Помоги проекту - поделись книгой:
Артемов ненавидел захватчиков. Раз, когда ночью заливом шло английское военное судно, он зажег у себя на окне поярче лампу, встал на стол с одеялом в руках и стал то загораживать окно, то открывать. В то время на соседнем мысу маяк бездействовал, и англичане приняли фальшивые сигналы Артемова за маячные. Они пошли прямо на берег.
От сильного пламени лопнуло стекло на лампе, загорелась занавеска, огонь перебросился на стены, на пол. Но Иван Артемов продолжал стоять на своем посту с одеялом в руках до тех пор, пока пароход не выскочил на камни. Иван сгорел вместе со своей избой…
Чем дальше идем, тем выше становится вода. Начавшийся прилив отнимает у нас полосы галечника, и скоро мы вынуждены шагать по большим мокрым камням. Это неудобно: наши лыжные башмаки скользят, приходится прыгать с камня на камень, балансировать то на одной ноге, то на другой, а в это время ветер, вступивший в коварный союз с нашими лыжами, пытается нас свалить.
Приходим к устью реки. Она не замерзла, и лишь небольшие отдельные льдины плывут по ней. В единственной избушке, стоящей на склоне скалы, нам говорят, что если мы пойдем вверх по реке до того места, где сможем перейти по льду, то сделаем крюк километров в семь. Но на берегу стоит маленькая курьезная лодка «пашка», совсем круглая, точь-в-точь скорлупа грецкого ореха. Нам разрешают ею воспользоваться.
Осматриваем эту «пашку» и с сомнением качаем головой.
— Утонет под нами эта чортова посудина, — говорит Горлов.
— Больше: она утонет под одними нашими мешками, — говорю я.
Но хозяин с жаром уверяет, что в этой «посуде» можно спокойно плавать даже вчетвером. Ну, ладно, посмотрим. С трудом мы спихиваем неуклюжую «пашку» в воду: у берега мелко, и лодка безнадежно стоит на дне. Привязываем веревку от «пашки» за камень и изо всех сил упираемся в нее лыжными палками. Наконец она всплывает. Но мы не знаем, как в нее попасть: мочить ноги нам не хочется, а иначе как по воде до нее, видимо, не добраться.
Тогда Горлов вспоминает, что он прежде занимался акробатикой. Он снимает мешок, уходит на дальний конец отмели и оттуда бежит со свирепым видом. Мелкие камни вместе с брызгами воды летят у него из-под ног. Потом делает каскад или фордершпрунг — и оказывается в лодке. Даже не перевернул ее и не продавил дна. Он устраивается там на какой-то жердочке и парой выломанных, должно быть из бочки, досок гребет от берега. Конец длинной веревки у меня в руках, и я с любопытством слежу за его маневром, не беспокоясь, что товарищ уедет без меня.
Проплыв немного, Горлов поворачивает назад и упирает нос «пашки» в порядочную льдину.
— Тяни, — говорит он и складывает весла.
Я впрягаюсь в веревку, тяну и вместе с лодкой подтаскиваю к берегу льдину. Она служит мне хорошей пристанью. Потом следует переправа. Прежде всего оказывается, что скорость нашего горемычного судна далеко не умопомрачительна. Затем обнаруживается, что в лодку просачивается вода с такой быстротой, что пока мы доберемся до противоположного берега, она успеет наполнить пять таких посудин, как «пашка». На дне лежит большое ведро. Я начинаю им работать. Но тогда оказывается, что одновременно мы работать не можем: когда я черпаю воду, Горлов бьет меня по голове веслами — я мешаю ему грести, и он ругается. Переправу мы кончаем, сидя в воде, а мешки наши становятся вдвое тяжелей. Мы не очень довольны: ведь сейчас не лето.
Но дальше нам приготовлено новое испытание: пока мы возились с лодкой, прилив сделал большие успехи. Он не оставил нам ни клочка галечной отмели. Нам приходится лезть прямо по большим каменным глыбам, по крутым склонам скал, по глубоким сугробам снега. Горлов, пытаясь поймать ускользающую лыжу, первый начинает зимний купальный сезон. Я не отстаю от него, и когда мы приходим в Минкино, деревушку на берегу залива против Мурманска, на нас нет ни одной сухой нитки.
VI
Горлов борется с шубой. — Я вываливаюсь из саней. — Олень играет в снежки. — Заросль рогов. — Собака-пастух. — Лапландский ковбой. — Олени уходят на запад.
Мы сговорились с веселым круглоголовым пулозерским лопарем, чтобы он отвез нас на оленях из Пулозера в Ловозеро.
Его зовут Архип. Он раздобыл нам на дорогу меховые сапоги — пимы и пару прекрасных лопарских шуб — малиц. Они сшиты из оленьих шкур без застежек, мешками, и надеваются через голову. К воротникам их пришиты «головы» — капюшоны из пушистой шкуры молодого оленя, а к рукавам — рукавицы.
Нам показывают, как нужно надевать эту неуклюжую одежду. Это оказывается не так просто, и когда Горлов первый решается вступить с ней в борьбу, мы все покатываемся со смеху. Накинув малицу на голову, он поднимает руки и начинает искать отверстия рукавов. И малица, уморительно напоминая балаганных петрушек, которых надевают на пальцы и заставляют проделывать разные штуки, вдруг принимается суетливо размахивать пустыми рукавами в воздухе, борется с каким-то невидимым противником, неожиданно пускается в пляс, а в это время «голова» малицы беспомощно болтается на груди. Потом раздувшиеся рукава описывают дугу вниз, малица вся оседает, и в отверстие «головы» выныривает красное, вспотевшее и обалделое лицо Горлова с прядью волос на носу. Новый взрыв смеха встречает это появление.
Надев малицы, мы внимательно изучаем их. Оказывается, руки из рукавиц можно легко вынуть через разрезы на пульсе. Это очень удобно. Потом оказывается, что их можно вытянуть из рукавов и внутрь и, не снимая малицы, залезть в брючный карман. Совсем хорошо!
Мы пробуем двигаться в малице, махать руками, ходить, прыгать. Обнаруживаем, что вместо рук у нас лапы, короткие и неловкие. Посмотреть в сторону, не повернувшись всем туловищем, нельзя: мешает капюшон. Мехом малица обращена внутрь, а сверху на нее надевают «рубашку» — черную покрышку из материи для защиты кожи от сырости. В этой рубашке малица смахивает на монашескую рясу. В общем от нашей новой одежды мы в восторге. Но с непривычки чувствуем себя в этой громоздкой упаковке довольно беспомощными медведями.
Архип везет нас в лес, где у него пасется стадо, чтобы показать, как он будет «имать» оленей для нашей поездки в Ловозеро. В сани он запряг четырех «важенок» — оленьих самок. Это крошечные серые зверьки, вряд ли крупнее больших собак. Они очень шустры. Дорога гладкая, накатанная, и они бегут во всю прыть, галопом, забавно подкидывая зад. В их галопе есть что-то, напоминающее неуклюжий бег кенгуру. Вдобавок они очень суматошны. На поворотах животные наскакивают друг на друга, крайние давят на средних — получается впечатление панического бегства. Глядя на них, мы не можем удержаться от смеха, вместе с нами хохочет и Архип. Он, пожалуй, лишь для своего удовольствия помахивает хореем и кричит:
— Кщ-кщ-кщ!..
По крутому спуску олени выносят нас из леса на озеро. Резкий поворот влево, я соскальзываю с саней, на которых нам втроем тесно, и лечу в снег. Сразу чувствую несоответствие между скоростью нашей езды и мягкостью падения. А когда я встаю и догоняю поджидающие меня сани, Горлов между взрывами хохота говорит мне, что я так плавно опустился в снег, что никак нельзя было подумать, что меня сбросило. Это малица придала мне столько медлительности.
В лесу за озером Архип распрягает важенок, привязывает их к деревьям, берет на веревочку белую собачонку очень смиренного вида, которая всю дорогу бежала за нами, надевает лыжи и уходит искать стадо. Обновляя малицы, мы барахтаемся в снегу, а потом ложимся на спину, раскинув руки, и наслаждаемся: двадцать пять градусов мороза, а нам не холодно!
Оленеводство — основное занятие лопарей. Олень дает своему хозяину все— и пищу, и одежду, и заработок. Но ведут свое оленеводческое хозяйство лопари очень примитивно. Стада их круглый год пасутся без присмотра, зимой— в лесах, летом — где-нибудь на возвышенной тундре или у моря, где не так много комаров. Под предводительством старого опытного оленя-самца — «гирваса» — стадо само отыскивает себе хорошие пастбища, а хозяин лишь раз в неделю находит оленей по следам, чтобы проверить, не отбился ли кто-нибудь из них, не задрал ли какого-нибудь медведь или волк, нет ли больных животных в стаде.
…В лицо мне летят комья снега. Думая, что это забавляется Горлов, я громко угрожаю расправой. Но он смеется, и снег продолжает лететь мне в нос и в глаза. Тогда я со свирепым видом поднимаюсь. Но разом мое настроение меняется, когда я вижу настоящего виновника моей беды.
Совсем близко задом ко мне стоит одна из наших важенок. Ногами и головой она выкопала перед собой большую яму в снегу и почти вся залезла в нее. Наружу торчит только один зад с маленьким треугольным белым хвостиком. Она все еще продолжает расширять свое логово, сильно отбрасывая назад копытами снег — прямо в меня. Заинтересовавшись, я обхожу ее спереди и наблюдаю.
Нижние пласты снега твердые, слежавшиеся, и копать их трудно. Но сильные копыта оленя быстро справляются с ними, и скоро из-под снега показывается земля, слой высохшей хвои на ней и синевато-белые ветвистые кустики мха. Этот мох и есть цель всех стараний оленя. Это ягель, главная и почти единственная оленья пища.
Копыта сделали свое дело, теперь очередь за губами. Ими олень очень ловко обсасывает кустики мха, выбирая самые вкусные, самые нежные его части и оставляя все более грубые стебельки. Когда с краев ямы скатывается снег и засыпает ягель, важенка легко отбрасывает его движением головы.
Потом снова несколько ударов копытами, и мясистые губы отыскивают все новые и новые слои мха. Так, постепенно передвигаясь с места на место, олень отыскивает себе под снегом пищу. И через два часа весь снег вокруг нас изрыт и перерыт так, что кажется, не четыре важенки здесь работали, а целое стадо.
Весной, когда снег покрывается крепким настом, а на открытых ветренных местах и настоящим льдом, для оленей наступает самая трудная пора. Тогда слабые олени совсем не могут достать ягеля, и людям приходится им помогать. А более упорные в кровь разбивают себе копыта, на ногах у них появляются язвы и горячие опухоли. В эту пору много оленей гибнет от копытной болезни.
Нам уже надоело ждать, когда мы наконец слышим заливистый лай собачонки и окрики Архипа. Слышатся скрипучие шаги по снегу и треск кустов. На поляну выходит стадо, и нас окружила путанная заросль нескольких сот оленьих рогов. Мы с интересом разглядываем тяжелые оленьи головы, их короткие низкие шеи, высокие холки, горбатые поясницы. Вот прекрасный бык остановился перед нами. У него сильные ветвистые рога, широкий лопатовидный отросток их нависает на лоб. Несмотря на свой сонный вид, этот олень себе на уме: уж очень коварно поглядывают на нас его маленькие серые глаза. Шерсть у него дымчатая и только голова бурая с белыми отметинами на лбу.
Рядом с ним стоит маленький совсем белый самец. Вместо рог у него тоненькие кривые веточки. Вид у него очень глупый и растерянный. Он пытается копать ягель, но все его труды пропадают даром, потому что шустрая бурая важенка ворует у него из-под носа все, что он накопал. А этот олень такой рубаха-парень, что даже не может как следует защититься.
Многие олени совсем без рогов: некоторые уже сбросили, у других они просто сломаны в драке.
Вокруг стада бегает маленькая собачонка Архипа. У нее уже нет прежнего смиренного вида. Она настроена очень сердито: ее задача держать всех оленей вместе, чтобы никто из них не отбивался. И на виновных она нападает так свирепо, что даже сильные большие гирвасы только встряхивают рогами и торопятся присоединиться к своим.
Вспотевший Архип подходит к саням и снимает лыжи. Он говорит, что стадо ушло за эти дни очень далеко — за Черную Вараку — и он с трудом разъискал его. В стаде все благополучно, только у одного молодого быка идет слеза из правого глаза. Может быть, это начинается опасная глазная болезнь; придется вдуть ему в глаз соли — тогда все пройдет.
Потом Архип берет свою кидальную веревку — аркан с «костяной» петлей — и отправляется «имать». Олени, которые все время спокойно стояли на поляне и лишь опасливо косились на юлившую вокруг них собачонку, при его приближении сразу шарахаются в сторону. Архип набирает на руку веревку и быстро кидает ее. Аркан взлетает над стадом, его петля на секунду распластывается в воздухе и потом метко опускается среди стада прямо на рога оленя. Мы удивлены: неужели Архип поймал именно того оленя, которого хотел поймать? Оказывается, да: этот бык пойдет с нами в Ловозеро передовым. Пойманный олень старается вырваться, встает на дыбы, выпрыгивает из снега, потом лезет в куст, но Архип, сворачивая веревку, подходит к нему и обвязывает его ремнем вокруг шеи. Тогда олень сразу успокаивается.
Обеспокоенное стадо жмется в кучу. Архип долго лазает вокруг него по снегу, высматривая; потом снова в воздухе взвивается петля. На этот раз в нее попадает большой безрогий олень. Петля ловко угодила ему на шею. Он пытается увлечь Архипа по снегу вместе с его веревкой, но лопарь захлестывает конец аркана вокруг дерева и, постепенно подтягивая ее, побеждает оленя.
Этот лапландский ковбой не знает промахов. Он кидает свое лассо за тридцать — сорок шагов, и ему безразлично, стоит ли олень к нему головой или задом и есть ли у него рога или нет.
Одна серая важенка долго не дается. Она прячется в самую гущу стада, а когда Архип выгоняет ее оттуда, удирает через кусты и валежник. Петля Архипа настигла ее на бегу как раз в тот момент, когда она перепрыгивала через упавшее дерево. Остановленный в своем прыжке олень кубарем покатился в снег. Это был удивительный бросок аркана!
Через час к нашим саням привязаны все нужные нам десять оленей. Лопарь и его собака теперь могут отдохнуть. Архип надевает малицу, садится на сани и закуривает. Мы расспрашиваем его об оленях. Он рассказывает нам много интересного и, между прочим, об одном любопытном инстинкте оленя — инстинкте осени.
Осень — пора оленьей любви. Ее зовы олени слышат тогда в самом воздухе, в малейшем ветерке. И осенью все самцы идут на ветер. Их тогда нельзя ничем остановить. Напряженно внюхиваясь в воздух, они идут против ветра все вперед и вперед и изменят направление только тогда, когда переменится ветер. Дойдя до озера, они ходят по берегу у самой воды, поднимают морду, останавливаются, смотрят в заозерную даль и ревут: только осенью олени могут реветь. Самые храбрые входят в воду, вновь возвращаются на берег, потом, наконец, решаются и плывут по озеру. Этих оленей уже не вернуть в стадо: если они не погибнут в озере, их все равно больше не найти.
В одну роковую осень непрерывно дули западные ветры. Они несли теплую дождливую погоду, и все олени шли на запад. Повинуясь инстинкту продолжения рода, самцы целыми стадами переплывали озера и тундрами, вараками[1]) и лесами шли все дальше на запад. В эту осень оленеводы не знали, что делать. Они пробовали огораживать свои стада, привязывать оленей, жгли леса на пути стад, чтобы уничтожить пастбища, но все было напрасно: даже голод не мог задержать оленей.
Только в гористых тундрах западной Лапландии, где за горами не чувствовалось западного ветра, большинство стад остановилось. Там их настигли хозяева. Но те олени, которые шли широкими долинами и низменностями, продвинулись еще дальше. За самцами шли самки, и у одного оленевода-ижемца все стадо — три тысячи голов — в эту осень ушло в Финляндию…
Мы едем обратно. Уже темнеет. Небо над нами кажется прозрачной стеклянной чашей, озаренной сверху спокойным зеленовато-голубым светом. Впереди за лесистыми ощетинившимися вараками ярко загорается Венера.
— Тасть[2]), — говорит Архип, показывая на нее рукой.
Вдалеке чуть светятся мощные снежные склоны высокой Волчьей тундры. Мы приветственно киваем ей:
Еще увидимся!
VII
Лопарская столица. — Олений поход ижемцев. — Лопари и ижемцы селятся на разных берегах. — Я учусь управлять оленями. — Хлопотунья, эстет и подагрик. — Романтика привала в лесу. — Мы в Лапландии.
Ловозеро — самый большой погост Кольского полуострова. Он расположен в центре Советской Лапландии, и прежде его часто называли лопарской столицей. Теперь лопари в Ловозере составляют меньшинство. Уже несколько десятков лет как лопарский погост превратился в ижемское село.
Ижемцы — это ветвь вологодских зырян, живущая по реке Ижме (теперь область Коми), в бассейне Печоры. В конце прошлого столетия оленьи стада ижемцев были охвачены страшной эпидемией сибирской язвы. От этой болезни олени гибли тысячами. Чтобы спасти хоть часть своих стад, наиболее предприимчивые ижемцы решили переселиться на Кольский полуостров, куда эпидемия не дошла.
Переселение началось с 1887 года. В этом году несколько оленеводов с остатками своих стад двинулись с Ижмы на север, в Малоземельную тундру, оттуда на восток — к Белому морю. За лето они успели дойти до Канина Носа и там зимовали. На второй год они обогнули Белое море и в начале зимы перешли по льду Кандалакскую губу, направляясь прямо в богатые оленьими пастбищами тундры центральной Лапландии.
Этот грандиозный олений поход ижемцев обошелся им дорого: из двухтысячного стада доходило до Кольского полуострова триста-четыреста оленей. Остальные гибли в пути.
На новом месте ижемцы выказали большую энергию и предприимчивость и в короткое время восстановили свои стада. Через несколько лет они были уже значительно сильней экономически, чем основное население Лапландии — лопари. Сильней лопарей ижемцы оказались и в культурном отношении: почти все те скудные признаки цивилизации, которые можно найти сейчас у лопарей, появились главным образом благодаря влиянию ижемцев. Мало-по-малу лопари сменили сбои первобытные «кережки» на сани, неудобные «печки» на малицы, «вежи» на избы и камельки на настоящие печи. Подражая ижемцам, лопари стали обзаводиться огородами. Даже бани «ввезены» на Кольский полуостров ижемцами.
Но, несмотря на то, что ижемцы так благотворно действовали на лопарей, рознь между этими двумя народностями там, где они живут вместе, очень сильна. Ижемцы смотрят на лопарей, как на людей низкой породы, а лопари относятся к ижемцам как к захватчикам, отнявшим у них хорошие пастбища. И в Ловозере избы ижемцев и лопарей стоят по разным сторонам реки. Только в самое последнее время передовые лопари и ижемцы, вовлеченные в общественную советскую работу, начинают совместно решать оленеводческие вопросы.
Вместе с ижемцами в качестве работников с ними переселились в Лапландию и самоеды. Благодаря большой помощи, оказываемой им советской властью, многие из них обзавелись теперь собственными стадами.
В Ловозеро мы едем самостоятельно. У нас свои отдельные сани и упряжка из трех оленей. Мы сами будем управлять ими и очень этим горды. По жребию мне выпало первым быть кучером. Мои орудия производства — это длинный тонкий шест — хорей и единственная вожжа, привязанная к уздечке вожака, крайнего левого оленя. Я должен сидеть на санях слева, поставив левую ногу на полоз, а правую могу держать — хочу по-лопарски, хочу по-ижемски. По-лопарски— я ее должен вытянуть вперед, по-ижемски — подложить под себя. Я бы предпочел обе ноги протянуть вперед и сесть посредине саней, но надо мной смеются: говорят, так нельзя.
Поделиться книгой: