня еще далеко не все науки умеют ясно ответить, почему.

Но подлинная власть над природой начинается, когда мы смело задаем вопрос: "как?" Как создать проливы и горы там, где их не было? Как переделать природу животных и растений? Как изменить государственный строй, перестроить характер людей, создать новую жизнь?

По существу, только в нашей стране разрешаются эти проблемы.

В нашем деле — в сельском хозяйстве — Иван Владимирович Мичурин был первым человеком, который поставил вопрос: как переделать? И в работах Трофима Денисовича Лысенко и других мичуринцев вы всегда найдете одну я ту же мысль: не останавливайтесь на "почему", решайте" как".

Вы хотите помочь мне в работе с быстрорастущими.

Очень хорошо, давайте работать вместе. Нам предстоит последовательно выяснить: "какие?", "почему?" и "как?" Вы посадили полезащитные полосы наблюдайте за ними. Пишите мне, какие саженцы растут лучше всех. Вместе с вами мы подумаем, почему они растут лучше всех. Зависит ли это от удобрений, от почвы, от ветра, от влаги?

И тогда мы станем решать — "как?": как сделать, чтобы в вашем районе и области все леса росли быстрее…"

Темносинее небо за окном становилось серовато-сиреневым, потом густолиловым и совсем черным. Комнату заполнял сумрак. Электрическая лампа окрашивала в желтый цвет листки бумаги. На длинном обеденном столе уже нехватало места для писем, но Кондратенков терпеливо писал, а напротив него так же терпеливо трудился Андрюша, отмачивая теплой водой почтовые марки для своей коллекции.

— А почему, папа, тебе из-за границы не пишут? спрашивал он. — Разве там лесов нет?

И Кондратенков старший, положив перо, с охотой отвечал сыну:

— Отчего, сынок? Леса есть — людей нет таких, как у нас. Ведь у них, у капиталистов, какой закон? Каждый за себя, каждый для себя; кто схватил больше, тот и молодец. Купил, продал, нажился — и доволен, а там пропадай все на свете. Какой же у них может быть интерес к общему, всенародному делу!

А у нас каждый степной колхоз сажает деревья. Шесть миллионов гектаров, тридцать миллионов участников. Спроси: кто леса вырастил? Скажут-народ. Для кого? Для народа. Вот, смотри-в руках у меня письмо. Люди сделали важное открытие и, не думая о славе, торопятся всех оповестить: используйте наш опыт. Подписано — "группа сталинградских комсомольцев". Комсомольцы… И этим все сказано. Где же ты за границей найдешь таких людей!

Андрюша вздыхал. Он был еще мал и далеко не всегда понимал то, что говорил ему отец.

— А ты, папа, — просил он, — напиши все-таки в Колумбию или в Судан пусть тебе пришлют марку с голубым верблюдом.

Приблизительно в это время в академии стали поговаривать о новых необычайных успехах Рогова. Кто-то из биологов побывал на колхидской опытной даче Рогова и пришел в восхищение. Говорили, будто бы профессор уже в совершенстве научился управлять ростом: может по желанию выращивать бамбук полуторной и даже двойной величины, бамбук с плодами и бамбук бесплодный, будто бы Рогов нашел какие-то особые удобрения, и все дело в том, чтобы наладить их производство из отходов нефти. Казалось, еще полгода, год, еще несколько исследований — и явью станут сказочные гиганты: земляника с яблоко, яблоко размером с тыкву, цыплята величиной со страуса. Вопрос о быстрорастущих деревьях, видимо, был решен. И однажды на заседании Ученого совета один из поклонников Рогова прямо сказал, что, по его мнению, Кондратенкову нужно свернуть работу.

Иван Тарасович отвечал очень кратко:

— А я и не мог бы свернуть работу. За селекцию леса взялся народ. А когда народ берется, он доводит дело до конца и не слушает ни Роговых, ни Кондратенковых.

И тем не менее в душе у Кондратенкова осталось не то чтоб сомнение, а скорее беспокойство. Он хорошо знал и уважал Рогова. Иннокентий Николаевич мог ошибаться, но прежде всего это был солидный, честный ученый. Если он говорил о достижениях, значит достижения были. Неумно было отворачиваться и заранее, еще ничего не видя, говорить: "Это пустяки, этого не может быть!"

Месяца два спустя после этого заседания, возвращаясь из поездки по Северному Кавказу, Кондратенков попал на маленький полустанок в Краснодарском крае. В ожидании поезда Иван Тарасович сидел на скамейке в палисаднике и, щуря глаза, поглядывал на знойное безоблачное небо. День выдался утомительно жаркий. Потное лицо дежурного казалось краснее его фуражки, а на рельсы нельзя было смотреть — они слепили глаза. Подошел встречный поезд. Паровоз задержался возле водокачки — он тяжело переводил дух после крутого подъема, и перед глазами Кондратенкова оказался серо-зеленый бок пассажирского вагона с надписью:

МОСКВА-ТБИЛИСИ через Харьков — Лозовую — Ростов — Армавир — Туапсе Самтредиа