Помоги проекту - поделись книгой:
– Не сходится что-то у тебя, Авдотья, – говорю я. – Не срастается. Не вытанцовывается…
– Объясни. – Голос у нее безмерно усталый, намаялась со мной, непутевым.
– Смотри, что получается: допустим, есть методы, позволяющие обнулить память таким, как я, – она о них узнала и научилась использовать. Но почему тогда меня в госпитале сторожили целых три лба, не считая штатной охраны? Именно сторожили, а не охраняли от угрозы извне… Меня – безопасного, ничего не помнящего и свято уверенного, что всего лишь схлопотал приступ от переутомления?
Авдотья задумчиво смотрит на мой профиль, потом на емкость с глазами Жужи (контейнер небьющийся и лишь оттого уцелел) – и не спешит ответить.
Мое скептичное альтер-эго чует слабину и развивает наступление:
– И я недаром сказал: «Допустим, есть методы». Допущение крайне шаткое… Горгона в свое время из кожи вон лезла, пытаясь забраться мне в голову, взять под контроль. И обломалась. Нет у нее методов против Питера Пэна! Как же она сумела этак препарировать мои воспоминания, а?
Авдотья вновь не отвечает. Снимает руку с моего плеча. Достает пачку сигарет.
«Да я ведь тоже курю!» – рапортует обновленная память. Эх, как раз вот этот факт, в виде исключения, госпожа полковница могла бы и оставить в тумане забвения…
Не помнил – и не хотелось. А теперь увидел пачку и готов сменять десять лет жизни на пару затяжек.
– Угостишь? – Угощает, не подозревая, что только что могла задешево получить изрядный кусок жизни Питера Пэна. – А-а-а, ментоловые… Ненавижу.
– Оторви фильтр.
Отрываю, прикуриваю от ее зажигалки. Некоторое время молча и сосредоточенно дымим, стряхивая пепел на пол. После всего, что здесь произошло, заботиться о чистоте и порядке смысла нет.
Потом Авдотья говорит:
– На твой второй вопрос, Петя, ответить проще. Другим вопросом: а ты сам-то остался на том же уровне аномальных способностей, что и десять лет назад?
– Я-то нет, но… Видишь ли, я развивал то, что у меня уже было. Если у тебя изначально нет рук, бицепсы не накачаешь – хоть ты умри в тренажерном зале, хоть анаболиками и стероидами завтракай, обедай и ужинай. Так?
Поворачиваюсь, смотрю на ее профиль. Она кивает. Внезапно замечаю, что она очень симпатичная женщина… Странно, сколько раз сидел к ней лицом к лицу на совещаниях у Эйнштейна – и в упор не видел. Вот что значит смена ракурса…
Развиваю мысль дальше:
– А она даже никак не могла затормозить мне кору мозга, это первый этап ее суггестии. Нет основы, фундамента. Нет кости для наращивания бицепса.
– Глупенький… Кора мозга сама собой тормозилась у тебя десять лет. Когда ты засыпал на семейной кровати после супружеского секса. Десять лет на эксперименты: твори, выдумывай, пробуй любые методики. Тебе никто не говорил, что ты склонен сильно недооценивать всех вокруг?
– Это такая завуалированная констатация моей мании величия?
– Не мании, я врач и словом «мания» просто так не бросаюсь… О маниакальном синдроме речь не идет, но ЧСВ у тебя и вправду зашкаливает.
– Я мало знаком с медицинскими аббревиатурами, расшифруй уж…
– Она не медицинская, она из теории сталкинга, но сейчас стала вполне житейской: ЧСВ – чувство собственной важности.
Ерунду говорит, но спорить не хочется… В главном Авдотья права: я несколько недооценил Наталью… Нет, лопни моя печень, я ее колоссально недооценил! Вбил в голову, что прежнюю Горгону кардинально изменило рождение близняшек. Что домашние заботы теперь главный смысл ее жизни, и ничего другого ей не надо, что агрессивная стерва, обожающая садистские манипуляции с чужим сознанием, сдохла и похоронена. Ага… Сейчас… Эйнштейн утверждает, что она его изнасиловала в оранжерее? Охотно верю.
Но маленький скептик в моем мозгу упрям. Он цепляется к последней мысли, касавшейся Эйнштейна и оранжереи, и быстренько возводит новую линию обороны:
– Все равно не сходится… У нас с Гор… у нас с Натальей случилось… в общем-то подробности не важны… но, в общем… случился некий эксцесс… полагаю, она предпочла бы его стереть из моей памяти весь, целиком, от и до… на деле же лишь сгладила воспоминания о нем…
Питер Пэн – небывалое дело! – мнется и мямлит. А госпожа Лихтенгаузен у нас не хирург, но резануть по живому умеет. К тому же только что покопалась во всех моих шкафах с грязным бельем, дотошно и профессионально.
– Она наставила тебе рога с твоим непосредственным начальником?
– Да!!!
Гараж испуганно вздрагивает от моего крика, и страх его понятен: вся обстановка и без того разгромлена, в новом приступе гнева Питеру Пэну останется только крушить стены…
– Не кричи… И не стесняйся, я врач, мне можно рассказывать все.
– Да вроде уж все рассказал… – сникаю я. – Конкретная поза, надеюсь, не интересна?
– Позу опустим… Вопрос понятен. Отвечать как есть или чтобы ты понял?
– Да уж желательно без заумных терминов…
– Тогда поясню на пальцах. И на примере: воспоминания чем-то схожи со следом резца. Бывают крохотные царапинки, тут же затягиваются. Спросил у прохожего на улице, который час, а завтра не помнишь ни вопроса, ни ответа, ни лица прохожего. Есть следы глубокие – воспоминания живут годами, даже десятилетиями. Так вот, оставаясь в рамках этой аналогии: ваш «некий эксцесс» – не царапинка и не глубокая прорезь, а натуральный Гранд-Каньон в твоем мозгу. Всю жизнь будешь помнить, и это не фигура речи. Реально всю жизнь, даже если очень захочешь забыть.
Она замолкает, после паузы добавляет иным тоном:
– Если бы мне поставили такую задачу: стереть это твое воспоминание, – не знаю, рискнула бы я или нет. Нерешаемых задач нет, но тут недопустимо велик риск угробить личность… Получить на выходе пациента с воспоминаниями, обрывающимися на раннем детстве. Наталья, как я понимаю, не рискнула. Сделала что могла, сгладила острые края и уступы твоего «Гранд-Каньона».
– А вот тут ты попала впросак… После «Гранд-Каньона» я не спал с ней. Вообще. Ни разу. – Мой маленький скептик уверен, что выложил неубиенный козырь. – А к воякам на поклон – позвольте, мол, мужа полечить, – никогда бы не пошла, не тот человек.
Фрау Лихтенгаузен бьет мою карту играючи:
– Она первую неделю лежала здесь, в этом отделении. Приходила в себя после Садовой. Уж нашла бы способ… Персонал тут в кастрюлях не спит, в шлемах не ходит.
– Ладно, убедила… Но почему мы заранее все стрелки свели на нее? Может, покуражился с моими мозгами вовсе не аномал? Ты ведь не единственный гипнолог в погонах, полагаю?
– Не в гипнозе дело… В гипнотическом трансе я вытащила наружу твои воспоминания. Однако стирали их не гипнозом, не классическим внушением. Как и чем, понятия не имею, моя работа – лечить, а не калечить. Одно скажу точно: гипнотизер с тобой не работал, я бы воспоминание о таком сеансе тоже бы пробудила…
Я не спорю… Потому что обнаружил в памяти еще кое-что новое, оно же хорошо забытое старое. Новое-старое касалось оранжереи… знаменитой Наткиной оранжереи… нашей семейной гордости. Но не мерзкой случки, состоявшейся в ней, нет, более ранних событий, когда все только начиналось…
А началось все со скандала. Мощного такого скандала, примерно десятибалльного по шкале Питера Пэна, стрелка стервометра трепетала в красном секторе… Я человек в быту и семье покладистый, но против идеи построить оранжерею в доме бился до последнего. К цветам я равнодушен, но на их ароматы в такой лютой концентрации у меня аллергия. На улице – хоть две оранжереи, хоть десять, хоть все доставшиеся нам фермерские угодья в три яруса остекли. Но в доме оранжереи не будет, точка, Питер Пэн сказал.
(Если честно, я сам имел виды на эту площадь. Отличный вид, южная сторона… грех занимать душным обиталищем растений место, где можно чудесно провести время с бокалом виски и дымящейся сигариллой…)
Она давила. Я держался, я стоял на своем, как гвардия под Ватерлоо. Десятибалльный скандал перерос в двенадцатибалльный, а потом его сила вышла за пределы шкалы, прибор стервометр взорвался, не вынес запредельной нагрузки…
Но я держался под картечью оскорблений и ядрами аргументов, и враг протрубил отбой – оранжерея удрейфовала из дома на улицу.
Я победил! И забыл свою победу, и предысторию ее забыл, вообще все забыл… Даже позабыл засекреченный от Горгоны виртуальный прибор стервометр, он изрядно меня веселил…
А вместо этого…
Оранжерея – у нас в доме. Душная, влажная, вонючая. Возведена единодушным решением семейного совета. А якобы поливитамины, которыми пичкает меня Горгона, – на деле тавегил, пересыпанный из родной упаковки, и без него я захлебнусь в аллергических соплях.
А теперь напрягите извилины и ответьте мне: какому постороннему суггестору-аномалу или человеку-гипнотизеру нужен именно этот конкретный провал в моей памяти? Эта ее коррекция?
Правильный ответ: никакому. Постороннему – никакому. Лишь своей доморощенной суггесторше, днюющей и ночующей в поганой оранжерейной духоте, растящей там свои цветочки и мои рога.
Тут главное – начать… Память сама начала подкидывать новые и новые факты. Как много нового можно узнать о себе и семье, если
Пока я рылся в помойной куче воспоминаний, она молчала, а сейчас откликается, и я понимаю, что заканчивал мысль вслух.
– Всегда пожалуйста…
Потом Авдотья добавила словно и не для меня, словно адресуя жалобу чудом уцелевшему биосортиру:
– Устала я с тобой, как шлюха в припортовом борделе… Причем как шлюха в день возвращения эскадры из многомесячного плавания в открытом океане… И все жду, когда ты прекратишь обсуждать со мной детали и детальки своих личных и семейных проблем. Когда поинтересуешься – ну хотя бы вскользь, для проформы, – что происходит на твоей службе…
Разумеется, после такой подачи волей-неволей пришлось поинтересоваться.
Выяснилось, что с филиалом номер семнадцать ЦАЯ, кодовое обозначение «Виварий», произошло за минувшие недели много интересного…
Эвакуация базы в Новой Голландии – я застал лишь самое ее начало – завершена. Все не вывезли. Слишком долго завозили водным путем из Кронштадта, чтобы сейчас вывезти все запасы разом. Забрали самые ценные приборы, результаты исследований и, разумеется, подопытных… Остальное оставили, законсервировали объект.
С подопытными в ходе эвакуации случилась накладка: групповой побег. Причем сбежали, по мнению Авдотьи, самые интересные экземпляры.
А затем начался разбор полетов…
– Помнишь, Петя, весеннюю комиссию, нас инспектировавшую?
Помнил… Инспекция как инспекция, сколько же их было за годы, миновавшие после бегства из Хармонта… С двумя генералами, возглавлявшими комиссию, пил Эйнштейн, ну и заодно воздействовал на них своими аномальными способностями «химика». С инспекторами рангом поменьше пили мы с Авдотьей и другие начальники служб, и в результате акт инспекции оказался вполне лояльным… Все как всегда.
Все, да не все… Сейчас Авдотья сильно подозревала: наверх, в ЦАЯ, отправился совсем другой акт либо засекреченное от нас приложение к тому акту, что подписал руководитель филиала Илья Эбенштейн по прозвищу Эйнштейн.
Потому что сразу после эвакуации и Эйнштейна, и курировавшего филиал майора Бабурина по прозвищу Бабуин вызвали на ковер в столицу. Последний, кстати, в первый и единственный раз явился в филиал в полной форме и с погонами, а звезды на них были полковничьи. Вот и гадай, не то и впрямь его повысили через ступень, не то майорское звание – часть легенды и прикрытия.
Они уехали – и оба как в воду канули, ни слуху ни духу. Зато через несколько дней с верхов грянул приказ, временно отстранявший Эйнштейна от должности. Тем же приказом был назначен временно исполняющий обязанности главы филиала. Врио, едва объявившись на рабочем месте, в свою очередь тут же отстранил Авдотью с должности зампомеда (а де-факто – с должности заместителя по научной работе). Тоже временно. И назначил врио – не из наших, привезенного с собой. Дальнейшее известно: госпожа подполковница сидела дома, ожидая, пока ситуация окончательно не разрулится. Обнаружила чей-то навязчивый и тайный интерес к своей персоне – и в конце концов очутилась тут, в гараже.
– И кто же эти варяги, усевшиеся в ваши с Эйнштейном кабинеты? – спросил я с вялым любопытством; едва ли мне что-то скажут незнакомые фамилии.
– Ты их знаешь.
– Да откуда? Я в олимпийских эмпиреях ЦАЯ не бываю…
– А они не оттуда. Полковник Антипин теперь начальник, полковник Сало – его зам. Только не говори, будто не помнишь таких.
Помню, еще бы… Персонажи знакомые, оба из НИИ им. Менеладзе, и среди прочего отвечали они там за взаимодействие с нашим филиалом (проще говоря, за мелкое вредительство и попытки межведомственного шпионажа). Вот это новость так новость.
Пожалуй, там, в упомянутых эмпиреях, кто-то кого-то съел с потрохами… А здесь, на грешной земле, лишь следствия междусобойных разборок олимпийцев.
Авдотья добавила еще один мазок в картину маслом:
– Поговаривают, что вот-вот все ведомственные структуры, связанные с Зонами, – и силовые, и научные, – заберут у соответствующих ведомств. И сведут вместе в единую федеральную службу. Якобы закон уже полностью подготовлен к первому чтению в Думе… Представляешь, какой раздрай, бедлам и передел всего предстоит?
Помолчали, представляя… Вот мало мне было своих проблем…
– Восемь лет… – грусто-грустно произнесла Авдотья. – Восемь лет трудов не просто псу под хвост… Хуже, чем псу, – прямо в лапы мясникам из НИИ Менгеле…
Я вновь искоса взглянул на нее… Г-жа Лихтенгаузен сидела, плотно прижавшись ко мне плечом, и вид имела крайне несчастный… но весьма симпатичный и привлекательный.
И…
В общем, я обнял ее, привлек к себе, поцеловал в губы.
Клянусь, секунду-две она мне отвечала, успел даже подумать, что подполковник медицинской службы – большой шаг вперед в сравнении с медсестричками…
Потом Авдотья оттолкнула меня. И оказалась на ногах. Лицо у нее стало странное, словно зампомед единым разом схрумкала все лимоны из своего НЗ, и скулы у нее сводит от дикой концентрации лимонной кислоты, и все остальное тоже сводит.
Я не понимал, что происходит. Что-то странное…
– Нет, Петя… – произнесла Авдотья каким-то новым, сдавленным голосом. – Это было бы уже чересчур… Даже для тебя… а для меня тем более.
– Если тебя смущает Натали, то вопрос с ней решен. А если твой муж…
Она издала сдавленный горловой звук. Понятно, муж ее не смущает, куда уж такому задохлику против Питера Пэна… Все варианты перебрал, остался последний.
– Если же тебя напрягает разница в возрасте, то я тебе скажу…
Она засмеялась, и я осекся. В последние минуты мне совершенно не нравилось ее лицо. И голос. Но смех не понравился больше всего…
Поделиться книгой: