Помоги проекту - поделись книгой:
Теперь Генриетта писала, что развелась со своим рантье, который наскучил ей до тошноты. Она снова свободна и жаждет отдаться научной работе. Она давно поняла, что любила одного Прюдома. И если он…
Письмо это прозвучало как властный призыв из другого мира. Прюдом спешно сложил свои вещи, поселил в бунгало чернокожих слуг и двинулся в Алжир, захватив с собой Уару. В Алжире он расстался с Уарой, подарив ее своему приятелю, колониальному чиновнику. Нечего было и думать везти зверя в Париж.
Прюдом собирался начать новую жизнь, в которой не было места его любимице. С болью в сердце простился он с Уарой.
Покидая берега Алжира, он долго смотрел на белый домик чиновника, где поселилась львица…
Через несколько месяцев угодливый чиновник подарил Уару губернатору, а меценат-губернатор принес львицу в дар Парижскому зоопарку. И вот Уара очутилась в тесной клетке на палубе парохода. Волны укачивали ее, пассажиры с тупым любопытством глазели на хищника. Прищуренными глазами глядела Уара на уплывавшую в даль буйную зелень алжирских берегов и думала свою крепкую звериную думу.
И вот Уара стала соседкой гиены, подаренной французскому правительству вождем племени кабилов, и бурого медведя с облезшей шерстью. Она не имеет общения с этими зверями, будучи иной породы. Но она знает, что несколько поодаль обитают львы, присутствие которых она слышит и чует.
Она живет на берегах Сены, в одной из двадцати ниш обширного зала. Скучные дорические колонны разделяют ниши, подпирая безнадежно серый потолок. На некоторых колоннах надписи:
«Запрещается дразнить животных». Над клеткой Уары стоит:
Львица
Felis lea
Дар М. Рише
Ранняя весна. На улицах солнце и слякоть. Молодая львица с короткими конусообразными клыками мечется по клетке, то-и-дело бросаясь на решотку в напрасной надежде найти выход к солнцу и свободе. Праздная толпа проходит мимо клеток.
Felis tigris
Королевский тигр
Дар вице-короля Аннама
Felis pardus
«Felis lео»…
Дети бросают сахар медведям к великому удовольствию старичков, вооруженных тростями и зонтами, нянек и мамаш.
На других колоннах написано:
«В виду несчастных случаев, имевших место с животными, воспрещается под страхом судебной ответственности бросать что бы то ни было следующим хищным зверям: львам, пантерам, пумам».
Надписи, надписи, надписи… Ржавые решотки, дремлющий сторож на скамейке…
О, эти ржавые клетки, современники керосиновой лампы и сальной свечи! Зловонные, душные звериные тюрьмы. Перед ними проходят вереницы человеческих лиц, юных, сияющих здоровьем, и сморщенных, испитых, изгрызенных недугом. Сотни глаз, искристых, свинцово тусклых, воспаленных, хищных, шарят по клеткам, ощупывая зверей.
Молодая львица порою бросает любопытный взгляд на толпу праздных буржуа Она издает легкое рычание, она зовет, чтобы с нею поиграли. Но толпа не понимает львицу. В сытом самодовольстве, защищенная решотками, она издевается над беспомощным зверем.
Идиотское бахвальство перед узником! Буржуа поддразнивают хищников. Им кажется, будто они глядят на фотографию крупного убийцы, украшающую первую страницу газеты.
Уара не совершила никакого преступления. А, между тем, она здесь, в этой тюрьме, выставлена на потеху зевакам.
Уже давно прекратила она акробатические упражнения, которые еще не успели надоесть молодому льву, отделенному от нее четырьмя нишами. Она не набрасывается больше на воображаемого врага. Ей надоело упорное мелькание перед клеткой этих людей, которых она не может обнюхать и с которыми нельзя поиграть…
Вначале Уара не понимала, что с ней случилось. Ока думала, что ее пребывание здесь такой же этап, как и переезд на пароходе, что скоро ее выпустят из клетки, снова наденут ошейник и отведут в дом хозяина, в веселый дом с широкой верандой, залитой горячим золотым солнцем… Потом ею овладела скука: однообразная еда, ежедневные переходы из дневной клетки в ночную и обратно, желтые стены, решотки, неподвижная даль за окном… И в сердце львицы возникло неудержимое желание увидать хозяина. Она ждала его день и ночь, жадно присматриваясь к толпе посетителей. Вытянув лапы между прутьями, чтобы хоть немного увеличить площадь, отведенную ей людьми, и полузакрыв глаза, Уара прислушивалась к говору толпы: не послышится ли среди трескотни пошлых голосов дорогой ей свежий властный голос.
Утомившись от наблюдений, Уара спит. Она только что поела. Пищу ей приносит молодой сторож, уроженец Севенн, подобно ей лишенный родины. В его глазах гнездится та же тоска, что и в янтарных потухших глазах Уары.
Львица уже не радуется новому утру, преддверию томительного дня. Ей вспоминаются иные утра в дорогом ей доме. Веселый лай собаки, мычание быков, резкий крик птицы-лиры, блеяние овец, ритмические стоны тамтама, рокот джунглей сменились гулом толпы, громыханием трамваев и гудками авто. Порою в сознании зверя пробуждалась иная, еще более смутная тоска, тоска по джунглям и вольной дикой жизни…
Проходили месяцы. Львица становилась все апатичнее. Часами просиживала она неподвижно, понурив голову, или лежала на боку, прижавшись ухом к полу и пытаясь уснуть. Только в часы, предназначенные для еды, у нее возникало желание подвигаться.
IV. Встреча с любимым.
И вот однажды, когда Уара меньше всего его ждала, появился Прюдом. Последние два года он провел в провинции, в одном из университетских городов, где получил кафедру по зоологии. Он женился. Кареглазая Генриетта помогала ему в научных трудах. Студенты любили молодого профессора с горячей смелой речью и живыми глазами. Его лекции порою принимали характер увлекательных охотничьих рассказов. Он говорил о зверях с чуткостью и любовью. Новые талантливые труды создали ему крупное имя. Однако ему сильно недоставало тех зверей, о которых он так много говорил и писал, не хватало ему и лесных дебрей, и ярких красок, и вольных звуков, и солнца. Он часто вспоминая Уару. Однажды он узнал, что львица находится в Париже. Его охватило желание повидаться с ней. Он легко получил командировку в столицу и поехал.
Был обеденный час. Уара упругими бархатными шагами ходила взад и вперед по клетке, то-и-дело останавливаясь перед дверцей, в которую подавалась пища. Прюдом издали узнал ее, но не подошел сразу, а подождал, пока отхлынет толпа посетителей. Затем он быстрыми шагами приблизился к клетке.
На мгновение львица остановилась, чтобы рассмотреть этого посетителя, так упорно глядевшего на нее. Она не узнала его. На нем не было больше пижамы, тропического шлема и полотняной обуви. Он сменил их белизну на темный скучный костюм, свойственный странам, где дома вонзаются тяжелыми громадами в небо, а деревья лишены листвы.
— Уара, дитя мое! — взволнованно прошептал Прюдом, когда львица снова зашагала по клетке. — Ты не узнаешь меня?..
Львица остановилась как вкопанная, потом метнулась вперед и прижала морду к решотке. Ее глаза неподвижно уперлись в человека. Хвост судорожно хлестал по воздуху. Ничто в мире не могло бы оторвать ее взгляда от хозяина. Мутные и тяжелые глаза львицы вспыхнули зеленым пламенем. Сердце колотилось в могучей груди, как буйная дробь тамтама.
Человек прерывающимся от волнения голосом говорил ей те самые слова, которые в свое время заставили ее забыть приволье родных джунглей. Бока ее поднимались и опускались. Протяжное нежное урчание вырвалось у львицы. Уара повалилась на спину и, втянув когти, ждала ласки, к которой привыкла еще с детства.
Прюдом протянул руку сквозь прутья и начал трепать Уару по животу. Потом львица поднялась, обнюхала ласкавшую ее руку, облизала ее шершавым языком. Поворачиваясь то спиной, то головой, то хвостом, она терлась о руку хозяина. Внезапно Прюдом заметил перемену, происшедшую во львице: грязную свалявшуюся шерсть, плеши на голове и туловище от долгого трения о прутья клетки, тощий хвост. От животного исходил едкий запах: Уару ни разу не купали за все время ее заключения.
Время от времени львица замирала, мягко стиснув зубами руку Прюдома, исчезавшую в ее пасти, и останавливала на ученом взор, полный упрека. Громкое мурлыканье гулко разносилось по сводчатому залу. Львы встрепенулись в своих клетках. Их ответное рыканье сотрясло зал, покрыло рев сирен, звонки трамваев и крики газетчиков.
Прюдом невольно отдернул руку. Тогда Уара просунула сквозь прутья передние лапы, осторожно притянула его к себе и начала жадно облизывать ему лицо, голову, грудь. Она ничего не видела, кроме любимых ясных глаз, ничего не слышала, кроме своего имени, которое уже давно никто не произносил.
— Уара! Уара!..
— Посещение закончено. Пробило четыре.
Сторож подошел к клетке.
— Вы знаете эту львицу? — удивленно спросил он Прюдома.
— Еще бы мне не знать ее! — вырвалось у Прюдома. — Я ее вырастил и воспитал. Уже более двух лет мы с ней не видались. Но лев никогда не забывает.
После свидания с Уарой Прюдом особенно остро почувствовал свою связь с животным. Он решил во что бы то ни стало освободить Уару, снова взять ее к себе. Он написал о своем намерении Генриетте: она, конечно, не будет протестовать против этого нового члена семьи. Она так много слыхала об Уаре, так любит животных.
Прюдом начал хлопотать об освобождении львицы. Он никогда не был высокого мнения об административном аппарате республики, но препятствия, на которые он натолкнулся с первых же шагов, превзошли все его ожидания. Он предложил выкупить львицу. Ему ответили ссылкой на статью устава и указали на надпись, красовавшуюся над клеткой. Дар был сделан другим лицом, но если бы даже он исходил от Прюдома, все равно возврат зверя был бы невозможен.
Прюдом пришел в ярость от такой рутины, разругался с чиновниками и послал негодующую статью в редакцию крупной газеты. Он требовал поддержки общественного мнения, едко высмеивая устарелость и бездушную тупость законов.
Статья была возвращена редакцией.
— Этот вопрос не является злобой дня, — сказали ему.
Ни авторитет Прюдома как ученого, ни поддержка университета не помогли Волей-неволей пришлось сложить оружие и предоставить Уару ее судьбе. Прюдом вернулся к своей кафедре.
V. Конец львицы
В кубической клетке лежит зверь грязно-желтого цвета, цвета окружающих его стен. Толпа называет его «диким». Львица потеряла свое имя и не принадлежит никому, кроме правительства. Сухие листья сменили летнюю пыль. Пришла зима с низко плывущими тяжелыми тучами, с завесой непроницаемой мглы, с леденящими холодами.
Из месяца в месяц напрасно ждала Уара ясноглазого человека, который почесал бы ее и назвал бы Уарой. Правда, сторож-севеннец пытался иной раз неловко приласкать львицу, но он побаивался ее, и зверь это чувствовал и не уважал сторожа. К тому же у севеннца было по горло хлопот по уходу за зверьми-заключенными.
Вытянувшись, Уара лежит на боку. Возле нее кусок конины, но она не потрудилась очистить кость от мяса. Приходил ветеринар. Забегал помощник директора. Никаких признаков болезни не заметно. Однако Уара не желает есть, отказывается переменить клетку. Сегодня вечером она осталась лежать на полу, выпрямив облезлый хвост. Грязная растрепанная шерсть еле вздымается на боках. Фонари бульвара одни освещают звериную темницу в час, когда люди рассыпались по городу в погоне за удовольствиями.
Это одна из последних ночей борьбы зимы с весной. Встреча южных и северных ветров. Буря ревет и ударяет в стекла ледяными руками. За окном мечутся и стонут голые акации. Листы железа, сорванные с крыш, свистят в воздухе и с лязгом рушатся на мостовую.
Прижав морду к полу, Уара глухо стонет. Свистящий хрип вырывается из ее глотки. Трепет пробегает по бокам и бедрам львицы. Вопли растут, станоновятся все упорнее и протяжнее. Без злобы, — у нее нет на это сил, — львица настойчиво требует, чтобы ее отпустили в джунгли, где бродят тысячи зверей, играют, борются за жизнь и умирают такие же вольные, как родились.
Ночью другие львы, мрачные и свирепые, попавшие взрослыми в западню абиссинцев, услыхали надрывный голос Уары. Все то, чего не могли понять ни ветеринар, ни помощник директора, ни сторож, стало ясно этим товарищам по неволе. Их губы вздрагивают, горло сжимается. Тяжелое урчанье наполняет зал гулким рокотом.
Умирающая львица прислушивается к их рыканью. Это те самые голоса, которые она когда-то слыхала вечером на веранде лесного бунгало, выбеленного луной. Пытаясь вскочить, она бьется об пол и царапает его когтями. В ней происходит борьба между уходящей жизнью и надвигающейся смертью, между желанием итти навстречу несущимся призывам и холодной апатией. Рефлекторно начинает она лизать пол клетки, грызть его клыками. Но пол не поддается, он неподвижен и безразличен к ее мукам и желаниям.
Медленно ползет ночь, благоприятствующая свободным львам, которые проспали весь день в тени скал или кустов. В соседних клетках непрерывно кружатся звери, гулко ударяясь о решотку, с опущенной головой и напружиненной шеей, словно на охоте. Глаза их горят фосфорическими огнями.
Уара замолкла. Обтянутые высохшей кожей члены коченеют и вытягиваются по мере того, как холод поднимается к сердцу. Она выпустила когти и больше не прячет их. Уши прижимаются к голове. Челюсти судорожно двигаются, щелкают и скрежещут, покрытые пеной.
На улицах ветер хохочет и бесится. Мало-по-малу замирает движение трамваев, фырканье авто и хриплые выкрики газетчиков…
Слабеющие стоны Уары напоминают завывания бури. Ее ребра с трудом поднимаются и опускаются словно старые кузнечные мехи. В этих прощальных воплях она признается собратьям-львам, что нарушила закон джунглей, не убежав в ту ночь, когда львы пели ей серенаду. Она предпочла человека и его жилище темным чащам, постели из трав и листьев и любви больных львов.
Внезапно мускулы ее шеи слабеют, голова тяжело стукается об пол, судорога сводит худое тело.
Рано утром сторож увидел окоченев шее тело львицы. Она лежала с высунутым языком, наполовину прокушенным зубами, и остекляневшими, широко раскрытыми глазами.
За окном обнаженные акации, насквозь пропитанные дождем, веяли тоской. Редкие прохожие спешили куда-то, гонимые нуждой, сгорбив спину и вздрагивая под порывами мокрого ветра…
ОСТРОВ ГОРИЛЛОИДОВ
VII. Тайна Ниамбы
Солнце уже стояло низко, когда за стеной раздались те же, что прошлой ночью, звуки. На этот раз нелепого ночного страха, конечно, не было, и Ильин с любопытством прислушивался к тому, что там происходило, как вдруг родилось предположение настолько жуткое, что невольный холод пробежал у него по спине.
Кроз ни словом не обмолвился о том, что делается по ту сторону стены, а Ильин также этой темы не затронул. Вещь общеизвестная: спрашивать о том, чего явно не хотят говорить, — лучший способ ничего не узнать.
С другой стороны, Ильин чувствовал, что он не в силах оставаться в неизвестности. Первый проект — подставить к стене лестницу — отпал, потому что никакой лестницы в доме не оказалось. Воспользоваться веревкой? Но на гладком полукруглом ребре стены ее не за что было бы зацепить.
Взгляд на гигантское дерево у веранды принес разрешение вопроса. Обвивавшая ствол лиана давала возможность подняться по стволу до уровня стены. Заперев дверь комнаты и калитку сада, он решительно полез вверх. Кора дерева была бугристая и неровная, и толстые жгуты лианы так крепко срослись с ней, что подъем оказался нетрудным, и через минуту Ильин уже погрузился в густую зелень кроны. Взгляда по сторонам было достаточно, чтобы убедиться в своей невидимости, но и ему ничего не удавалось рассмотреть. В следующий момент он вспомнил о громадном суке близ вершины, выдвигавшемся из кроны, и полез выше. Еще несколько усилий и, лежа в глубокой развилине, скрытый, как одеялом, бахромою листьев лианы, он взглянул поверх стены.
Узкая полоса твердой земли с редкими, беспорядочно раскинутыми деревьями постепенно расширялась за стеной, образуя порядочный остров, площадью не менее сотни гектаров. Вдали виднелось множество небольших зданий с фигурами людей между ними.
Расстояние было слишком велико, чтобы рассмотреть подробности. Но в очертаниях и движениях этих фигур чувствовалось что-то странное. Не будучи в состоянии толком разобратся в происходящем возле бараков, Ильин уже собирался слезть за биноклем, когда справа у самой стены раздался шум шагов.
Опустив глаза, он невольно вздрогнул.
За стеной на расстоянии не более тридцати метров от него двигалось существо, настолько неправдоподобное и чудовищное, что Ильин, внутренне подготовленный к чему-то необычайному, все же почувствовал, как он весь холодеет. Во всяком случае то, что неуклюжим, но быстрым шагом шло за стеной, никоим образом не было человеком.
Широкая сутулая фигура была нелепо и несоразмерно громадна, длинные, как у гориллы, руки спускались ниже колен, черная шерсть покрывала грудь, плечи и оконечности, но прямые, длинные, как у человека, ноги ступали твердо, и в руках чудовища была военная с примкнутым штыком винтовка.
Несколько секунд, почти не веря глазам, Ильин смотрел вниз. Да, это так! Никаких сомнений больше быть не может. Жуткое предчувствие, которое заставило его влезть на дерево и которому несколько минут назад он не решался поверить, оправдалось.
Так вот в чем заключается отвратительная и страшная тайна Ниамбы: французы скрещивали здесь негров с гориллой!..
Чудовище прошло мимо и, дойдя до болота, повернуло назад. Теперь Ильину было ясно видно его лицо, и он впился в него глазами, стараясь не упустить ни одной детали. Сравнительно с мохнатым телом лицо было почти голое, так же и спина, и совершенно черного цвета. Громадные, выпяченные вперед губы являлись какой-то чудовищной пародией на губы негра. Низкий покатый лоб спускался к далеко выдвигавшимся вперед надбровным дугам. Громадные квадратные челюсти, повидимому, свободно могли бы смять ружейный ствол. Все тело было непропорционально огромно даже для гориллы, по крайней мере в два метра высотой, если не больше. Нечеловеческая, сокрушающая сила чувствовалась в тяжелых и вместе с тем быстрых движениях чудовища.
Поделиться книгой: