Неотправленное письмо

— Смотри, лодка! — схватил меня за руку Сергей.

Внутри завала что-то желтело. Это была одна из наших надувных «резинок». Это были консервы, рация, кимберлиты — это было наше спасение. Но как достать её?

Пока я думал, Сергей (простить себе не могу!) вскочил на завал и, балансируя на брёвнах, полез к лодке. И тут-то и произошло непоправимое. Деревья, словно ожидавшие, что кто-то подтолкнёт их и поможет выйти из тесного устья в главное русло, рассыпались, и весь завал, увлекаемый освобождённой водой, с грохотом и рёвом устремился в широкое русло бешено мчащейся большой реки. Последнее, что мы видели, — это руку Сергея, пытавшуюся схватиться за бревно. Но на это место обрушилось сверху несколько толстых стволов, и всё унесло в главное русло.

Сейчас, несколько дней спустя, я могу писать спокойно, вспоминая подробности. Но тогда мы оцепенели от ужаса. Страшно закричали Таня и Герман, что-то оборвалось у меня внутри. Мы были потрясены.

Мы бросились было в воду, но что мы могли сделать?! По реке неслись деревья, вода была ледяная, — в лучшем случае мы проплыли бы метров десять, пятнадцать, а потом сами пошли на дно от судорог или бы нас утопили деревья.

Потом я вспомнил о палатках, и мы побрели назад. Вода уже подбиралась к палаткам, и они вот-вот готовы были сорваться. Мы взяли спальные мешки, одежду, две винтовки, оказавшиеся не в лодке. Мы могли, конечно, спасти и кое-что из вещей, — например, топор, который сейчас крайне необходим, — но трагическая гибель Сергея словно лишила нас всех разума. Только часа через два, немного опомнившись от потрясения, мы поняли серьёзность нашего положения. Мы остались втроём в глухой якутской тайге. Ни топора, ни карт, ни компаса — всё унесла вода.

Дождь продолжал лить. Он немного ослаб, но по-прежнему потоки воды устремлялись с неба на землю. Мы ждали целые сутки — ливень не прекращался. Тогда решили идти. Мы взяли палатки, спальные мешки, консервы, ружья, патроны и двинулись в путь.

С первых же шагов мы поняли, что до места встречи с самолётом — большой песчаной косы — нам не дойти. Река разлилась в обе стороны на несколько километров (и в этом-то и заключается главное пакостное свойство якутских рек — при дождях и ливнях, вбирая в себя воду с огромных площадей, они обладают способностью мгновенно выходить из берегов и затоплять колоссальные территории). Плыть по разливу было бессмысленно: местами вода неслась с большой скоростью, образуя воронки и завалы, местами же стояла неподвижно, как в заводи. Кроме того, нам было нечем и почти не из чего делать плот: деревья вокруг стояли в воде.

Идти до косы пешком тоже представлялось несбыточной фантазией. Нужно было всё время забирать в сторону, обходя разлив. Это удлиняло путь раз в двадцать.

В конце концов мы остановились на первом варианте. С трудом наломали каких-то мокрых прутьев, разорвали одну палатку, связали что-то похожее на дно старой плетёной корзинки и поплыли, отталкиваясь палками от вязкого дна. Это была сплошная пытка. Когда я привезу тебе письмо и ты будешь читать его, ты даже не сможешь представить себе и одной тысячной доли наших мучений.

Весь первый день мы «подгребали» к основному руслу. Ночевали на воде. На второй день нас понесло. Всё время приходилось остерегаться столкновений с большими деревьями, плывшими по реке, — вернее, с их корневищами. Наш утлый плот они могли бы перевернуть в два счёта. Сначала мы хотели укрупнить наш «дредноут» за счёт корневищ, но этого нельзя было сделать из-за завалов. Они стали встречаться через каждые два-три километра. Мы перелезали через них, проводя плот низом. Конечно, о том, чтобы управлять таким тяжёлым плотом, нечего было и думать.

Подошла вторая ночь. Дождь не прекращался ни на минуту. Одежда на нас расползалась. Сражаться ночью с завалами, в кромешной темноте было немыслимо. Это значило бы идти на верную гибель. Мы стали отчаянно выгребать с главного русла на разлив. И здесь-то на нас и налетела огромная коряга — наш ветхий плотишко рассыпался на куски.

Не знаю, как мы не утонули тогда. Хорошо, что коряга зацепилась ветками за затопленный берег, и мы сумели кое-как выплыть на место, где течение было потише. Я помогал Тане — она совершенно выбилась из сил. Герман плыл с рюкзаком, в котором были консервы (просто не представляю, как он не утопил всё это).

Я уже не помню, как мы добрались до отмели. Представляешь, Вера, мы стояли по пояс в ледяной воде (ведь уже конец сентября), вокруг была ночь, и мы совершенно не знали, куда идти. Нас трясло как в лихорадке — такого я ещё не испытывал. Должен отметить, что Герман и Таня вели себя героически. Ни разу никто из них не пожаловался. Только однажды, во время очень сильной судороги, Таня так вскрикнула, что у меня чуть не остановилось сердце. Бедная девчушка! Какие страдания ей приходится переносить…

Потом мы пошли по шуму реки, стараясь двигаться всё время так, чтобы шум был за спиной. Брели всю ночь по колено, а иногда и по пояс в воде. Судороги нестерпимо мучили всех. К утру наконец выбрались на какое-то полужидкое болото. Это было счастье! Мы ничком повалились на сырой мох и пролежали так минут двадцать. Потом я поднял Таню и Германа. Пошли искать «сухое» место. Слово «сухое» я беру в кавычки, потому что найти что-нибудь сухое в радиусе нескольких десятков километров вокруг нас казалось совершенно невозможным.

Но судьба сжалилась всё-таки над нами. Ей, наверное, показалось уже просто неприличным подвергать нас столь жестоким пыткам так долго. Мы почувствовали, что поднимаемся вверх, — это начинался водораздел. Мы прошли ещё немного и наткнулись на овраг, на одном из склонов которого лежало несколько деревьев, образуя естественный навес. Это было наше спасение.

Смертельно хотелось спать (мы были на ногах третью ночь подряд), не чувствовали ни рук, ни ног — одна сплошная ноющая боль. Кости ломило от сырости. Хотелось лечь, забыться и наплевать на всё. Но это была бы гибель. Я приказал ребятам устраивать костёр.

Костёр еле-еле разожгли, — как не хватало нам Сергея с его таёжной сноровкой! Стали сушить вещи. Среди продуктов оказались две банки консервированного спирта. Это спасло нас от неминуемого воспаления лёгких. Мы разделись, развесили вокруг огня всё барахло и стали растирать друг друга разведённым спиртом. Таня сначала не хотела раздеваться — пришлось срывать с неё мокрое тряпьё чуть ли не силой. Германа я заставил отвернуться, а сам, на правах старшего, растёр её от пяток до макушки, потом завернул в палатку и посадил к огню.

Потом мы выпили по кружке разведённого спирта (боюсь, что кто-нибудь из ребят всё-таки заболеет) и стали сушить патроны. Всего у нас девятнадцать патронов, семнадцать банок консервов, одно ружьё (второе решили выкинуть), три спальных мешка и палатка. Ну что ж, не так уж и плохо.

Вот так-то, Веруха. Чувствуешь, в какой переплёт попал твой муженёк? Сейчас я пишу тебе, сидя всё в том же овраге у костра. Мы немного очухались, натянули палатку возле самого огня, в которой в двух спальных мешках спит Таня, — её сильно знобит.

Я пишу тебе так подробно обо всём, чтобы хоть как-нибудь рассеяться и отогнать мрачные мысли, которые лезут в голову. Ведь мы ещё не решили, как будем добираться до самолёта, — пешком или снова вплавь (на второе, я думаю, больше никто не согласится). А зима уже на носу, и не какая-нибудь зима, а якутская. И девятнадцать патронов, и полтора десятка консервных банок — плохая защита от неё.

Пришёл Герман — он ходил на разведку. Дождь ещё идёт, но уже слабее. Герман говорит, что мы попали на одну из сопок, которые сплошной грядой тянутся по левобережью реки. Отсюда до главного русла километров пятнадцать — то расстояние, которое мы прошли ночью по разливу. Дойти по левому берегу до места встречи с самолётом, конечно, не удастся. Все пади и долины между сопками залиты водой. Кроме того, без карты мы не найдём это место — весь же рельеф теперь изменился от этого проклятого наводнения, все косы затоплены и скрыты под водой. И изменить место встречи с самолётом нельзя — рацию унесло. Как быть?

Решаем положиться на истину, не раз уже выручавшую русского человека из всяческих бед: утро вечера мудрёнее. Ложимся спать. Завтра, реально обсудив все «за» и «против», примем решение. Спокойной ночи, Верушка! Когда будем вместе читать моё письмо, я всё-таки вспомню этот вечер. Его нельзя будет не вспомнить…

Пишу на привале. Мы идём по тайге. Вчера утром решили, что добраться до встречи с самолётом нет никакой возможности, а ждать машину в двухстах километрах от косы нелепо. Река как средство передвижения вообще отпала: во-первых, плыть по ней нельзя; во-вторых, она делает огромную петлю — в несколько сот километров, так что морозы могут застать нас среди глухой тайги. Конечно, нас будут искать. За нами пошлют самолёты, даже если будет и не такой дождь. Но ведь всё может случиться — мы можем разминуться с лётчиками. А потом самолёт может и не долететь до этих мест, может потерпеть аварию во время осенних воздушных бурь, — мало ли на что способен якутский климат? Но если даже и долетит, как он будет искать нас в тайге? Находиться всё время на плоту на главном русле невозможно. Да и смогут ли лётчики отклоняться в сторону от места условленной встречи? От косы им надо будет сразу поворачивать назад — никакого бензина не хватит отклоняться в стороны.

Словом, мы решили, что, пока есть консервы, патроны и силы, надо самим попробовать выйти из тайги. Хуже всего сидеть и ждать. В нашем положении лучше всего надеяться только на себя. Может быть, мы ошибаемся, но больше оставаться в неизвестности нет никаких сил.

План наш прост: идти всё время на юг, пересекая водораздел, вокруг которого река делает петлю. Будем срезать угол. Думаю, что до первых больших холодов успеем выбраться.

Ребята мои молодцом, хотя у Германа, по-моему, не спадает температура после ночного купания. Таня ужасно подавлена всем происшедшим, но не подаёт виду, держится хорошо, смеётся, шутит.

Здравствуй, Веруля! Мы всё идём таёжной целиной. Тайга стара, трухлява, много мхов и лишайников. Холода с каждым днём всё сильнее, но снег ещё не выпадал ни разу. Брезентовые куртки греют плохо, пища скудная. Всё время чувствуем голод. Сегодня я впервые усомнился в нашем удачном финише: разжигая костёр, потратили целых три спички, а осталось меньше коробка, да и то все мокрые. А идти ещё неизвестно сколько. Охочусь мало: крупной дичи нет, а на мелочь не хочется тратить патроны. Пока есть консервы, удерживаю себя от выстрелов по птицам. Конечно, самое лучшее в нашем положении — это убить сохатого. Но они почему-то совсем не встречаются нам.

Рацион наш такой: полбанки консервов в день на троих и бесконечный кипяток. Ещё собираем ягоды, но они абсолютно безвкусны, а сил на сборы требуют немало. Много спим, почти не разговариваем. Ребятишки мои что-то приуныли. Надо их будет чем-нибудь развеселить. До свидания, Верок. Счастливых тебе снов!

Прочь, меланхолия! Сегодня перечитал то, что написал вчера, и стало стыдно. Дела наши идут отлично. Сегодня я убил на озере утёнка с перебитым крылом. Видно, его оставили здесь зимовать товарищи по стае, а сами улетели на юг. Сварили бульон, а самого утёнка съели целиком — позволили себе такую роскошь. Герман поймал двух рыбёшек — тоже съели. Силы восстановлены сразу на несколько дней. Эх, остаться бы на этом озере, срубить шалаш!.. Но зима страшит меня: мы все очень легко одеты, и по ночам стынут ноги.

Путь наш нелёгок — пересекаем множество долин и распадков. Сил тратим много, а харчи скудные. Идём молча, как механизмы, без слов, без мыслей.

Кажется, мы всё-таки хватим зимы: по утрам под ногами хрустит тонкий лёд. Ночью, наверное, уже около минус десяти — двенадцати градусов. Серьёзно беспокоит меня Герман: у него сильный жар. Температуру смерить нечем, но парень заметно страдает. Таня ухаживает за ним.

Консервов осталось всего одиннадцать банок. Вчера я, правда, двумя выстрелами, убил маленькую таёжную пичугу. Охотиться трудно: отсыревшие патроны часто дают осечку, а дичь не любит подолгу позировать перед ружьём…

Сегодня новая беда. Спускались с сопки по длинной каменной осыпи, и Герман упал, сильно вывихнув ногу. Подняться сразу он не смог, и мы с Таней, поддерживая с двух сторон, медленно свели его вниз.

Заночевали раньше — у Германа опухла нога. Я сделал ему на ночь тёплый компресс. Слышали шум самолёта, я стрелял — всё напрасно… Опять убил птицу, но потратил на это дело уже целых три патрона. Консервы (их осталось по три банки на нос) пока не трогаем — это наш НЗ. Эх, встретить бы сохатого! Тайга-то словно вымерла…

Герману сделали палку. Он сильно хромает, но не отстаёт. Таня, глядя на него, украдкой вытирает слёзы. Замечательная она всё-таки девушка!

Сегодня ночью Германа так трясло, так у него стучали зубы, что мы не могли уснуть. Таня вылезла из своего спального мешка, легла в мешок к Герману и согрела его. Он успокоился и заснул. Я боялся, что Таня тоже заболеет, но всё обошлось благополучно.

Герман идёт с большим трудом — опухоль на ноге увеличилась. Наверное, общий воспалительный процесс мешает ей пройти быстро. Всю поклажу Германа я взял себе, но всё равно прошли за день километра три-четыре… Опять остановились на привал в полдень — Германа сильно трясло. Я разрешил ему открыть банку консервов из «неприкосновенного запаса», он отказался.

Видели самолёт. Я два раза стрелял, но лётчики не услышали. Осталось семь патронов. Когда вечером сидели у костра, полетели белые «мухи» — выпал первый снег. У Тани на глазах заискрились слёзы. Герман попросил у меня зачем-то карту трубки. Я дал ему карту, он долго её рассматривал, разложив на дрожащих коленях, потом вздохнул и вернул обратно.

Мы понуро сидим сейчас возле потухающего костра. На душе так тяжело, что я даже не могу придумать ничего такого, чем можно было бы утешить ребят.

И ещё одно. Никаких признаков того, что мы приближаемся к реке, я не замечаю. Это очень странно. Даже если учитывать, что мы потеряли почти два дня из-за ноги Германа, и то давно бы уже пора начаться понижению. Герман (вечером он чувствует себя лучше) тоже спросил меня об этом. Я ответил что-то неопределённое…

С утра Герман совершенно не может идти. Даже с палкой. Он оцарапал ногу, и на месте опухоли началось нагноение. До полудня стояли на месте — я делал Герману костыль. Снова идёт снег. Жёлто-рыжая тайга одевается в новые краски. Ягоды уже совсем не попадаются, даже кочки болотной травы стали какие-то менее лохматые. Жизнь в тайге постепенно умирает…

Сначала с костылём Герман пошёл быстрее, но потом стал отставать. Его сильно качало, он несколько раз упал. Снова остановились на привал раньше срока. Я перетащил Германа к палатке на руках. Он потерял сознание. У него начался бред. Таня плачет. И всё нет реки…

Думаю, что завтра мы совсем не сможем отправиться в путь, — у Германа, по-моему, гангрена. Предлагаю такой план: Таня берет на себя всю поклажу — это теперь килограммов тридцать, не больше, а я делаю волокушу, кладу в неё Германа и тащу его дальше — волоком — он ведь лёгкий, всего-то семьдесят пять килограммов. Таня соглашается. Герман (мы напоили его кипятком, и ему стало легче) стучит зубами и ничего не отвечает. Самолётов больше нет вот уже несколько дней.

Сейчас мы собираемся с Таней в лес, делать волокушу. Герман просит у меня лист бумаги. Не знаю, зачем она ему понадобилась.

Верочка, родная! То, что произошло вчера ночью, нельзя описать. Это выше моих сил. Ты понимаешь, даже я, сорокалетний мужик, много повидавший на своём веку, — даже я не выдержал и заплакал.

Ночью ушёл Герман. Мы вернулись из тайги с волокушей и, усталые, легли спать. Начал падать крупный снег. Герман лежал в мешке между нами, но утром, когда мы проснулись, его уже не было. На стене палатки была приколота записка. Вот она:

«Константин Петрович! Я должен поступить так. Здесь простая арифметика — лучше умереть одному, чем троим. Мои консервы в спальном мешке — не забудьте их. Я ухожу. Не ищите меня, не тратьте напрасно сил. Снег всё покроет. Герман… Вы должны обязательно дойти — ведь карту трубки ждут в экспедиции. Берегите Таню».

Сильный, великолепный человек Герман! Как же мог ты так жестоко поступить с собой? Ведь мы же обязательно дотащили бы тебя до места. Мы бы бросили палатку, спальные мешки. Эх!..

Германа искали два дня, но всё время сильно метелит, и никаких следов. Все поиски бесполезны. На третий день в двенадцать часов мы свернули лагерь и пошли дальше.

Рекой целый день даже не пахло. Думаю, что мы взяли немного влево. Завтра выправимся. Таня не замечает этого. Она идёт молча, глядя под ноги. На неё, конечно, уход Германа произвёл очень тяжёлое впечатление. Какой трагичный маршрут! Две человеческие жизни потеряны. Да, дорогой ценой куплено открытие алмазов…

Всего сделали за день километров двенадцать. Я почему-то понял сегодня, что самым дорогим теперь являются не наши жизни, а карта трубки. Мы не вправе сейчас жалеть себя — карта должна быть обязательно вынесена на центральную базу.

Таня, кажется, тоже думает только об этом. На ужин съели полбанки мясных консервов — нужны силы, чтобы завтра пройти не менее пятнадцати километров. Надо торопиться. Подходят большие морозы.

Сделали двадцать шесть тысяч шагов. Смертельно устали. Съели ещё полбанки. Хотел убить птицу — промахнулся. Писать больше не могу. А реки всё нет…

Двадцать девять тысяч шагов. Вышли чуть свет, остановились на привал уже ночью. Реки нет. Боюсь, что мы заблудились или слишком круто завернули вправо. Только бы не сделать круг.

Наступила депрессия — мы взяли слишком высокий темп. Сегодня Таня через семь тысяч шагов потеряла сознание и упала. Она страшно похудела — полное истощение сил. Два дня милая Танюша тянулась за мной, но сегодня, видно, силы её кончились. А ведь она не сказала мне ни одного слова, ни разу не попросила идти медленнее.

Я взял её на руки и понёс. Нигде не было подходящего места для привала. Пришлось идти долго. Таня очень лёгкая — она вся высохла, бедняжка, за этот ужасный маршрут.

У костра я напоил её кипятком, накормил и уложил спать. Сейчас, Верушка, сижу и пишу тебе. Кажется, зима догнала нас. Мы долго уходили от неё, но она шла за нами по пятам. Она шла на юг с побережья Ледовитого океана и сегодня впервые по-настоящему дохнула нам в спину. Чертовски холодно, щиплет нос и уши. Ноги в сапогах мёрзнут.

Сегодня впервые разошлись тучи, и широкое синее небо распахнулось над головой. Да, это уже зима. Такое синее небо в Якутии бывает только тогда, когда ожидаются большие морозы…

С утра метёт, и мы не выходим из палатки. На тысячекилометровом пространстве раскинулась стылая, нежилая заснеженная тайга, и в ней затерялась маленькая, незаметная палатка. В этой палатке два уставших, измученных голодом человека, а над ними метёт и метёт пурга…

Да, наверное, это очень страшно. Лучше не думать об этом. Мы лежим с Таней в одном мешке (свой она вчера потеряла), и Таня просит меня, чтобы я рассказал ей о тебе, Вера, о том, какие у тебя волосы, глаза, какая фигура, какие платья, добрая ли ты. Я рассказываю ей о тебе, а она просит ещё и ещё и плачет. И мы почему-то разговариваем шёпотом.

В полдень метель утихла. Пошли дальше. Таня, кажется, чувствует себя бодрее. Продвинулись километров на пять. Снова поставили палатку — опять пурга. Показалось, что где-то летит самолёт, я выглянул — небо пустое… Разжёг костерок прямо внутри палатки. Стынут руки и ноги. Снова легли в спальный мешок, и снова Таня просит, чтобы я ей рассказал о тебе: как мы впервые встретились, кто первый объяснился… Милая, наивная Таня! Её интересует всё: любишь ли ты модно одеваться, способна ли ты на жертву ради любви, какая у тебя причёска? Я отвечаю ей, а она всё просит и просит рассказывать и плачет.

Потом вдруг встрепенулась: не потерял ли я карту? Я показал ей карту, и она успокоилась.

У меня осталось два патрона. Я уложил Таню и ухожу в тайгу. Может быть, повезёт, и встречу сохатого.

Вера, Вера… Что за ужасный год… Сколько смертей, сколько прекрасных людей потеряно только за полтора месяца!

Не могу писать, слёзы душат…

Вчера я долго был в тайге. Птица увела далеко, потом началась метель… Когда я вернулся в палатку, Тани не было. Она оставила записку:

«Дорогой Константин Петрович! Я ухожу к Герману. Так надо, и не судите меня слишком строго. Мы оба погибнем. А в экспедиции ждут алмазную карту. Кто-то из нас должен выжить. И выжить должны вы, самый сильный. Я видела, какой обузой были для вас мы с Германом. Если бы не мы, вы давно уже вышли бы на центральную базу. Вы жертвовали собой ради нас, теперь пора жертвовать нам. Герман понял это раньше, я — позже. Вернее, я поняла это давно, но мне было страшно уходить, потому что я трусиха. Сейчас я решилась. Я дождалась метели и ухожу. Я пойду к Герману очень быстро. Не ищите меня — не тратьте напрасно силы. Всё равно все следы заметёт. Я сберегла для вас одну банку консервов. Она в мешке — не забудьте. Теперь вы обязательно должны вынести карту. Прощайте, Таня… Милый Константин Петрович! И ещё вы должны обязательно дойти до неё. Ведь вы так любите её… Мы с Германом тоже любили друг друга (мы знакомы уже несколько лет). Мы не показывали этого, чтобы не мешать работе. Хотели открыться после того, как нашли трубку, но случилось несчастье с Сергеем, а потом уже было не до этого… Мы хотели пожениться с Германом, но теперь что уж говорить об этом… Наша жизнь, наше счастье не получились… Путь хоть у вас получится… Обязательно дойдите до неё… И ещё одна просьба, Константин Петрович: напишите моей маме. Адрес есть в экспедиции. Всё. Таня».

Я искал её целый день, но после метели в тайге это сделать совершенно невозможно. Герман подал ей пример, когда лучше всего уходить.

Теперь моя жизнь не принадлежит мне, Вера. Я должен выжить и донести карту, каких бы потерь и жертв от меня ни потребовалось.

Палатку я разорвал и сделал из неё себе несколько пар портянок. Сейчас главное — это ноги. У меня четыре банки консервов, спальный мешок, один патрон и двенадцать спичек. Думаю, что выйду!

Верочка! Иду к тебе на всех парусах. Сегодня сделал сорок тысяч шагов. Это почти двадцать километров. Сейчас сижу под лапами большой лиственницы и кипячу чай.

Вокруг меня белые великаны — деревья. Снегу в этом году много, а морозы пока несильные. Всё-таки чертовски могуча природа. Но человек тоже… Он могуч духом, он не ничтожен даже здесь, в этом северном таёжном аду. Он отдаёт друг другу свои консервы, свой дух, свою жизнь и тем-то и продолжает жить в других, тем-то и бесконечнее и бессмертнее любой природы.

Сегодня отмахал пятьдесят три тысячи шагов. Ты знаешь, мы действительно заблудились. Мы шли, очевидно, параллельно реке и поэтому никак не могли выйти к ней… Сегодня я впервые почувствовал, что начался спуск. Значит, перевалил на другую сторону водораздела. Теперь уж наверняка дойду. Это мой долг, а долг надо выполнять так, как выполнили свой долг Герман и Таня… В нашей профессии, пожалуй, как ни в какой другой, жизнь переплетается с долгом очень тесно. И часто бывает так, что долг требует жизни…

Я всё иду и иду тайгой. Тайга — мой злейший враг: она отняла у меня троих моих товарищей, она подбирается ко мне. Но я не сдамся. Слышишь, тайга, не сдамся!

Сегодня сделал шестьдесят тысяч шагов. Всё время иду под гору. Дни становятся короче: вышел затемно, шёл часа три до рассвета и после захода солнца шёл ещё часа два. Настроение бодрое. Река совсем рядом — я это чувствую по рельефу.

Чай закипает сегодня что-то очень долго. У меня осталось две банки…

Я давно потерял счёт дням, но сейчас уже, кажется, ноябрь. Сегодня утром я почувствовал это. Мороз был, наверное, градусов тридцать. Это сильно уменьшает мой темп. Приходится подолгу сидеть у костра. Спать тоже стало неудобно — надо подстилать слишком много веток. А ломать их не хватает сил. Трудно дышать…

Два дня ничего не писал. Морозы стоят жуткие. Кажется, я обморозил лицо. Вчера ночью проснулся в холодном поту. Мне приснилось, что я потерял карту трубки. Залез под рубашку — карта на месте.

Почему-то особенно больно стало за Германа и Таню. Они ведь любили друг друга, а я не замечал ничего со своим сумасшедшим чувством к тебе, Вера. Как строга, как целомудренна была их любовь, если они не хотели показывать её другим, думая, что любовь будет мешать работе. И как много значила для них работа и долг, который они выполнили до конца.

А ведь они были совсем молоды. Я бы, наверное, не смог быть таким сдержанным…

Снова сижу у костра… Писать трудно, и я думаю, вспоминаю… Может быть, у меня уже начался бред, но я отчётливо вижу перед собой Германа и Таню. Вернее, даже не их самих, а их души. Светлые, сказочные, невесомые, они парят надо мной, окружённые каким-то волшебным сиянием. Это не мистика, Вера. Я ощущаю их всем своим телом. Они дают мне новые силы, и я знаю, я чувствую, что донесу карту трубки.