Одержимый...

Так его называли в основном за глаза, но каждый раз, слыша это, он вздрагивал, как от удара плетью. Он давно знал, что когда смеется, этого смеха не видно в его глазах...

И она - всегда с ним, всегда у его ног, как напоминание о том, чем он был и чем стал, с мрачно горящими глазами, черно-алая, как безумие, тень...

Тень - чего?

Наверное, его песен...

У дверей в покои Верховной стояла, небрежно опираясь на полуторный меч, одна из послушниц с золотым шарфом храмовой стражи на тонкой талии.

- Пресветлая Хасса ждет тебя, менестрель - входи без страха.

Лиула шагнула за ним, но властная рука послушницы опустилась на ее плечо:

- А ты, дева, подождешь его здесь.

- Но... - вскинулась Лиула.

- Верховная Жрица приглашала его одного. Умерь свое нетерпение, дева.

Когда Гинтабар закрывал за собой дверь, из-за спины до него долетел острый свежий запах скальных ягод, с которых счищают кожуру. Судя по всему, стражнице было чем занять его упрямую спутницу, дабы та не предпринимала попыток прошибить дверь лбом.

Комната, в которую он попал, не зря именовалась Аметистовыми Покоями. Полное ощущение, что попал внутрь лилового драгоценного камня. И зеленой искрой у дальней стены, в кресле, протягивая руки к жаровне, полной углей - хрупкая старая женщина с волосами, белыми как молоко.

- К вашим стопам припадаю, пресветлая госпожа, - он опустился перед ней на колено, коснулся губами сухой руки, словно выточенной из пожелтевшей кости. - Благословите недостойного...

- Садись, гость из иного мира, - взгляд, как вспышка. Глаза у нее были совсем молодые, хоть их и окружала сеть морщин. - Поговорим на равных...

- Откуда... - начал он - и осекся. Ответ был очевиден. Несомненно, в молодости эта женщина всласть побродила по мирам.

- Раздвигающий ткань мироздания признает собрата за три полета стрелы, - мягко улыбнулась Хасса, подтверждая его догадку. - Говори же, менестрель, что тебя так заботит...

В своем мире он, до того, как идти на поклон к священнику, пожалуй, попробовал бы разыскать компетентного мага. Но это и там было непросто, поскольку на его родине вся магия априори считалась черной, именовалась колдовством и высочайше не поощрялась. Здесь же понятия "маг", как ни странно, не существовало вообще. Было знание - и знание было у ученых, была сила - и сила была у жриц, благая у тех, что служат Великой Матери, и темная у тех, что рискнули идти путем, означенным Ориттой.

В его мире Служение было мужским делом. Не жрица священник. Женщина могла в лучшем случае сделаться монахиней.

А здесь и монастырей-то не было...

Как в таком мире разыскать нужного человека вне храмов?

Да, странный мир. Мир, в котором дорога знания считалась почти исключительно женской привилегией, равно как Служение, целительство и обучение. Мужчины здесь бывали воинами и королями, купцами и строителями, путешественниками и мореходами. А женщины просиживали ночи над старыми хрониками или кипящим в колбах варевом... "Ибо как мужчина сотворен сильнее женщины плотью, так женщина столь же сильнее мужчины Сутью..." Сие изрекла досточтимая Ивэлла, а эта дама, когда что-то изрекала, то отвечала за свои слова!

Только в одной области различий между полами не существовало - тех, что брали в руки перо, гитару или кисть, уравнивало мастерство...

И вот он сидел перед женщиной, о чьей власти говорили, что она превыше королей земных, и ждал ответа...

...- Да, странную историю ты поведал мне, менестрель, Гинтабар обратил внимание, что Хасса старательно избегает называть его каким бы то ни было именем. - Замок, о котором ты рассказываешь, известен мне. О его сгинувшей хозяйке разное поговаривают, но один из слухов должен показаться тебе любопытным: вроде бы эта женщина ставила какие-то эксперименты с даром Поющих Жриц.

- Она сгинула около двухсот лет назад, - припомнил Гинтабар. - А за минувший год я уже успел выучить, что истинно одаренных Поющих в этом мире не рождается лет девятьсот, а то и тысячу...

Хасса хмыкнула себе под нос нечто, что при желании можно было расценить как "ох, не факт!".

- Это вопрос сложный и запутанный, - сказала она со вздохом. - Скажу лишь: жрица, что Говорит - всего лишь чаша, но вино в нее наливает Великая Мать. Если же у людей нет чаши, они пьют вино из меха и из ладоней...

- Это что же, получается, что я оказался, выражаясь вашими словами... чашей, пригодной для вина?

- Выходит, что так, - без улыбки подтвердила Верховная Жрица. - И не бояться сего дара надо тебе, но овладеть им - ибо не ты сейчас владеешь им, но он тобой - и использовать лишь во благо.

- Но Поющие были чисты... - на лице менестреля появилось выражение растерянности. - А я, да простятся мне такие слова в этом святом месте, всегда был немного еретиком... нет, не по приговору властей - по образу мыслей. Как вообще любой человек, который привык думать...

- Если я скажу тебе о неисповедимости путей Великой Матери, это будет очень банально? - вот тут Хасса усмехнулась. - Но истина может позволить себе звучать банально. Случайностей не бывает. Возможно, ты призван, чтобы дать что-то понять нам... и понять самому.

- Призван, значит, - он закусил губу. - Лишен пути, имени и родного языка. Изгнание как абсолют. Любой изгнанник может вернуться, пробраться на родину тайком, вдохнуть родной воздух и услышать знакомую речь хотя бы ценой смертного приговора. А я отрезан навсегда... ради того, чтобы дать кому-то что-то понять?!

- Не богохульствуй, - строго оборвала его старая жрица. Великая Мать совершенна в своей благости. Она наделила тебя Даром, но то, что ты забыл Имя - дело рук, как мне кажется, человеческих. Не знаю, были эти руки недобрыми или же просто неумелыми, но ясно, что без магии тут не обошлось...

- Это я понимаю и сам, - невесело усмехнулся Гинтабар. Но что мне делать? Смириться с тем, что я привязан к этому миру?

Она внимательно посмотрела в его глаза. И спокойно сказала:

- Между прочим, этот мир называется Опалия.

Сперва он даже не понял. Потом расширил глаза:

- Вы предлагаете мне...

- Да, - легко сказала Хасса. - Когда нет зерна, хлеб пекут и из сосновой коры. Я не могу провести тебя в твой мир, ибо не знаю его и тем более его имени. Подозреваю, кстати, что это довольно далеко отсюда. Но УЙТИ ты можешь всегда, ибо способности твои по-прежнему с тобой, я это вижу. Закон Истока всегда был последним прибежищем отчаяния. А там, кто знает, может, доберешься до своего мира, а может, встретишь кого-то, сильнее и мудрее меня...

Его глаза засветились.

- Вы возвратили мне надежду, пресветлая госпожа, - он снова склонился к ее руке, а во взгляде засияла полузабытая смешинка. - Вот только как же тогда быть с моим... призванием?

- Ну, - глаза ее брызнули лучами морщинок, - я не столь эгоистична, чтобы думать, что ты призван исключительно в Опалию. Я ведь слыхала, как ты поешь... ох, Владычица, велико твое милосердие, - глаза ее затуманились. - Дар твой - для всех. Для всего мироздания. Пока звучат твои голос и гитара, Мать всего сущего взирает на тебя с благосклонностью...

- В лице отдельных своих дочерей, - не выдержал он.

- А этот вопрос мы вообще обсуждать не будем, - она подняла руку в благословляющем жесте. - Иди, и да будет светел твой путь,.. Мэреллиэн Гитбаор!

Первое, что он увидел, выйдя от Верховной Жрицы, была Лиула, кружащаяся по темно-зеленым плитам с мечом послушницы в руках. Гинтабар узнал первые, самые несложные фигуры "танца клинка". Черные волосы-дождь вуалью упали ей на лицо, широкие алые рукава невесомо скользили по рукам. Сильная, гибкая, смертоносная красота...

Он иронически ухмыльнулся. Может быть, и красота, но уж никак не смертоносная. Если бы она попыталась ударить из такого положения, то вывихнула бы себе обе кисти. Вот и послушница, которую уже явно кое-чему научили, посмеивается снисходительно, сидя на полу среди кожуры скальных ягод...

А Лиула искоса глядела на него и думала, что эти стены с их бледной прохладой никогда не знали, что такое золотой свет заходящего солнца, пока Гинтабар не остановился здесь в раздумье и на лицо сидящей девушки не пал теплый отсвет его солнечного ореола...

- Кончай выпендриваться, - он потуже стянул узел на вышитой головной повязке. - Отдавай железку хозяйке, и пойдем.

* * *

- Ты хоть понимаешь, о чем речь? Другой мир - это тебе не заморские страны. Не Элеймар, не Королевства Грозы, не острова за океаном! Там просто не существует Силлека, вообще, даже как понятия. Ты будешь вынуждена, слышишь, обречена выдавать себя за кого-то из этого мира - а как ты это сможешь сделать, не обладая способностью знать, не спрашивая, и понимать язык, не изучая? Я уж не говорю о том, что есть масса миров, где мужчина - все, а женщина - ничто, где в ней ценится только красота, а до ее ума в лучшем случае никому нет дела!

- Я научусь, - проговорила Лиула, но в голосе ее не чувствовалось уверенности.

- Да пойми ты, этому не учатся! Эти способности или возникают сами... или не возникают! Пресветлая Хасса сказала бы - даруются свыше, а я как записной еретик уж и не знаю, что сказать...

- Но у тебя же они есть. А я буду с тобой. Неужели ты не защитишь меня?

Он застонал:

- Обо мне и моих проблемах уже давно речь не идет! Но ты о себе подумай, сокровище мое! Сколько ты сможешь выдерживать такую жизнь? Год? Полгода? Собой ты в иных мирах быть не сумеешь, а притворяться в конце концов устанешь. Но вернуть тебя в Опалию я не смогу при всем желании. Я же объяснил тебе, в чем сущность Закона Истока - мы рискуем возвратиться сюда через многие сотни лет. Неужели тебе хочется стать такой же скиталицей, как я, чтобы нигде в мироздании не было места, о котором ты могла бы сказать: "Да, я оттуда"?

Ветер. Черный ночной ветер, швыряющий в лицо пригоршнями мокрой мороси. Где-то в лесу дикий кот заплакал свою боевую песню...

- Я уже ушла из дома. Я знаю, как это. Уйду и из мира, если за тобой. И давай не будем говорить о том, что еще не случилось.

"О небо, она ведь даже не понимает, что живет в мире, где я могу почти без страха бросить ее одну здесь, в лесу, на ночной дороге! Когда она дойдет до ближайшего поселка, ее накормят и пустят переночевать, и при этом не изнасилуют, не отнимут нарядной одежды, не попытаются сделать служанкой или силком выдать замуж за деревенское мурло! Женщина священна!"

- Держи меня за руку, - приказал он после долгого молчания. - И не отпускай, пока я не разрешу...

* * *

Когда пыль, поднятая всадниками, снова осела на дорогу, а их голоса, смех и лязг доспехов стихли в глубине леса, силуэты деревьев на опушке поплыли, словно в знойном мареве над костром. Миг - и с холма на дорогу сбежали три девушки в одинаковых зеленых платьях. Две из них были похожи как близнецы - невысокие, полненькие, с круглыми улыбчивыми лицами, вот только у одной кудряшки были каштановые, а у другой - черные. У третьей девушки, повыше и посерьезнее, светлые волосы были заплетены в две длинных косы.

- Ну, что, девчонки, выбрали? - спросила та, что с черными кудрями. - Чур, мой - в малиновом плаще и с золотыми шпорами!

- Нет, мне больше по нраву паренек в голубом, мечтательно проговорила блондинка. - Представляю себе его глаза, когда он меня увидит!

- А я даже и не знаю, кого! - рассмеялась каштановая. Один другого лучше, прямо глаза разбегаются! Может, менестреля?

- Менестрель Осинкин, - оборвала ее блондинка. - Она специализируется исключительно по ним. Как он тебе, Осинка?

- О, это что-то особенное! - из путаницы ветвей и листьев выступила еще одна девушка, тонкая, тихая и изящная. - Волосы как мед, глаза как сосновая кора на солнце, а голос!.. Нет, это чудо я никому из вас не уступлю!

- Ну и ладно, - не стала спорить каштановая. - Я тогда займусь тем, что в сером и с серебряной звездой на груди...

Дорога была долгой и утомительной. Опять же много возни вышло с разбивкой лагеря на ночь, с костром... Оруженосцы барона Эсгрева оказались на редкость бестолковыми и поставили шатры, как должно, лишь с третьей попытки. Зато шатер графа Виэлло был поставлен буквально в мгновение ока, так что граф, сославшись на усталость и ноющую старую рану, сразу же удалился туда, оставив присматривать за порядком сыновей.

Поэтому и посиделки у костра с гитарой вышли достаточно короткими. После третьей или четвертой песни Эсгрев запустил в кусты обглоданной заячьей костью, что-то пробормотал насчет того, что имеет смысл поберечь до турнира как силы, так и вино, и вылез из пламенного круга. За ним последовали оба молодых Виэлло. Гинтабар спел еще пару песен, а затем, видя, что пажи и оруженосцы тоже начали разбредаться кто куда, направился к своему шатру.

Лиула, вконец измотанная сегодняшним переходом - из замка Виэлло выехали в семь утра - уже спала, позабыв выплести из волос хрустальные бусы. Гинтабар немного посидел над ней, потом поправил смятый плащ, которым она была укрыта, и снова вышел из шатра с гитарой, направляясь в сторону от лагеря рыцарей - на берег озера.

Близилась полночь. Луна с еще вдавленным левым бочком поднялась над лесом и прочертила по воде сверкающую дорожку. Легкий туман пополз вверх по склону, туда, где потихоньку гас костер и смолкали последние разговоры. Тишину, накрывшую мир, нарушал лишь легкий шелест ночного ветра в листве да вкрадчивый шепот маленьких волн, толкающихся в берег у самых сапог менестреля. Ему представилось, что они, как котята, норовят потереться головенками о его ноги...

Он сел на ствол поваленной сосны, выглаженный ветром и водой до серебристого сияния, и осторожно коснулся струн. Тихо и легко, не нарушая спокойной гармонии ночи, он начал вплетать в нее свою мелодию. "Скрещенье дорог". Эта вещь была словно создана для такой ночи, когда чувствуешь себя беспричинно счастливым и любое таинство воспринимаешь как должное. Сначала он только наигрывал мотив, затем незаметно для себя начал напевать...

Песня на старую, как мироздание, тему "воин и менестрель". Он писал ее как достаточно горькую и печальную, но сейчас, в этот озаренный луной миг, вдруг почувствовал в ней свет. Да, он сиял в этой песне, как в конце тоннеля, и будил надежду в душах тех, кто ее слышал, хотя текст вроде бы этого не предполагал. Как, почему ему удалось написать такое? И почему только сейчас он начал понимать, о чем эта песня на самом деле?

Если бы его спросили, почему он так счастлив в это мгновение - он лишь развел бы руками. Счастлив, и все. Беспричинно.

- Как дивно ты играешь, менестрель...

Женский голос был тихим и легким, словно соткался из шелеста листвы. Он повернул голову... Как же он не заметил, что не один на этом бревне?

Она была тоненькая, гибкая и юная, но при этом никому и в голову не могло прийти назвать ее девчонкой. Девушка. Худенькое тело, небольшая грудь под полупрозрачным, бледно-зеленым платьем, босые ноги, плечи, окутанные паутиной серо-серебристых волос, и серые с прозеленью бездонные глазищи, полностью затмевающие остальные черты лица. И, словно всего этого было недостаточно, чтобы опьянить и заворожить его, голову ее украшал венок из белых ночных фиалок.

- Почему ты умолк, менестрель? Сыграй еще...

Эта фраза, как и предыдущая, была произнесена на дайрэн аовэллин с мягким, чуть пришептывающим акцентом.

Гинтабар даже не очень удивился ее появлению, ибо подсознательно ждал, что эта ночь обязательно одарит его чудом. Вот оно и случилось. Прямо-таки сюжет из баллады - смертный менестрель и лесная фея... Он улыбнулся ей.

- Кто ты? - спросил он на том же языке. - Ты - Нездешняя?

Она улыбнулась в ответ - мягко, обвораживающе...

- Я-то как раз здешняя, это мой лес. Это ты нездешний, менестрель... - рука с неправдоподобно длинными пальцами осторожно коснулась его локтя. - Меня зовут Осинка. А ты и есть прославленный Гинтабар, я угадала?

- Стоит мне оказаться в каком-нибудь мире, как мое имя тут же становится известно всем и каждому! - притворно рассердился он. - Даже лесным лаийи...

- Оно достойно этого, - длинные пальцы скользнули по желто-коричневому рукаву и легли на его кисть, словно листок дерева. - Потому я и пришла взглянуть на тебя.

Он прекрасно понимал, что его зачаровывают, понимал и не противился. Не позволить ей себя соблазнить значило нарушить все законы жанра. Тем более что она действительно была дивная не только по имени...

- Ты прекрасна, лаийи, - он взял ее ладонь в свои и поразился ее нежности. - Ты - как эта ночь. И такая же трепетная, как то дерево, чьим именем названа...

- Ты тоже красив, менестрель, - голос, как плеск воды. - Я знала, что твои песни прекрасны, но не смела и надеяться, что облик твой воистину достоин их...

Он усмехнулся, про себя сочтя слова лаийи беспардонным преувеличением. "Ничего, маленькая фея леса, колдуй, я не против. Я уже решил, что эта ночь будет для тебя одной..."

- Спой мне, Янтарный, я так хочу слышать твой голос!

Он заиграл "Тень минувшего". Она слушала, чуть покачиваясь в такт мелодии, и огромные глаза светились отраженным светом луны. Кончив песню, он посмотрел на нее и увидел в ее глазах молчаливое требование - еще! Тогда он спел "Звездное слово", "Заклятие", "Балладу о противостоянии" - все свое лучшее... Впервые за много дней он не боялся того, что затаилось на дне его песен - наоборот, даже гордился тем, что сумел приманить ими это восхитительное существо.

Неожиданно со стороны лагеря послышались голоса удивленно вскрикнул мужчина, ему ответил девичий смешок, похожий на перезвон колокольчика... Гинтабар вскинулся настороженно, но Осинка нежно удержала его:

- Все в порядке. Это мои подруги Яблонька и Березка развлекаются с рыцарями, - она состроила забавную гримаску. - У них все просто, они знают, чего хотят. Как увидят смертного покрасивее, так сразу кидаются охмурять, соблазнять и оглушать.

- Оглушать, надеюсь, не дубовым суком по шлему? рассмеялся менестрель.

- Ну что ты, это же наша Священная Охота! Нас ведь не так уж много, потому и повелось от века, что лесные лаийи регулярно смешивают свою кровь с кровью смертных, чтобы не дать ей остынуть и обессилеть.

- Значит... ты тоже знаешь, чего хочешь от меня?

- А вот я как раз и не знаю... - опустила глаза Осинка. Я так хочу, чтобы твои губы слились с моими - но тогда они уже не смогут петь... И я разрываюсь между этими двумя желаниями!

- А ты не разрывайся, - он приобнял ее за плечи. - Между прочим, по законам рыцарства дама, если любит менестреля, платит ему за песню поцелуем. Так что ты задолжала мне уже... раз, два, три... целых шесть!

Глаза Осинки вспыхнули.