Помоги проекту - поделись книгой:
– Что еще?
– Она не позволяла мне трогать ее руку. Первый раз, когда у нас… когда у нас были отношения, она оставалась в рубашке. Эйрин сказала, что поранилась и не хочет, чтобы в ранку что-нибудь попало. Мы тогда были около мельничного ручья, который впадает в пруд. Там так красиво – шумела вода, и все такое… Я и не думал ничего. Понимаете, у нее всегда были какие-то порезы, синяки. Она говорила, это от работы по дому. Поэтому я был с ней предельно осторожен. Я должен был быть осторожен.
Бедняга, только сейчас мозаика того, что произошло, начала складываться у него в голове, и Энид внимательно наблюдала за этим процессом.
– Ей не нравилось уходить от меня. Я говорил себя – какой же я дурак! – это оттого, что она меня любит. Но, оказывается, ей просто не нравился ее дом.
– Но она тебя любит. Как ты сказал, она тебя выбрала. Но ей действительно нужно было возвращаться домой.
– Если бы она попросилась, она могла бы уйти куда-нибудь в другое место.
Но на это нужны были кредитки, которых у нее не было, а потом, это оставило бы черное пятно на репутации Фрейна как хозяина. А то и еще что-нибудь, похуже. Фрейн держал их при себе железной рукой. Эйрин же хотела уйти из хозяйства, и решила, что ребенок ей поможет.
– Это ты послал письмо в окружной комитет? – спросила Энид.
– Нет, не я. Я ничего не знал. То есть я не хотел верить. Я ничего не сделал бы из того, что принесло бы ей несчастье. А я… а у меня нет проблем, а?
– Нет, Джесс. Нет. Но, может быть, ты знаешь, кто послал письмо?
– Наверное, кто-то из местного комитета. Обычно они начинают расследование, так?
– Так. Но мое прибытие было для них полной неожиданностью. Письмо было отправлено прямо в окружной комитет.
– Местный комитет не любит, когда что-то идет не так. Никто этого не любит.
– Да, так оно и есть. Спасибо тебе за помощь, Джесс.
– А что будет с Эйрин?
Он задыхался от волнения, стараясь не заплакать. Даже Берт, по-прежнему стоявший у стены, выглядел расстроенным.
– О ней позабочусь я, Джесс. Спасибо, что нашел время прийти.
Отпущенный, Джесс выскользнул из комнаты. Энид откинулась на спинку стула и вздохнула. Как ей хотелось вернуться домой, в свое хозяйство! Вопреки слухам, следователи принадлежали к разным хозяйствам, и там были и огороды, и общие комнаты в доме, полном любви и покоя. Да, наверное, ей следовало еще до этого дела уйти в отставку. А может быть, отставка вообще не для нее?
– Энид! – негромко позвал Берт. – Пойдем. Нужно заканчивать это дело.
В Эприкот-хилл все были в сборе, и Энид не пришлось отдельно посылать за Эйрин. До этого, особенно после разговора с Джессом, Энид беспокоилась, что может произойти нечто кардинальное. Но жители Эприкот-хилл так долго жили с сознанием того, что их неизбежно разоблачат, что приезд следователей ничего не изменил. Сделать ничего нельзя – их все равно разоблачат. Всегда и везде разоблачат. Для репутации следователей это было очень хорошо.
Лицо Эйрин было закрыто ниспадающими волосами, голова низко склонена. Энид подошла к ней, протянула руку, и девушка вздрогнула от прикосновения.
– Эйрин, – позвала Энид, но та так и не подняла головы, пока следователь не взяла ее за подбородок. На щеке девушки виднелся неровной формы кровоподтек.
Эйрин, – спросила Энид. – Это ты послала в окружной комитет письмо о несертифицированной беременности?
Кто-то из окружающих, скорее всего Фелис, судорожно, со всхлипом, вздохнул. Среди других пробежало движение. Видно было, что Фрейн еле сдерживает эмоции.
Арен, опустив лицо, по-прежнему молчала.
– Арен? – снова спросила Энид, и молодая женщина кивнула:
– Да. Я дождалась курьера, который обычно приходит в конце недели, и тайком положила письмо ей в сумку. Она не видела. Никто не видел. Я не знала, поверят ли мне, письмо было анонимным. Но мне нужно было попробовать. Мне нужно было, чтобы меня поймали, но здесь никто не обращал на меня внимания.
Ее голос, дрогнув, оборвался. Воцарилась тишина. Энид положила руку на плечо девушки и, наклонившись к Берту, прошептала:
– Будь начеку.
Она не знала, что конкретно может произойти, в особенности что может сделать Фрейн. Но она выпрямилась, собрала силы, которых, казалось, добавляла ей ее форма следователя, и провозгласила:
– Я – суд и возмездие. Я призвана вести следствие и наказывать. Именно ради этого я здесь. За все, что произойдет, отвечаю я, и только я.
Она мгновение помолчала и продолжила:
– Я забираю у вас Эйрин. Когда все мои дела здесь будут закончены, я увезу ее и ее ребенка. Их судьба будет устроена.
Энид вновь сделала паузу и повернулась к Фрейну:
– Фрейн! Я лишаю вас полномочий хозяина Эприкот-хилл. Местному комитету будет дана рекомендация расформировать хозяйство, его ресурсы и кредиты распределить равным образом между работниками, а самих их перевести в другие хозяйства округа. Свои рекомендации я передам окружному комитету, который окажет местным властям поддержку в исполнении моего предписания.
– Нет, – проговорила Фелис. – Вы не можете нас вот так, просто, силой вышвырнуть.
Этой фразы Энид ожидала от Фрейна. Оказалось, здесь все не так просто, как она думала, но теперь это уже не имело значения.
– Могу, – ответила она и бросила взгляд на Берта. – Но силу применять я не буду. Вы сами сделаете то, что я рекомендую. Потому что в тайне вы все этого хотите. Все. Ваше хозяйство давно перестало существовать, но ни у кого из вас не хватило смелости и сил пожертвовать своими кредитками и уйти отсюда, попросить перевода. Заплатить за изменения, которых вы все хотите.
Она вновь помолчала и продолжила:
– Теперь за вас это делаю я. Вы будете жаловаться, будете оплакивать свое утраченное благополучие. Вам будет стоить немалых трудов выкарабкаться из болота, куда вы себя загнали. Но глубоко в душе вы знаете, что я права. Но мне важно совсем не это.
Никто не произнес ни слова. Никто не спорил.
– Эйрин! – обратилась Энид к девушке, и та вновь вздрогнула. Когда же она прекратит вздрагивать? – Эйрин. Ты хочешь здесь с кем-нибудь попрощаться?
Девушка оглядела комнату. Дыхание ее перехватило; руки дрожали, и она словно пыталась унять дрожь, прижимая их к своему округлившемуся животу. Энид была готова ко всему. До этого девушка боялась места, где она жила; теперь ей, может быть, так же страшно уезжать. Энид стояла с бесстрастным лицом, готовая к любому ответу и любому продолжению событий.
– Нет, – ответила Эйрин. – Я ухожу с вами.
– Берт поможет тебе с вещами.
– У меня нет вещей.
– Отлично. Берт! Выводи Эйрин на двор.
Дверь за ними закрылась, и Энид обвела взглядом комнату.
– Вот так, значит? – произнес Фрейн.
– Нет, не так, – ответила Энид. – Это только на сегодня. Остальные будут переведены из хозяйства в течение двух дней.
Она вышла из дома. Эйрин, обхватив плечи руками, стояла во дворе. Берт, глядя на облака, вежливо держался поодаль. Свой грозный вид он оставил по ту сторону двери. Энид кивнула им, и они отправились к городу. Эйрин, как показалось Энид, шла повеселее.
Наверное, им предстоит задержаться в городе еще на день. Эйрин будет под их присмотром, в гостевых комнатах. Придется взять машину с солнечными батареями – в ее состоянии Эйрин вряд ли сможет пройти пешком десять миль до станции. А еще она захочет попрощаться с Джессом. А может, и нет, и тогда сердце бедняги будет разбито.
Местный комитет выделил им машину, и на следующий день они уже ехали по прибрежному шоссе. Все остальное должна была совершить бюрократическая машина. Тревор из местного комитета уже успел получить от двоих молодых мужчин из Эприкот-хилл прошение о переводе в другое хозяйство. Слишком мало, слишком поздно. Она сделала свою работу; теперь дело за комитетом.
Берт вел машину, а Энид сидела на заднем сиденье рядом с Эйрин, которая, закутавшись в шерстяной халат, придерживала ладонями живот. Они открыли окна и впустили внутрь весеннее солнце. Машину на гравийном покрытии трясло и покачивало, идти пешком было бы приятнее, но на ногах Эйрин не смогла бы преодолеть расстояние до станции.
Напряжение, ощущавшееся раньше в ее спине и плечах, ушло. Она смотрела по сторонам; не улыбалась, но и не хмурилась. Даже стала разговаривать голосом чистым и свободным от слез.
– Я пришла в хозяйство, когда мне было шестнадцать. Работала ученицей в консервном цехе, на огороде помогала. Другой работой занималась. Им нужна была помощница, а я должна была как-то начинать жизнь. Фрейну было нужно больше, чем только это. Он хотел, чтобы я принадлежала ему.
Эйрин говорила так, словно была на допросе. Энид совсем не просила ее об этом, но, уж коли та начала, слушала внимательно. Девушка же словно старалась поскорее излить свою боль – так долго она ждала этого момента.
– И как далеко это зашло, Эйрин? – осторожно спросила Энид. Берт, сидевший за рулем, нахмурился и был, казалось, готов вернуться и крепко, по-мужски, поговорить с Фрейном.
– Он только бил меня, и ничего больше.
Сказала так прямо! Энид сделала пометку в блокноте.
Машина продолжала свое долгое путешествие по ухабистой дороге.
– А что будет с ней, без сертификата? – спросила Эйрин, разглядывая свой живот. Она, очевидно, решила, что это будет девочка. Наверняка уже и имя выбрала. Ее дитя, ее спасение.
– Есть хозяйства, которым нужны дети. Там будут рады принять ее и вырастить.
– Ее, но не меня?
– Тут все непросто, – ответила Энид. Ей не хотелось ничего обещать, пока они не решат, в какие хозяйства им направиться. Эйрин девушка смелая. Испуганная, но смелая. Ей пришлось пройти через многое, как только она поняла, что обречена.
– А может, будет лучше, если я от нее откажусь? От ребенка, я имею в виду.
– Все зависит от того, кому, как ты считаешь, будет лучше.
– Ей.
– Несертифицированный ребенок – это как клеймо. Каким-то образом люди узнают про это, как бы ты не пыталась скрыть. В разных местах это по-разному, но, как правило, люди всегда догадываются. Матерям с такими детьми приходится несладко. Если же ребенок один, он может начать как бы с нуля.
– Понятно, – сказала Эйрин. – Пусть так и будет.
– Ты не обязана принимать решение прямо сейчас.
Наконец они подъехали к месту, откуда с дороги видны были руины. Они были похожи на мираж, но ошибиться было трудно – это был город. Таинственное место, окруженное слухами, – так же как следователи и их работа.
– Это он? – спросила Эйрин. – Старый город? Я никогда его не видела.
Берт остановился, и некоторое время они рассматривали развалины.
– О тех временах рассказывают ужасные истории. Сейчас, как говорят, все гораздо лучше, но…
Молодая женщина опустила взгляд.
– Ты хочешь спросить, лучше для кого? – поинтересовалась Энид. – Когда наши прадеды заново начали строить наш мир, они спасли то, что считали самым важным, то, что нам всем понадобится больше всего. Но они не просто хотели выжить. Они собирались построить мир, где жить будет лучше, чем люди жили до этого. Их целью была утопия, хотя они и осознавали слабость своих сил. И вот, несмотря на все, что они сделали, несмотря на все, что делаем мы, все равно приходится находить беременных женщин с синяками на лице, женщин, которые не знают, к кому обратиться за помощью.
– Я не жалею об этом, – сказала Эйрин. – По крайней мере, я так думаю.
– Ты спасла, что смогла. – отозвалась Энид.
Большего они сделать и не могли.
Машина вновь тронулась. Эйрин, свернувшись калачиком, заснула. Голова ее, угнездившись на подушке сиденья, покачивалась в такт движению машины. Берт сочувственно посмотрел на девушку.
– Сердце с трудом выдерживает, верно? – сказал он. – Ладно, это же твое последнее дело. И удачное, так что запомнится.
– Нет, – отозвалась Энид. Полуденное солнце играло на ее лице. Закрыв глаза, она откинулась на сиденье и наслаждалась теплом.
– Что нет? – переспросил Берт. – Не запомнится?
– Не последнее, – твердо ответила Энид.
Меган Аркенберг[3]
Меган Аркенберг живет и пишет в Калифорнии. Ее рассказы публиковались в «Lightspeed», «Asimov’s», «Strange Horizons» и других изданиях. Издает журнал «Mirror Dance».
Как все прекрасные места на свете
Один
Как бы там ни было, я по-прежнему не люблю Сан-Франциско. Правда, использование настоящего времени по отношению к городу – это грамматическая ошибка. Как будто пишешь шариковой ручкой, а паста кончается, и вместо буквы на бумаге – пустое углубление в форме буквы.
Но после всего, что произошло, после конца всего и всему – это правда. Я не люблю этот город, не люблю крутизну его улиц, его сырой холод, не люблю верхнюю кромку холмов, на которых он раскинулся – так и ждешь, что за нею откроется что-то новое и неизведанное. Терпеть не могу заполненные толпой тротуары, их небрежно уложенные бетонные плиты, между которыми, в щелях, собираются сигаретные окурки и почерневшие комочки жевательной резинки. Везде, в любое время суток – люди, люди и люди. И этот едкий запах, который висит в воздухе всех приморских городов, если вы, конечно, не живете достаточно близко к морю и соль не сожгла обонятельные рецепторы в пазухах вашего носа.
Я никогда не была городской девчонкой. В конечном итоге, мать оказалась права. И по поводу меня, и по поводу него. Феликс.
Можно ведь ненавидеть мертвых, правда? И некоторые места – это ведь почти одно и то же. Даже чувство вины при этом испытываешь совершенно одинаковое.
Но теперь ничего нет. Дождь прекратился, оставив от города один скелет. Я беру у Махеша его бинокль, выхожу на нос судна, смотрю через залив, и каждый раз вид того, что осталось от Сан-Франциско, переворачивает мое нутро. Там к холмам притулилось несколько цементных пилонов, виднеется паутина искореженного железа, да груда бетонных плит, изъеденных и поверхностью напоминающих губку. К северу от нас дуга Моста по-прежнему устремлена к острову Йерба-Буэна, но на полпути она обрывается. В темной глубине воды ее таинственная неподвижность переливается в лучах солнца, словно она купается в озере нефти.
Жизнь возвращается в Окленд. По крайней мере, днем на берегу видны люди, копающиеся в мусоре, а по ночам в руинах к югу от порта, мерцая, горят костры. И здесь, на борту контейнеровоза, севшего на мель во Внешней гавани Окленда, я постоянно вижу один и тот же сон. Либо я вхожу в маленький задний дворик Театра Миссии, где Феликс устанавливает свет. Либо стою на площадке пожарной лестницы за нашим кухонным окном, на верхнем этаже викторианского дома, который ни одна душа не удосужилась хорошенько покрасить – узоры декора поглощены безликими розовыми ляпами, похожими на мел, который дают больному при несварении желудка. Или же я взбираюсь на один из холмов, Потреро, возвращаясь домой из театра, и мои руки нагружены покупками или нуждающимися в ремонте театральными костюмами; при этом на другой стороне холма я почти наверняка встречу какое-нибудь чудище. Или увижу конец нашего мира: весь город сползает по крутому откосу в никуда, в океан пустоты, простирающийся так далеко, как хватает глаз. И в своих снах я права – по ту сторону нет ничего. Ни бегущей вниз улицы, уставленной рядами викторианских домов, которые, словно лемминги, маршируют по направлению к приморскому шоссе. Ни фресок с богинями, бабочками или волнообразными карпами кои над переполненными мусорными контейнерами позади китайского кафе. Только серая пустота, как на экране нашего аналогового телевизора в спальне, на который мы кладем неоплаченные счета. В моих ушах – легкий звон, как будто жужжание мух над мусорной кучей. Можно ли считать сном то, что ты видишь каждую ночь, если ты почти не в состоянии отличить сон от реальности? Это вопрос, который я задаю себе каждый раз, когда приходит пора проснуться.
Два
– Еще раз, – говорит Лена. – Прошу тебя.
Всплываю из самых глубин с ощущением, будто все мои чувства медленно протащили по поверхности наждачной бумаги. Глаза полны слез. Я снимаю визор, и на мгновение внутренняя поверхность корабельного контейнера исчезает, а я погружаюсь куда-то, где нет ни света, ни запаха, а только легкое потрескивание в наушниках. Прохлада, которую я чувствую левым боком, говорит о том, что скользящая дверь контейнера открыта и сквозь нее внутрь входит солнечный свет, а также чистый сухой воздух, не пахнущий абсолютно ничем. Я стряхиваю слезы с ресниц, и Лена поднимает голову от экрана компьютера.
Поделиться книгой: