Помоги проекту - поделись книгой:
— Вот, — говорит — сижу Ленина читаю.
…Старик привел их в мавзолей, запер скрипучую дверь на палку, развел огонь в сводчатом зале, вытащил из сумки лепешки и угостил их. Поели, хотели возвращаться, палку никак не вытащат из двери. Бились-бились, старик тоже вроде старался, и не смогли. Пришлось заночевать в мавзолее. Пристроились, кто как смог по углам. Бродяга тоже лег в уголке и затих.
Абай долго не мог заснуть, а потом неожиданно провалился в сон. Увидел во сне Сергей Ивановича, похожего на шофера из далекого детства, — с длинным ножом в руке он свежевал живого барана. Баран лежал перед ним неподвижно и только постанывал. Занимался он этим поглощено, не глядя по сторонам. Потом вдруг повернулся к Абаю и хмуро усмехнулся. Абай мгновенно понял, что будет дальше. Душа его ушла в пятки. Хотел бежать, но ноги одеревенели. В ужасе он вынырнул из сна, открыл глаза, не соображая, где он. Увидел перед собой физиономию бродяги.
— Что — испугался? — сказал ему тот на местном наречии, которое Абай понимал с детства, и заговорщицки подмигнул. — Ты с этим начальником лучше развяжись. Другая жизнь у тебя начнется.
Абай вспомнил странные события предыдущего вечера, узнал старика с обочины и — провалился в новый сон.
Теперь он сидел на диване в пальто с поднятым воротником в незнакомой комнате, наполненной людьми. С потолка свисал плетеный соломенный абажур и тень его образовывала огромный — на весь потолок — узорчатый цветок. У ног его на разостланном ковре стояли блюда с пловом, сырами, колбасами, бутылки водки. Он был нездоров, и ему было дурно. Преодолевая тошноту, монотонно он отдавал распоряжения. Все присутствующие были прозрачны и податливы, и только один смуглый красивый человек поставил между ним и собой непреодолимую преграду. От раздражения в нем поднялась волна дурноты. Абая стошнило фонтаном прямо на персидский ковер. На секунду он вырубился и почувствовал, что кто-то трясет его за плечи.
Он очнулся: два его спутника будили его с тем, чтобы вернуться в автобус. Светало, из щелей в душное помещение наползал сизый туман. Стали искать остальных. В соседнем помещении нашли одного. Остальные как будто растворились. Бродяжку тоже не могли найти. С трудом отыскали дверь, начали вытаскивать палку из запора: палка не шла ни взад, ни вперед. Не было ни топора, ни лома, чтобы сломать запор. Провозившись с час, пошли еще раз в обход в поисках товарищей. В одном из коридоров наткнулись на старика и трех своих людей, разводивших огонь. Теперь уже в полном составе вернулись к двери, стали опять возиться с запором. Старик снова попробовал вытащить палку и снова безуспешно. Один из спутников начал пилить ее ножом, остальные готовили чай, благо заварка и котелок у старика были. Бродяга нервно суетился, помогал, подсказывал. Наконец, вода в котелке начала пузыриться. Сели пить чай. Возбужденный, сияющий, старик сидел среди них и, не закрывая рта, лопотал чепуху, внося странное оживление в угрюмую компанию невыспавшихся раздосадованных москвичей, влипших в глупую историю. Чай с дымком несколько примирил их с действительностью.
Прислонившись к стене, обжигаясь крутым из оловянной кружки кипятком, Абай оцепенело смотрел на огонь, перебирая в уме два приснившихся ему сна. Первый сон был прозрачен, однако причем тут старик-бродяга? Кроме того, он не мог понять, видел он ли старика наяву или во сне. Второй сон был темен и тревожен. Он попробовал вспомнить лица людей в незнакомой комнате с соломенным абажуром — и не смог. В нем снова поднялось раздражение на смуглого человека, противящегося его воле — где-то он встречал его, но где? «Сердиться не надо — учиться надо,» — проговорил как бы про себя сидящий с ним рядом бродяга и подлил чаю в его оловянную кружку. Приглядевшись к соседу, Абай вдруг обнаружил в нем крепкого и совсем не старого человека. Тот хитро подмигнул ему, как во сне, и сказал на этот раз по-русски: «Ленин что говорит? Учиться надо. Человек хочет учиться — не может. Почему?» Бродяга весело рассмеялся и добавил: «Всегда пилюс, никогда минус». И Абаю стало вдруг весело. Он подумал, а не пожить ли ему немного рядом с бродягой.
Тем временем и дверь поддалась: палка вдруг выскочила из запора. Вышли из мавзолея на свежий воздух и увидели: огромное солнце вставало над покрытыми кустарником холмами. И сразу навалилась жара.
МОНОТОННАЯ ВЕЧНОСТЬ
Первое время Абай непрерывно сравнивал то, что происходило с ним сейчас с тем, что он узнал за полгода, проведенные им у старцев на Сулеймановой горе. Старцы с Сулеймановой горы учили его чистоте помыслов и почитанию Аллаха. Здесь же ничего такого не было. Его никто ничему не учил. Мирза жил своей обычной жизнью, боролся на базарах, на свадьбах, бродяжничал, просил милостыню, пил водку. И Абай сидел вместе с Мирзой возле мусульманских и зороастрийских гробниц, ел плов и шурпу, бормотал вместе с Мирзой молитвы по просьбе поминальщиков, или переходил с одного места в другое, ночуя где придется, встречал факиров и таких же как они бродяг, слушал их истории, их бред, рассказы о чудесах, видел чудеса, которые совершались буднично и невидно, без скептических наблюдателей и измерительных приборов. И Абай пил водку с Мирзой и его дружками, людьми с бычьими шеями и кривыми ногами, которые боролись друг с другом на потеху зевакам на базарах, на праздниках и свадьбах, а когда не было работы, бедствовали, промышляли кто чем горазд, пили вместе и, опьянев, наваливались все на одного, били долго и методично в самые чувствительные места, пока тот не терял сознание, а потом, когда он приходил в себя, били снова. Абай пил вместе с ними, слушал их разговоры, шатался с ними по базарам, по мавзолеям, приглядывался к людям, и в нем пробуждалось знакомое детское ощущение монотонной вечности, когда все вокруг становилось странным и чужим, как будто он заброшен на незнакомую планету, в какое-то незнакомое время: на миллионы лет назад или вперед, — и время ничего не значит. И удивительное веселье овладевало им, будто бы он удрал из тюрьмы, в которой провел много лет, может быть целую жизнь, и теперь он спасен, тела больше нет, и ему ничего не страшно.
Когда он, наконец, разыскал в Султан-бабе свой автобус и увидел обращенные на него молчаливые взгляды шести своих спутников, труднее всего ему было поверить тому, что с той ночи, когда все они оказались заперты бродягой на палку в древней гробнице прошло всего-навсего четверо суток.
Через месяц, сидя с друзьями за заставленным бутылками столиком в ресторане «Арагви», Абай вспомнил о том, что случилось с ним в Султан-бабе. У него больше не было сомнений: не здесь в Москове, а там, среди «артистов», бродяг и побирушек, под лукаво-жестким взглядом Мирзабая оживало его истинное «я», свободное от тревог и учитываний, неодолимое и владеющее вселенной. Он вдруг понял, что встретил просветленного мастера.
ИЗРЕЧЕНИЯ НЕКОТОРЫХ УЧИТЕЛЕЙ (4)
В нашу жизнь входят вопросы и мысли инопланетян, которым что-то нужно от нас или от Земли, или от некой планетарной сущности. Как и на каком языке они могут заговорить с нами?
В платоне человек оказался всецело поглощён диалектиком
Знание никогда не может быть захвачено снизу, оно может быть только спущено вниз.
Каждый сыт своей мерой.
Всегда плюс, никогда минус.
О чем нельзя сказать, о том следует молчать.
ВОСТОК И ЗАПАД
Запад есть Запад, Восток есть Восток.
«Широка страна моя родная». Абай встретился с Валентином на спиркинском семинаре. Случилось, как это обычно случается: увидели один другого, понравились, познакомились, подружились. Валентин — физик с тоской по Востоку, Абай для него восточный принц — обаяние, живость и пластика. Для Абая он — мыслящий физик, западный дисциплинированный ум, прибалт, что-то слышавший о суфизме. Оба открытые, без видимых подвохов. Оба искали себе применения, искали друзей. Кто первый к кому подошел — не имеет значения. Каждый окружен своим облаком надежд и концепций — разговоры лились параллельными токами, каждый о своем, тем не менее, получались. Время было такое: общей отчужденности от официоза достаточно было для дружбы. В то же самое время оба искали причастности к влиятельным сферам. И оба к ним причастились, оставшись свободными внутренне — и клетка была не такой уж золотой, и их нелегко было приручить: кесарю отдавалось кесарево, себе же брали с лихвой. Каждый знал о проекте другого достаточно. Впрочем, уже было сказано: «деньги давали на одно, делали другое, в отчетах писали третье».
Абай был постоянно с друзьями: компании, разговоры, проекты, гитара, женщины, исчезновения из Москвы — на юг, на Восток, на Запад — и опять возвращения в Москву. Посреди этой жизни — живое пульсирующее любопытство, острый ум и отвага, может быть — ясновидящего, прозорливца, и — воля. Внешне податливый Валентин брал аскетизмом и внутренней собранностью, мыслью, голой и резкой как скальпель. Нередко с разных сторон, как охотники, загоняли Истину — она гнулась, трепетала, дрожала, пока, наконец, не сдавалась — сразу двоим — и тут же, посмеявшись над ними, ускользала. И все-таки ждали чудес.
Как-то Абай говорит: «Знаешь, я нашел кое-что, поедем со мной, я тебе покажу». Предлагалось поехать к быку на рога, к просветленному мастеру в Каракалпакию, в поселок с романтичным названием 6-ая бригада колхоза «Путь ленинизма» — чудеса ожидались отовсюду. И Валентин уже было собрался, но близкие роды Виргинии потребовали его возвращения в город N.
В городе N. дождик сыпал лениво и градусник был на нуле — это после московских февральских ветров и кусающей стужи. Врач успокоил и дал им еще две недели до родов. Отправились на день рождения к другу в город L. С полдороги пришлось возвращаться: ребенок задвигался. Едва дотащились до роддома, как начались схватки. В роддоме и слушать не стали его уговоров побыть с ней немного — выставили, и дверь на задвижку.
Обескураженный Валентин возвратился домой, а Абай с Мирзабаем сидят у него на диване: приехали, дескать, поздравить с рождением сына. Тут звонит телефон — из роддома с поздравлениями: сын родился. Выпили чаю и улетели, в городе N. проведя три часа.
«МИРЗАВЦЫ»
(Как это начиналось) Слух о Мирзабае разнесся по городу N. и окрестностям. В 6-ую бригаду колхоза «Путь Ленинизма» потянулись бездельники — группами и поодиночке. Ехали туда как на дело. Возвращались назад окрыленные мирзавцами. Первым в 6-ую бригаду поехал Валентин.
Самолет прилетает в Ургенч, другой пункт Нукус. Это примерно 150–200 км. в другую сторону. Самое забавное было другое. Во-первых, я вылез из самолета и получил 50-градусный удар. В Азии я до того не был, а лето было отменное, было почти 50 градусов. Я дополз до переправы, там километров немало, переправился на другую сторону, и был всего час дня. Самое то! Оказалось, что в ту сторону, куда мне надо, ничто принципиально не едет. Надо идти. И это оказалось километров 15. Ну что же остается. Начал идти.
Так вот: я начал топать. И через какое-то время чувствую — ни воды нет, ни черта — а по дороге идет осел с оранжевым рюкзаком. На меня все издали смотрели. Рюкзак был оранжевый, а в то время оранжевых рюкзаков принципиально не продавали. Они появились этак лет 15–20 после. Когда я прошел километров пять, я так понял, что мне чего-то не то видится, и сейчас будет очень плохо. Я присел на обочине дороги, потому что точно физически не мог идти. И вот через какое-то время я очнулся, смотрю: я в тени. Тень в середине дня в Азии в разгар лета — это достаточно редкая вещь. Поднял глаза и вижу: такое маленькое облачко, раз пять солнце закрывает. Вот это сам анекдот и есть. Я сижу, смотрю на это облачко, а оно тоже на месте сидит. Я как-будто пришел немножко в себя, начал идти. Через какое-то время я опять сел и понял, что я в той же тени сижу. Облачко не увеличивается. И вот с эти облаком я и пришел в 6-ую бригаду. Почему я и не решаюсь рассказывать этот эпизод многим — явно спишут на что-то. Вот это основной номер. Так что все остальное оставило во мне большое впечатление.
Честно говоря, как я провел там неделю, я не совсем помню. Вообще какие-то огрызки в памяти. Там вообще никого до этого не было. Там Абай поошивался до этого и исчез. Мирза поиздевался полчаса надо мною, а потом все пошло прекрасно. Ходили вместе в Султан-бабу, собирали милостыню. Он милостыню просил, а к тому же заставил и меня, научного сотрудника, это делать. Первые полдня это было очень даже приятно. Приходилось шевелиться. В Азии никто не сидит. Люди там что-то делают. Если ты будешь сидеть, в Азии тебе никто ничего не даст. Нужно подходить, как-то взаимодействовать, просить, добывать что-то. Это совсем не то, что у нас на углу сидеть. Пришлось научиться. Это очень полезно. Я до этого еще был обучен продавать цветы на базаре, так что опыт был.
Поехал туда и Дима с братом Виталиком.
Абай встретил их с поезда в затрапезном виде, в желтой шапочке, похожей на монгольский шлем, которую, по его словам, он получил как милостыню, одно ухо висело. Довез в кузове грузовика до аула и уехал.
6-ая бригада, аул в степи, сакли, арык. На пороге облупленной сакли стояла мать Мирзабая Апа — скрюченная, маленькая, горбатая, что-то с глазами. Объяснила на пальцах: Мирзабай уехал в Султан-бабу. Пили чай.
Неожиданно появился на грузовике Абай, предложил им поехать в Султан-бабу. В Султан-бабе кучки людей у могил справляют поминки: чай, лепешки и плов. Мирза сидел в окружении местных жителей, говорили по-своему непонятно. Чувствовалось: он в этом деле почтенный человек, часть этого кладбища, он их развлекал, читал мусульманские молитвы, и они накидали ему денег. К нему обращались в контексте: помолись за меня, святой человек (дурачок-юродивый). Молился он скороговоркой с видом: это я делаю для них. По просьбе Мирзабая Дима тоже представил пантомиму, они и ему денег накидали — Мирза взял эти деньги себе. Потом появился какой-то начальник, стал на Мирзу наезжать — тот энергично отбрехивался. Вечером вернулись в 6-ую бригаду.
Жили у Мирзы, в меру внимательного и в меру разговорчивого. Через день Абай спросил, сколько у каждого с собой денег. Сказали. Он тогда говорит: за вычетом денег на обратную дорогу, не хотите ли отдать все деньги Мирзе? Тогда вы, естественно, передете на полное наше довольство. Конечно же, захотели. Да и деньги у них были не Бог весть какие.
Все там делалось основательно. Запомнилась игра в покупанием водки: надо-де спрятать, односельчане увидят, все-таки мусульмане. Ходили в магазин. Заворачивали бутылку в полотенце. Приносили. Пили, закусывали виноградом. Запомнилась церемония собирания хвороста для печки. Не успели собрать по четыре хворостинки, как Мирзабай объявил: хватит, молодец, уставать нельзя. В другой раз строили туалет: воткнули в землю несколько прутиков и опять: хватит, молодец, уставать нельзя. Все делалось с большим смыслом.
Когда уезжали оттуда, их тепло проводили. Мирза сказал им: пока не доедете до города N, все будет благополучно: сюда едете на свой страх и риск, а обратную дорогу вы, дескать, под нашим покровительством и защитой.
Игорь послал Мирзабаю привет.
Валентин привез Игорю от Мирзабая тюбетейку с баракой!
Игорь послал Мирзабаю можжевеловый посох и получил от Мирзабая в подарок чапан.
Осенью 1982 года Игоря встретил Абая у Пестряцова в Москве. Вскоре пришла от Абая «суфийская» телеграмма: приезжай, разрешение посетить Мирзабая получено.
Игорь поехал в Москву. Абай сказал: «Поезжай, если хочешь, Мирза тебя ждет». Игорь занял денег, купил сандалии, достал билет и улетел в тот же день.
Прилетел, добрался. Встретила Апа. Сидел во дворе, пил чай с лепешками, ждал. Вдруг из кустов выскочил взъерошенный человек:
— Ой, Игорь приехал!
Четыре дня пробыл Игорь у Мирзы в 6-ой бригаде колхоза «Путь ленинизма». Первым делом Мирза вылечил Игоря от головных болей, мучивших его с детства. Мирза был само гостеприимство. Готовил плов, хлопотал, лопотал. Говорил на своем обычном языке с крайне ограниченным запасом русских слов, а потом вдруг начинал читать стихи на прекрасном русском. Местные люди отзывались о нем противоречиво: кто как о дурачке, кто как о человеке с баракой пророка Мухаммеда. К концу четвертого дня Игорь понял, что хочет у него учиться.
Вернулся домой и сказал своим друзьям: «Я ухожу учиться, а вы как хотите».
Мы с Апой сидели, как положено женщинам, на кухне, а мужчины были в комнате, пили, разговаривали. Там были Мирза, Абай и несколько приятелей Мирзы. Разговаривали на местном языке. Время от времени Апа приносила мужчинам чай и уходила. Разговор становился горячим. Потом приятели побили Мирзу и ушли. Мирза не сопротивлялся, позволил им бить себя.
Когда они ушли, Абай начал громить дом Мирзы. Ему было горько, что его учитель Мирза позволил им побить себя. Он кричал, плакал и выбрасывал вещи из дома Мирзы. Он ломал и выбрасывал во двор все самое ценное, что находил в комнате и на кухне. Он бил стекла. Он монотонно что-то говорил на местном языке и крушил все, что попадало ему под руки. Мирза не сопротивлялся. Мы и Апой сначала отсиживались на кухне, потом мы все вышли на двор и смотрели молча, как Абай доламывает дом.
МУДРОСТЬ МИРЗЫ
Сколько безделник будет в Москва, Ленинград, другой город (бездельниками Мирзабай называл духовных искателей)? Сто тысяч будет?» — спрашивал Мирзабай у Игоря.
«Сто тысяч будет,» — отвечал Игорь.
«Что будет, если все безделник Москва, Ленинград, другой город приедут в 6-ая бригада колхоз «Путь ленинизма»! Представляешь?» — и Мирзабай заливался хохотом.
Шел один верблюд, шел другой верблюд, шел целый караван. Потянулись один за другим ходоки к Мирзабаю. После Кастанеды пришло время интереса к своей домашней экзотике. Одни отправлялись на поклон к Дандарону в Улан-Уде. То были интеллектуалы от духовных искателей. Так сказать, идеалисты. Другие — к мистеру Тамму под Таллин. Оккультисты. Третьи шли к Мирзабаю. То были суровые реалисты.
Сколько бездельник перебывало у Мирзы за два года? Может быть, дюжина, может, полсотни, а может сотня и не одна. Никто не считал. Слух о Мирзе разлетелся как молния по Большой Системе российских бездельников. Его называли суфийским мастером древней корневой Традиции с крутыми методами переплавки человеческого материала. Это был свой отечественный Дон Хуан, не задетый идиотизмом тропических джунглей, свой кореш из родной советской школы и даже, по слухам, медалист. 6-ая бригада колхоза «Путь ленинизма» легко превратилась в суфийскую Шамбалу. На владельце томика любимого вождя почила барака пророка Мухаммеда.
Мирза был алогичен, но требовал понятных вещей. Он знал дюжину русских слов, но говорил на понятном языке. Он играл на основных человеческих слабостях, их никому не нужно было объяснять. Освободиться от привязанности к ним и получить благодатную бараку хотел каждый. Даже считавший себя совершенным.
По ценам тех лет многие могли себе позволить роскошь путешествия в Среднюю Азию. Однако экзотика превосходила все ожидания: живая пустыня Кызыл-Кум, древняя Каракалпакия, духовный учитель, в роли деревенского дурачка и кладбищенского юродивого, собиравшего милостыню, его одноглазая мать — чем не баба-йога, их сакля, их арча, их жара, их нравы, их водка, их мир — настолько убедительный и непритязательный, что оставалось только смирить свою гордыню, пить, не просыхая, и не попадаться на простые ловушки, подставленные твоим порокам: жадности, похоти, чревоугодию, лени.
Принимались все, но не все жаловались. Как-то при большом наплыве бездельников Мирзабай велел выстирать и повесить сушиться одиннадцать полотенец. Гости, съевшие не одну собаку в мистическом символизме и скорые на интерпретациию, сразу же рассудили: это знак, что из сотен туристов, бывших здесь, только одиннадцать настоящих учеников. Остальных он своими учениками не считает.
Когда Мирзабай на стук открывал скрипучую дверь своей сакли и задавал резко-жесткий вопрос: «Ты кто?» — с первой же реакции и первых слов гостя начиналась невидимая игра, которая с первой минуты могла быть бесплодной, но могла означать и встречу. Если ты понимал, что приехал потому, что ты хочешь узнать то, чего ты не знаешь, у тебя появлялся маленький шанс. «Я здесь, потому что я не знаю,» — твердил Игорь, валяясь под огромными среднеазиатскими звездами и держась за живот — Мирза наслал на него понос. И ответ на вопрос «Кто ты?» человек увозил, покидая Мирзу через день, через неделю, через месяц. Кому сколько было дано проживал в новом пространстве — дворике Мирзабая в забытой людьми, но не Аллахом, 6-ой бригаде. На тебя никто не обращал внимания: старуха-мать возилась возле печки, какие-то люди приносили хворост из степи и воду из арыка, умывались во дворе, женщины что-то стирали, мужчины пили чай и притаскивали из магазина бутылки и от соседей — горячие лепешки. Каждый был занят собой и своим делом — происходило несуетливое броуновское движение, будничное, никакой искусственности.
Однако все это — только на поверхности, для туристов. Имеющий же глаза видел: это не школа — никто никого не учит. Да и чему учить взрослых людей, каждый из которых — ученый со степенью? Происходило другое: в пространстве учителя пробивались ростки новой жизни. Человеческие души — на разных стадиях и в самых фантастических формах — подвергались живительному облучению и — травинками, червячками, лягушками, ящерками — извивались, распрямлялись, росли в большом и теплом пространстве Мирзабая.
Вот человек-камень, можно им постучать о другой камень, получится тук-тук, а-то и слепую искру высечешь. Вот человек-деревяшка, поливай, окучивай — бревно все равно останется бревном. Вот глина — хороший горшок и больше ничего. Тоже в хозяйстве пригодится. А вот те, кто изменяются, кто сегодня инфузория, завтра ящерица, послезавтра рыба или кошка. Иногда нужны месяцы, годы, чтобы такой стал человеческим ребенком. Иногда одной жизни и десяти жизней — мало. Тогда учитель беременный — и сразу десятью детьми, и все на разной стадии и со всеми разные заботы. Хорошо если человек — дерево. Дерево пришло — дерево ушло. Дерево — молодец! Дерево — это красиво. А что если доведешь до кролика, до кошки или до пантеры и оставишь. И уйдет такой от тебя кошкой или уползет змеей или ускачет мелким бесом — и так всю оставшуюся жизнь пропрыгает. Или станет кидаться на людей. Как Абай. Кто за это ответственен? Конечно, учитель.
Учитель — это скала, и через него идет сила. Учитель — это корень, и через него идут соки. Оторви от силы, оторви от соков — что получится? Сгниет, погибнет, канет душа не завершенная. Камень можно в любом месте бросить, за деревом каждый может ухаживать, а что если это живое существо? Как его на полпути бросить — или выкидыш, или смерть. Жуками, змеями, кошками расползутся они по свету.
Сколько у Мирзабая учеников — двести или одиннадцать? А может быть, один? Кто его сын? Кто о нем заботится? Кто его любит? Кто готов отдать ему все, что у него есть? Кто слушает и исполняет его слово? Кто готов прыгнуть для него со скалы? А может быть, у него нет ни одного ученика? Одни только бездельники и туристы? Тогда плохо дело Мирзабая. Тогда сам Мирзабай бездельник.
А пока надо выпивать, лапешка кушать. Плов — молодец. Лапешка — молодец. Гость — тоже молодец. Гость — старый учитель Игоря. Альбина — молодец. Казан человек приезжает. Много деньги привозит. Вопрос спрашивает — голос слушает. Мало понимает — деньги пропадает. Утром деньги находит. Казан уезжает — опять приезжает. Язык Мирзы не понимает.
Трудно понимать язык. Стараться надо. Ленин говорит: учиться надо. Человек хочет учиться — не может. Почему не может? Много вещи хочет — потому не может. Женщина хочет, деньги хочет, дом хочет, лапешка хочет. Женщина, деньга, лапешка много хочет — учиться мало хочет. Много-много книга читает. Голова свой ум нет.
РАСКРУТКА МИРЗАБАЯ
С раскруткой Мирзабая было не так просто. Абай приезжал с ним в Москву, устраивал его жить у Васильева в писательском доме в Лаврушенском переулке, приглашал влиятельных гостей. Мирза вел себя идеально, сидел на коврике в чапане и тюбетейке, изображая восточного мудреца, старательной скороговоркой — как на мазаре молитву — читал наизусть заученную цитату из Ленина. Гостей угощали топленым молоком с бараньим жиром. Поили чаем и водкой. Абай возил Мирзабая на научные семинары в Институт философии и в Академию наук, в гости к Якову Маршаку и Иннокентию Петрову. Всех тогда занимали экстрасенсорные перспективы — возможность на этом выплыть. В то время к этому серьезно относились. Их поддерживал главный редактор «Огонька» Сафронов и председатель Госплана Байбаков. Велись разговоры на тему создания института нетрадиционной медицины с Мирзабаем в качестве опорного (оперного) корифея, может быть, экспоната). Был замешан и Звездный городок: оттуда звонили и приезжали физики и лирики.
Спецслужбы засуетились. Оттуда приходили тихие интеллигентные люди с сомнительными предложениями, рискованными идеями. Предлагали ввести Мирзабая в иностранные посольства, вывезти заграницу. Втирались в доверие и собирали информацию. Прибивало множество странных персонажей, примерявших Абая и Мирзабая для собственных проектов. Всем нужно было с ними пообщаться. Однако нужные люди не появлялись — ситуация заходила в тупик. Жена Васильева от непрерывных звонков — телефонных и в дверь — начала угрюметь и фальшивить. Абаю пришлось ограничить количество посетителей, во всяком случае, установить за ними контроль. Под конец к Мирзабаю и вовсе не стали пускать посторонних. Он перестал улыбаться и начал вкрутую пить, затягивая в процесс окружающих. Впрочем, пили и так не отлынивая. Круг приближенных включал, кроме Абая и Талгата, Васильева, Пестряцова и его молодчиков-каратистов: Ивана большого, Ивана маленького, Анатолия, Гену, и — женщин.
ПЕСТРЯЦОВЩИНА
Пестряцов возник в пространстве Абая во время спиркинских камланий. Крупный, одутловатый, краснощекий, постоянно под крепким градусом, он смеялся громкими взрывами, а говорил шепотом, удивленно глядя собеседнику в глаза. На вопрос Абая о его интересах коротко ответил: «Интересуюсь тайными обществами». На поверку вышло, что в сферу интересов Пестряцова входили темплиеры, ассасины, тибетский ламаизм, мистическая кухня фашизма и коммунизма, психотроника и многое другое. Впрочем, говорил он об этих вещах редко и нехотя, но зато всегда с удивительно точным знанием имен и событий, их запаха и послевкусия, всегда поворачивая разговор на определенный лад, так что в фокусе оказывались конкретные магические личности и силы, как нож в масло входящие в фактурный контекст ситуаций и одним точным выпадом разрубающие любой гордиев узел. При этом все его внимание было приковано не к тайному иероглифу событий, не к и-цзиневскому смыслу перемен, а к тактике и инструменту — как, например, к боевому духу ассасинов или камикацзе, — неожиданных, насильственных и беспощадно жестоких операций. Отсюда и его, Пестряцова, другое многолетнее увлечение — каратэ, в котором он достиг высоких степеней и на которое стянул нескольких дюжих молодчиков — послушных гладиаторов и верных телохранителей, в любую минуту готовых отразить или нанести роковой удар. Поэтому вокруг Пестряцова и его молодчиков всегда веяло опасностью и провокацией: видя его большое одутловатое тело, слыша взрывы его смеха и грозное молчание его гладиаторов, Абай угадывал таящиеся здесь возможности. Пестряцов явно искал хозяина и тоже ждал, угадывая в Абае способность вести большую игру.
АБАЙ И ЕГО ЗВЕЗДА (1)
Как видит себя человек и каким его видят окружающие? Человек себя видит всегда ясным, всегда правым и убийственно последовательным. Логика его всегда для него самоочевидна.
Абай был человеком, нашедшим Мирзабая, сумевшим раскрыть его для себя и для других, открывшим его миру. В Мирзабае Абай нашел и осуществил свою мечту. Мирза был живой просветленный мастер, представитель древней коренной суфийской традиции, замаскированный бриллиант в оправе деревенского дурачка. Абай угадал и не ошибся. Он подобрал камень с пыльной обочины и обнаружил, что это бесценное сокровище. Он сумел извлечь из этой находки выгоду и силу для самого себя, и он принес это сокровище людям.
Это было в конце 70-ых. С тех пор много воды утекло. У Абая давно уже прошло первое опьянение после встречи с Мирзабаем. Мирзабая он больше не боялся. Все его ходы он читал, как свои пять пальцев, его трехрублевую мудрость — «тра-та-та — три рубля» — он презирал, и только ждал часа от него освободиться. До поры до времени Мирзабай был ему нужен как приманка для влиятельных дураков, и туристы, валившие валом в 6-ую бригаду, удобно подогревали общую обстановку ажиотации. Его проект института нетрадиционной медицины в Москве был ближе к осуществлению, чем кто-либо мог предположить. Байбаков обещал финансовую поддержку. Сергей Иванович с Пестряцовым по отдельности ходили на Старую площадь, и получили там принципиальное добро. Еще бы, если и военные, и Лубянка были в таком институте заинтересованы. Оставалось ждать, но ждать Абай умел хуже всего.
Он не терял времени. Силы его росли, и с каждым днем он их ощущал новый прилив. Он видел искрящиеся и переливающиеся потоки энергии, идущие от предмета к предмету, от человека к человеку. Он читал мысли, угадывал желания, простые человеческие страсти, будущие события являлись ему в виде картин наяву или во сне, и ему было просто, пользуясь этим даром, диктовать окружающим свою волю. Его интуиция, его ясновидческий дар, его власть над людьми гарантировали ему уверенный и скорый разворот.
Институт должен открыть ему международную перспективу, стать трамплином в большой мир, где таких мирзабаев пруд пруди. Практически Мирзабай уже давно был в его руках. С того страшного для него дня, когда он разгромил дом Мирзабая. Вся мирзабаевская тусовка была, фактически, под ним, и только несколько человек — Игорь, Валентин, кое-кто еще — пробовали еще брыкаться. С ними было нетрудно разобраться — подмять, а то и вовсе раздавить. Собственно, достаточно будет придавить одного, урок получат все остальные. Самое главное — не сбавлять темпа и не терять разбега. Пестряцовские ребята сделают все, что им скажут. Пестряцов только и ждет его сигнала: руки у него давно чешутся. Но почему нет подтверждения со Старой площади?
ЗДОРОВЬЕ ВОВЫ И САШИ!
Когда Байбакова погнали из Госплана, абаевская затея рухнула окончательно, и стало очевидно, что института не будет. Спецслужбы почувствовали провал, и сразу же Мирзабая и Абая забрали в психушку. Просто утром приехала машина, и санитары повязали обоих разом, однако распределили по разным отделениям: Мирзабая — к шизофреникам, а Абая — к психотикам. Васильевых — мужа и жену — и пестряцовскую компанию слегка припугнули.
В психушке — после затянувшегося ступора в Лаврушенском — Мирзабай вдруг ожил и повеселел. В критических ситуациях он был как у себя дома, наверное, потому, что дома он никогда из таких ситуаций не вылезал — сразу же установил отношения с персоналом и кухней.: «Доктор — молодец! Санитар — молодец! Суп — большой молодец!»
В палате тихих шизофреников, спасавшихся кто от армии, а кто — просто от жизни, стояло шесть железных кроватей. Мирзабай сидел на одной из них возле двери босой, в больничном полосатом халате и радостно заглатывал таблетки своих однопалатников: «Ну, кто у нас больной? Вова больной. Это за здоровье Вовы,» — в рот запускалась щедрая пригоршня лекарств. — «Кто еще больной? Саша больной. За здоровье Саши,» — заглатывалась еще одна пригоршня. От наслаждения он светился. Глядя на него, шизофреники тихо шизели.
Абай, напротив, был мрачен, он распух от отупляющих ядовитых инъекций и увесистых кулаков санитаров. Вокруг мелькали знакомые персонажи из спиркинской тусовки: жертвы преследований, гении с орденами и медалями, связисты из ближних Галактик, последние предлагали соединить его с Майклом Джексоном и гималайскими махатмами. Абай боролся с лекарствами, с бредом, но не столь успешно, как его учитель: позже он признался, что не смог вывести из себя галаперидол, застрявший у него в костях.
ДЕЛО БЫЛО ПОД ОШЕМ
Абай первый выскочил из психушки и уехал к родителям в Ош. Когда выпустили Мирзабая, Васильевы посадили его в самолет и отправил к Абаю. Абай повез Мирзабая из Оша в деревню — туда, где он когда-то получил инициацию от петуха.
За Мирзабаем под Ош потянулись: Валентин с Виргинией, Талгат с женой-уйгуркой Венерой, Пестряцов с компанией каратистов, женщины. Вскоре там оказались супруги Васильевы и Игорь. Последней прилетела Лаура.
Стояло безумное лето 1984 года. Солнце свирепствовало. Были сняты все тормоза и поезд летел на луну. Пили отчаянно, вдохновенно, женщины шли кругами и по кругу. Закручивался второй, третий, пятый, шестой, двадцатый алкогольный виток. Мало кто помнил, где он находится, и понимал, что происходит. Поезд висел над пропастью, но никто не высовывался из окон: выпадешь — костей твоих не найдут.
Мирзабай был еще интересен, но сильно померк. Формально он председательствовал на оргиях, но фактически власть уже давно перешла к Абаю. Абай взял в свои руки все денежные дела и управлял Мирзой. Пестряцовская банда целиком подчинялась Абаю. Впрочем, кто думал о власти — кроме Абая!? В нем же появилось что-то новое, отчего с ним нельзя было разговаривать — в его голосе, наклоне головы — он был человеком, который знает. То, как он теперь видел происходящее, становилось неинтересно и неприемлемо. О чем бы ни шла речь — его видение стало узким, целеустремленным, в нем не было ничего от того, каким он был раньше. Человек шел к цели. Появилось знание того, что он видит и понимает. Чувствовалось, что он знает и знает окончательно. И аминь: он уже неотделим от того, что он знает.
В те дни между Валентином и Талгатом возникла та связь, которая позже, возможно, спасет жизнь Валентину и погубит Талгата. Оба они уклонялись от пьянок и круговых сношений. Талгат так прямо и сказал Абаю: «У меня есть жена, я ее люблю, остальное мне не нужно.» Абай это запомнил.
Это был грандиозный шабаш. Трезвых там не было. Водки там было море. Что касается общих женщин, то, что там было, трудно описать. В основном время там проводили в кукурузнике. Мы сидели с Талгатом и с нашими женами у речки, загорали, купались и время от времени приходили пожрать. Там и получился с ним контакт. Несколько дней действительно много чего значат. Он оказался действительным человеком воли — такой, какому до сих пор я аналога не видел. Мы говорили о сужении внимания на цель. Он мог ставить себе цель, не сужая внимания. Просто идти к цели, но совсем по-другому. Не фокусируясь.
Абай там заправлял балом, хотя было совсем неясно, кто там главный — Мирза или Абай. Оказалось, что хозяином был Абай. Ситуация там была непонятная, непривычная. Хотя воздействие этого сборища было вообще-то очень серьезным. С людьми там творилось черт знает что.
Это называлось: «поехали к Мирзе водки попить». Это был динамичный хаос. Первым отпускало весь кишечник. Если это не затягивало, люди начинали через какое-то время кое-что соображать, а обычно все это длилось долго. Такой наступал глубокий испуг… У меня с Виргинией все это обернулось срывом. Она пока была там, держалась. А потом, когда мы доехали в Оше до гостиницы, легла и — 41 градус. Я два дня вытаскивал ее из ямы. Не самые простые дни были. За окном 45, а у человека 40.
АБАЙ И ЕГО ЗВЕЗДА (2)
Начинается новая глава — моя. Я был хозяином под Ошем, и вся ситуация была там моя. Я делал там то, что считал нужным, и никто не сказал мне ни слова. А хотел я все развалить к чертовой матери. Так в свое время я разрушил дом Мирзабая, а они все стояли и смотрели.
Теперь после провала институтской затеи мирзабаевский миф нужно было окончательно уничтожить. Убить в зародыше. Показать всем, кто хозяин. Вся созданная мною система должна была закрутиться вокруг ее создателя — меня. Однако переключение надо было провести аккуратно. Разнести старый миф и внедрить новый. Вообще такая работа ведется в пси-пространстве, невидимом для невооруженного взгляда. Кто-то сказал: тот, кто стремится к победе, должен действовать в невидимом измерении. Мало кто это умеет. Я умею.
Я раскрутил ошевский балаган. Старый осел не мог понять, что происходит. Все остальные потеряли всякий контроль. Это была та еще оргия. Все гайки были раскручены и поезд летел туда, куда я его вел. Теперь от системы остались только помятые винтики и пружинки. Нет на земле такого мастера, который сможет собрать этот часовой механизм.
Старик больше мне не нужен. Всякая гниль от нас тоже отлепилась. В то же время я надрессировал своих самураев. Им еще предстоит ювелирная работа. Пестряцов это, слава Аллаху, понимает. Господи, как я их всех не люблю. Я делаю все, что они набили мне морду, но они поклоняются мне, как богу.
ДЕЛО НОМЕР 07-2-021-86
Поделиться книгой: