Пламя и крест. Том 1.

Гриен рассмеялся.

–Встань, милая, и оденься, – приказал он отеческим тоном, – не то ты простудишься, и останутся мозоли на коленях.

Катерина послушно поднялась и набросила на плечи шёлковый халат. Присела на край постели.

– А что касается твоего вопроса, дитя, то разве ты не слышала о поговорке, гласящей, что «когда погибает инквизитор, чёрные плащи пускаются в пляс»? Она означает ни больше, ни меньше, что Инквизиториум очень, очень не любит, когда убивают одного из членов этой компании. – Он задумался. – Не буду скрывать, что именно в этом они чрезвычайно похожи на нас, – добавил он. – Если бы с этими двумя псами что-нибудь случилось, – продолжил он, – то месяцем позже на улицах Кобленца зарябило бы от чёрных плащей и серебряных крестов. А это никогда не бывает хорошо для дела.

Катерина опустила взгляд. Итак, её собирались сжечь. И, честно говоря, трудно было удивляться ответу Соломона Гриена, который должен был позаботиться о собственном благополучии и о благополучии своих людей.

– Ну, ну, не печалься, моя хорошая. – Гриен увидел её лицо. – Я не оставлю тебя одну на их произвол. Ты всегда была услужлива и полна уважения к старому человеку, теперь пришло время, чтобы твои усилия были оценены.

– Я сделаю всё, что прикажете, – ответила она, впрочем, вполне искренне, ибо у неё не оставалось другого выхода.

– Очень хорошо. – Он кивнул головой. – Завтра ты встретишься с Джованни Малапеста из венецианской конторы. Это мой надёжный партнёр, которого я ознакомил с твоей достойной сожаления ситуацией и который согласился предоставить тебе свою поддержку ввиду связывающей нас дружбы. Он поможет тебе во всём, между прочим, и в продаже имущества. Он выдаст тебе облигации на соответствующие суммы и сделает тебе паспорт, который позволит уехать в места, где Инквизиториум не имеет власти.

– Куда я должна уехать? – Спросила Катерина, одновременно напуганная перспективой перемен в жизни и счастливая от того, что эту жизнь вообще удастся сохранить.

– Лучше всего в Палатинат, дитя моё. Венецианцы имеют и там сеть своих контор, так что без труда можно будет обналичить кредитные листы и устроить заново свои дела, не утруждая себя приземлёнными заботами. И мы имеем в Палатинате свои интересы, так что там ты останешься под нашей опекой.

– Спасибо вам. Вы даже не подозреваете, насколько я благодарна вам за доброту.

Гриен опустил веки, принимая благодарность как нечто совершенно естественное, будто он и не ожидал от женщины ничего другого. Конечно, Катерина слишком хорошо знала людей и мир, чтобы не отдавать себе отчёта в том, что она оказалась перед ним в долгу, который она будет выплачивать всю оставшуюся жизнь. Если она попадёт в Палатинат, ей придётся там выполнять распоряжения друзей Гриена. Она также была уверена, что стоимость её дома и загородного имения будет значительно занижена, а большая часть суммы пойдёт прямо в карман Соломона. «Он с лихвой вернёт себе всё, что мне заплатил», – подумала она горько.

– И ещё одно, дитя моё, – вновь заговорил Гриен. – У меня некогда была возможность полюбоваться на вашу чрезвычайно интересную коллекцию фигурок.

Катерина слегка побледнела. А ведь она не должна была этому удивляться. Старый пройдоха имел к своим услугам людей, которые умели бесшумно проникнуть в любое место и бесшумно его покинуть. Были также и те, кто мог бесшумно убить.

– И я очень рад, Катерина, что среди этих фигурок я не узнал собственного подобия. Это заставило меня понять, что ты делаешь для нашей дружбы исключения, так же как и я.

Женщина мысленно возблагодарила Бога, что не решилась слепить куклу, изображающую Гриена. Она много раз над этим задумывались, и каждый раз интуиция остерегала её от этого замысла. И как теперь оказывалось, вышеназванная интуиция подсказывала чрезвычайно разумно. Ибо Соломон, конечно, не был бы так склонен к помощи, если бы нашёл в скрытой комнате своё подобие. Катерина задумалась, как он наказал бы её за это? О, конечно, не убил бы и не изуродовал. Но она была уверена, что в арсенале наказаний у него были и такие, которых она не забыла бы до конца жизни и которые не лишили бы её красоты.

* * *

Она знала, что у неё мало времени. Если инквизиторы из Хеза на самом деле прибыли в Кобленц по её делу, расследование и процесс могут начаться уже на днях. Она должна была как можно скорее уладить финансовые дела, и, прежде всего, как можно тщательнее подчистить все следы, которые могут свидетельствовать о том, что она занималась тёмным искусством. Она знала, что в случае обыска её не спасут тайные двери, являвшиеся одновременно стенкой шкафа. Подобный схрон был хорош против любознательной прислуги, но не против инквизиторов, обученных также и искусству обнаружения тайников.

Катерина не собиралась сдаваться и отказываться от сохранения доброго имени. Если только ей удастся скрыть все улики и уйти, то из-за рубежа она начнёт хлопотать о восстановлении чести. В конце концов, у неё были высокопоставленные друзья, которые, возможно, склонят чёрных плащей снять обвинения, при условии, что эти чёрные плащи не найдут в её доме ничего компрометирующего и не склонят никого к даче показаний. Впрочем, даже обвинительные показания, в случае отсутствия каких-либо доказательств, можно было бы объяснить злобой, завистью или ревностью. А, как известно, чем кто-то богаче и красивее, тем больше его окружает людей, которые, будучи не в силах отнять у него это богатство и красоту, найдут радость хотя бы в том, что он их потеряет.

В соответствии с рекомендациями Гриена она встретилась с Малапестой, который, как и всякий венецианский купец, оказался неуступчив в торговле. Катерина подписала документы о продаже дома с находящейся в нём обстановкой и загородного поместья и получила за это сумму, не превышающую четверть реальной стоимости имущества. Но она и без того была достаточно богата, чтобы начать новую, благополучную жизнь. Особенно, если он заберёт из дома ценности, которые соглашения не учитывали.

«Никогда больше я не получу всего, что сейчас потеряю», – подумала она со злостью. – «Даже если чёрные плащи снимут обвинения, это не вернёт мне ни мебели, ни картин».

Она вернулась домой в ярости, и не успела снять плащ, когда раздался стук в дверь.

– Эльза, открой эту чёртову дверь! – Прорычала она, видя, что никто не намерен встречать нежданного гостя.

В конце концов, она сама быстрым шагом пересекла прихожую и распахнула дверь. И чуть не столкнулась на пороге с одетым в чёрное мужчиной, на груди которого поблёскивал серебром сломанный крест. У мужчины, хотя он и был ещё довольно молод и черноволос, было усталое лошадиное лицо.

– Вы куда-то собираетесь, госпожа? – Вежливо осведомился он.

Она отступила на шаг, и только с огромным трудом удержала себя от того, чтобы броситься бежать вглубь дома.

– Ох! – Она схватилась за грудь. – Вы напугали меня, мастер. – Она улыбнулась, пытаясь сложить омертвевшие от страха губы в прекраснейшую из улыбок. – Не ошиблись ли вы дверью, господин инквизитор? – Спросила она. – Но, так или иначе, прошу вас на бокал вина.

– Вы ли... – начал инквизитор стандартную формулу, которая всегда предшествовала аресту.

– Это я, – прошептала она, когда прозвучали имя и фамилия.

– Меня зовут Рупрехт Зеедорф, и я имею честь быть инквизитором Святого Официума в Кобленце, от имени которого я налагаю на вас арест. Вот документы, подписанные именем мастера Зигмунда Шонгауэра, руководителя Инквизиториума.

Катерина не взяла бумаги из его рук. Она была уверена, что всё в наилучшем порядке. И подписи, и печати, и фамилия.

– В чём меня обвиняют? – С трудом донёсся до неё собственный голос.

– Вы обвиняетесь, – инквизитор развернул документ, – в деяниях, противоречащих догматам и заповедям нашей святой Церкви, заключающихся в открытом исповедовании ереси, а также подстрекательстве других к её исповедованию. Кроме того, вы обвиняетесь в использовании заклинаний во вред почтенным жителям города Кобленц и участии в шабашах, на которых осквернялись святые реликвии, призывались демоны и приносились в жертву с некрещённые младенцы. Et cetera, et cetera... обвинительное заключение насчитывает четыре страницы, и, простите, но я не буду его читать вам здесь и сейчас, – добавил инквизитор очень деловитым тоном.

Катерина опёрлась рукой на стену, ей казалось, что она сейчас упадёт.

– Это... это всё ложь. Мастер, скажите сами, разве я, по-вашему, похожа на ведьму? – Она чувствовала, как слёзы против её воли потекли по щекам.

Инквизитор отодвинул её с дороги, словно она весила не больше сухой веточки, и вступил в прихожую. За ним вошёл мужчина, также в чёрном плаще и чёрной шляпе, трое стражников и седой нотариус, с которым Катерина когда-то познакомилась во время оформления торговых операций. Нотариус шёл, опустив голову.

– Господин Хейдеманн, скажите им, – всхлипнула она. – Вы же меня знаете... Скажите им.

Она заметила, что при её словах инквизитор слегка искривил губы, как бы с жалостью улыбаясь наивности обвиняемой в колдовстве и ереси, которая думает, что кто бы то ни было встанет на её защиту. Нотариус сгорбился так, что почти спрятал голову в плечи.

– Ваше имущество будет описано и опечатано на время процесса, – продолжил инквизитор равнодушным голосом. – До момента вынесения приговора опеку над ним берёт на себя Святой Официум, действующий через представителей, назначенных в соответствии с законом и обычаем.

«По крайней мере, вам ничего не достанется!» – Подумала Катерина с мстительным удовлетворением, с которым жертва ограбления могла бы наблюдать за вором, напрасно обшаривающим его пустые карманы.

– Позвольте, позвольте! – Закричал кто-то с порога.

Инквизиторы развернулись, как по команде, и Катерина вместе с ними. В дверях стоял мужчина, держащий под мышкой папку с документами.

– Позвольте, благородные и благочестивые мастера, заявить претензии на это имущество от имени господина Джованни Малапесты, гражданина Венеции, который сегодня утром приобрёл всё движимое и недвижимое имущество, находящиеся на Дубовой Аллее под номером пятым, то есть, как мне кажется, именно здесь. Конечно, у меня имеются соответствующие акты купли-продажи, которые я со всем уважением готов представить прямо сейчас.

Инквизитор кивнул головой.

– Ваши претензии будут приняты во внимание, – сказал он. – Господин Хейдеманн, попрошу вас ознакомиться с этими документами.

Катерина вонзила ногти себе в бедра с такой силой, что почувствовала боль, несмотря на толстое платье.

«Он и не хотел меня спасти», - подумала она о Соломоне Гриене. – «Он и не собирался помочь мне в побеге. Единственное, чего он хотел, это получить за бесценок моё имущество. Но, гвозди и тернии, это не сойдёт тебе с рук, ублюдок. Они будут требовать от меня показаний? Очень хорошо! Я расскажу им, как ты призывал в моём доме демонов, и как ты летал со мной на шабаши. Может, я и сгорю на костре, но только после того, как почувствую запах твоего скворчащего жира.»

Как же она теперь жалела, что не слепила фигурку Гриена и не имеет хотя бы одного вечера на то, чтобы подготовить соответствующие проклятия.

«Если только я выберусь из этого», – подумала она, – «если только каким-то чудом, божественным или дьявольским, мне удастся вернуть себе свободу, то люди, которые меня продали, пожалеют, что родились на свет».

– Прошу вас, госпожа, подняться вместе с нами наверх, – приказал Зеедорф, не распорядившись даже обыскать комнаты, расположенные на первом этаже.

– Он знает, – осенило Катерину, – он точно знает, куда идти и что искать. А значит, это Гриен, Иуда! Мало того, что он обманул меня, так ещё и перед этим сам донёс чёрным плащам. Ведь только он знал, что находится в мастерской. Ты пожалеешь об этом, Соломон, ты проклянёшь тот миг, когда ты познакомился с Катериной. Я уничтожу и тебя, и твою семью, и твоих друзей.

Она прикусила губы так сильно, что почувствовала на языке железистый привкус крови.

– Конечно, мастер, – отозвалась она. – Я буду рада, если вы сами убедитесь, что в моём доме никогда не было вещей, которые могли бы вызывать хоть малейшие подозрения. Это богобоязненный дом правоверной христианки.

Она как раз договаривала эти слова, когда они входили в спальню, а взгляд инквизитора упал на картину, изображающую любовные шалости Афродиты и Гефеста.

– Я не посмел бы в этом усомниться, – ответил Зеедорф, без сомнений направляясь в сторону шкафа.

Ирмина как раз стелила кровать, когда увидела входящих в комнату инквизиторов. Она замерла в неподвижности, с подушкой в одной руке и наволочкой в другой. Она раскрыла рот и стояла с открытым ртом довольно длительное время.

– На что уставилась, глупая девка? – Крикнула Катерина, надеясь криком добавить себе храбрости. – Принеси нам сейчас же вина. Господа инквизиторы, конечно, с удовольствием выпьют. Не так ли, мастер Зеедорф?

– Не откажемся, – ответил он вежливо. – Вы позволите? – Он потянулся рукой к ручке шкафа.

– У меня там только платья, – С трудом выдавила Катерина из пересохшего горла.

– Какая прекрасная работа, – воодушевился инквизитор, касаясь рельефа, покрывающего дверцы шкафа. – Смотри, Роберт, – обратился он к одному из своих товарищей, – у самого архиепископа я не видел столь прекрасно сработанной мебели. Разве это не Моисей разговаривает с Неопалимой Купиной? А здесь? Соломон молился у Ковчега Завета. Ну, ну. – Он покачал головой. – Скажи Хейдеманну, чтобы шкаф привезли во дворец архиепископа. Как Бог свят, этот венецианский купец обойдётся без него!

«Могли бы, хотя бы, сохранить немного порядочности, чтобы не делить моё имуществом в моём присутствии», –  подумала Катерина, хотя, конечно, ничего не сказала вслух.

– Ирмина! – Подогнала она служанку, которая уже бросила подушки и закрыла рот, но по-прежнему не двинулась с места.

– Да, госпожа. Слушаюсь, госпожа. Уже несу, госпожа.

– Где ребёнок? – Катерина окликнула её ещё раз на пороге.

– Не знаю, госпожа. Поищу его.

– Позаботься о нём, – попросила она, и её слова слились со скрипением открывающейся двери шкафа.

Зеедорф откинул заслоняющую ему путь одежду и исчез в тёмном нутре. Катерина почувствовала на заднице руку одного из стражников, обдавшего её запахом пива и лука.

– Может, позабавимся, ведьма? – Прохрипел он. – Я тебя ублажу на славу, таким...

Инквизитор, названный Зеедорфом Робертом, ударил его в лицо затянутой в перчатку рукой.

– Прояви уважение, хам! – Рявкнул он, – пока я тебя ему не научил.

– Роберт, –крикнул Зеедорф, который, видимо, уже добрался до лаборатории и осмотрел все секреты Катерины, – подойди ко мне, будь добр.

Второй инквизитор нырнул в тёмное нутро, и Катерина осталась одна со стражей. Тот, который недавно её коснулся, теперь рассматривал развешанные над постелью картины, изображающие сцены разнузданной мифологической любви. Потом повернулся в сторону Катерины.

– Придёт время, когда в подземельях не будет инквизиторов. И тогда, ведьма, вся городская стража побывает у тебя между ног.

– Она трахается с козлами. Что ей такой коротыш, как твой, – фыркнул второй стражник. Катерина прислонилась к стене и закрыла глаза, не слушая уже спор стражников, которые пререкались, чей член больше и кто лучше ублажил какую-то толстую Матильду. Она знала, что в будущем, которое её ждёт, изнасилование одним или даже десятью стражниками будет наименьшей её проблемой.

Она подняла веки, и тогда в золотом перстне, которое она носила на безымянном пальце, увидела красноватую вспышку. Прищурив глаза, она увидела лицо Берития.

– Надо было послушать вежливого совета, ведьма, – раздался в её голове спокойный голос, в котором проскальзывала нотка веселья. – Я вынес бы тебя отсюда на крыльях. Но теперь с удовольствием посмотрю, как они будут разрывать твоё тело клещами и жечь огнём. С радостью увижу, как красота, которой ты так гордилась, обращается в ничто. Они обреют тебя налысо, ведьма, и истерзают груди щипцами. Они разорвут тебе лоно на железном козле, тонкие лодыжки раздавят железными сапогами, а в сладкий ротик вольют кипящее масло. – Демон рассмеялся с неподдельной, искренней радостью.

– Я вижу, ты хорошо запомнил моего льва, – ответила ему также мысленно Катерина, а затем накрыла перстень ладонью.

Инквизиторы один за другим вышли из шкафа, и Катерина поняла, что то, что они там увидели, произвело на них впечатление. Зеедорф теперь даже не пытался быть вежливым.

– Снимите с неё наряды и оденьте приготовленное платье.

Стражникам не нужно было повторять дважды. Катерина не сопротивлялась, когда с неё срывали платье и нижнее белье, когда их липкие руки под видом раздевания ощупывали её груди, живот и лоно. Она знала, что сопротивление ничего не даст, а только разозлит охранников, которые станут ещё более безжалостны и ещё более жестоки. Она только зашипела, когда пальцы одного из мужчин нырнули ей глубоко между ног.

– Корову тебе лапать, а не даму, – прорычала она.

Когда она уже стояла голая, ей бросили под ноги ярко-жёлтое рваное платье.

– Надевай, – приказал стражник. – Живо.

– Пожалуйста, не делайте со мной этого. – Катерина обратила обезумевший взгляд на Зеедорфа. – Прошу вас, мастер, не делайте этого. Не при слугах, не при соседях...

– Надевай, – инквизитор холодным голосом повторил приказ охранника. – Пусть они увидят тебя такой, какая ты есть на самом деле. В жёлтом, как последнюю шлюху.

– Я не шлюха!

– А как же! – Стражник толстыми пальцами стиснул её грудь, но теперь инквизиторы не сделали ни одного жеста, чтобы его остановить.

– То, что ты была шлюхой для людей, ничего для нас не значит, – сказал Зеедорф. – Но ты заплатишь за то, что стала шлюхой сатаны. То, что ты осквернила божественный сосуд, которым является твоё тело, не наше дело. Ты заплатишь за то, что осквернила свою душу.

Катерина расплакалась и опустилась на колени на полу.

– Только не жёлтое платье, прошу. – Она склонила голову. Инквизитор взял под руку своего товарища. – Оденьте её, – приказал он охране. – Когда мы вернёмся через несколько молитв, она должна быть готова к выходу.

Катерина, услышав треск закрываемых дверей, сжала зубы на нижней губе так сильно, чтобы в течении этих нескольких молитв думать только и исключительно о боли, исходящей из разорванной губы. А потом легла на пол и раздвинула ноги, не желая, чтобы её били.

Эпилог

Герсард, стоя на углу улицы, видел, как под командованием инквизиторов стражники выводят Катерину, связанную и с кляпом во рту. Должно быть, с неё перед этим сорвали одежду, ибо теперь она была одета лишь в порванное жёлтое платье, словно наихудшая блудница.

– Я опоздал, – прошептал он про себя омертвевшими губами. – Боже мой, я опоздал.

Он знал, что уже не в состоянии ничего сделать. Его любовница и преследовательница сейчас просто исчезала из мира. В руках мучителей она скоро превратится в обрывки мяса, обезумевшие от боли и ужаса.

– Она меня выдаст, – на этот раз, пожалуй, он даже не прошептал, а лишь хотел прошептать.

Он задрожал всем телом, словно из июльского зноя попал прямо в бездны ледяного ада. Если следователи вытянут из Катерины всё, что она знает, то Герсард будет казнён! Блуд с прекрасной ведьмой ещё был бы ему прощён, отнеся это на счёт слабой человеческой природы и объяснив это тем, что его обманула женщина, которая самой природой была создана грешной соблазнительницей. И если им удалось ввести во искушение даже Праотца Адама, то как мог устоять Герсард? Но других делишек не простят. За волшебство и отравительство его отправят на костёр. Может, разве что, в виде особой милости, только запрут его в монашеской келье, чтобы на хлебе и воде он прожил до конца своих дней, в вечном мраке и вечном смраде собственного дерьма. И в этот момент он понял, что даже если Катерина не расскажет о преступлениях, которые они вместе совершили, то его всё равно ожидает печальная судьба. Ибо ведьма наложила на него проклятие. Проклятие, которое она теперь будет не в состоянии обратить вспять. И когда Герсард понял, что до конца жизни не познает теперь женских прелестей, будет мучиться подагрой, сыпью и геморроем, он опустился на колени, заломил руки, и из глаз его хлынули слёзы.

– Глядите! – Крикнул кто-то. – Каноник плачет.