Помоги проекту - поделись книгой:
Артиллеристы батареи и артиллерийские роты вне её остановили наступавших, и те отступили в овраг. Дивизии Паскевича и Васильчикова зримо поредели. Под ловким, быстрым Васильчиковым суждено было быть убитыми здесь пятерым коням. Французы шли спокойными рядами по полю в несколько сот сажен, и в высшей степени умелые русские артиллеристы косили их с двух сторон картечью.
Захлебнувшись приступом, французы бешено усилили пушечный огонь по батарее. Под этим прикрытием дивизия Брусье заняла овраг между батареей и Бородином. Дивизия Жерара оставлена была в резерве, а в атаку двинулся Моран. Он разделил дивизию на два уступа, первый остановил на полускате, а второй Бонами повёл дальше. Опытный Бонами без выстрела ворвался в укрепления, и на бруствере загорелся рукопашный бой. Французов становилось тут всё больше и больше. Они, тоже бывалые, сильные и умелые, дрались молча, со спокойным озверением. Зарядов на батарее, плохо снабжённой и затруднённо снабжаемой, уже не было.
Раевский это знал, но ничего не мог сделать: всё складывалось ещё до боя с его батареей как-то неудачно и странно. Но в этой незадачливости, нашей всегдашней нераспорядительности, порою, быть может, и преднамеренной, была своя выгода. Захватив все восемнадцать орудий обречённой заведомо батареи, французы не могли воспользоваться ими. Зарядов не было. Если бы во время боя было время заплакать, то, может быть, не один боец заплакал бы от обиды. Но не Раевский.
Волна за волной заливали французы Курганную высоту. Они, как муравьи, обсаживали её со всех сторон, уже тащили свои пушки. Дивизии Брусье и Жерара взбирались на курган. Раевскому было ясно, что, закрепись они здесь, открытое пространство за батареей будет всё во власти их прямого огня и армия будет рассечена надвое. Расположенные флангом к сражению пятьдесят тысяч Барклая и сбитые с батареи и с Багратионовых флешей полурассеянные полки — всё оказалось бы разобщённым и огнём пожираемым.
Раевский бросился к захваченным своим орудиям и громко что-то крикнул, но сам уже не был в состоянии понять, что именно... Его подхватило, взвило в воздух, и, летя куда-то в этом чернеющем воздухе, он потерял сознание.
Никто не мог предположить, что в самом начале приступа, на самой центральной части всей протяжённости позиций русских войск, может не оказаться снарядов. Все думали о Багратионовых флешах: там всё дымилось, кипело и там содрогалась земля. Там, как яростный орёл, с широко раскинутыми крыльями, метался князь Багратион, герой всех сражений, в которых участвовал. А было сражений этих более пятидесяти. И думали все о нём, все за него тревожились, все понимали, что без него судьба не только левого фланга, но и всего сражения повиснет на волоске. За Курганную высоту особенно в этот момент не волновались. Мало кто знал, что она почти не укреплена, что укреплена кое-как, все знали, что там в высшей степени надёжный человек, достойно выдержавший опалу и отчисление из армии по доносу при Павле Первом. Он давно вернулся в строй и высочайшим образом уже показал себя под Салтановкой и в Смоленске. Но что у него иссякнут припасы в самом начале дела, никто представить себе не мог.
В тот страшный промежуток времени, когда батарея, лишённая возможности отбиваться огнём и ещё потерявшая оглушённого контузией командира была близка к гибели, ход боевых событий предоставил ей спасительный момент. Генерал Ермолов, направленный Кутузовым на разваливающийся левый фланг, проезжая невдалеке, увидел катастрофу. Далеко превосходящие численность защитников батареи французы укрепление уже оседлали.
«Меня послал туда Бог: это был самый страшный момент сражения», — говорил неоднократно этот человек с лицом льва и телом атланта. А писал он в рапорте Барклаю-де-Толли, при котором был начальником штаба, следующее: «Проезжая центр армии, я увидел укреплённую высоту, на коей стояла батарея из 18 орудий... в руках неприятеля, в больших уже силах на ней гнездившегося. Батареи неприятеля господствовали уже окрестностью сея высоты, и с обеих сторон спешили колонны распространить приобретённые ими успехи. Стрелки наши во многих толпах не только без устройства, но уже без обороны бежавшие, приведённые в совершенное замешательство и отступающие нестройно 18, 19 и 40-й егерские полки дали неприятелю утвердиться. Высота сия, повелевавшая всем пространством, на коем устроены были обе армии и 18 орудий, доставшихся неприятелю, была слишком важным обстоятельством, чтобы не испытать желания возвратить сделанную потерю».
Дело в том, что позднее со стороны высших своих руководителей генерал-майор Ермолов подвергался укорам как человек, уклонившийся от прямого своего назначения прибыть на Багратионовы флеши. Именно это обстоятельство предопределило извиняющийся тон рапорта героя своему непосредственному начальнику, героя, отважно спасшего в этот момент высоту и вследствие этого всю армию от полного разгрома. Начало этого разгрома и запланировано было Наполеоном на это время. Весь ход начала боев на Багратионовых флешах и на батарее Раевского развивался как по часам. Ранение Багратиона, контузия Раевского создали все предпосылки для выполнения в назначенный срок разгрома всей Второй армии. Готовилось рассеяние её и отшвыривание в оглушённом виде за Горки, к Москве-реке, в которую впадала Колоча. Кутузову же предоставлялась возможность уйти по Старой либо по Новой Смоленской дороге, прикрытым слабыми краями флангов, а всей армии действительно готовился Аустерлиц. Разгромленный левый фланг был бы вынужден разбежаться, а частично сдаться в плен. Почти не тронутая правая половина русской армии, далеко превосходившая армию Багратиона по численности и артиллерийской мощи, должна была при командовании Барклая переправиться под огнём французских батарей через Москву-реку, бросивши всю артиллерию, все обозы, вообще всё снаряжение.
И генерал-майор Ермолов, старый сподвижник и выученик Суворова, ставил под сомнение этот великолепно разработанный план, который и без того уже спутывал Раевский невероятным упорством своих солдат и личной распорядительностью. Не бросаясь в глаза, он всё утро и всю ночь был именно там, где нужен, говорил и приказывал именно то, что необходимо, и даже сам возглавлял контратаки на своей высоте, как это было под Салтановкой.
Старый воин, опытнейший артиллерист, Ермолов мгновенно приказал двум конноартиллерийским ротам, с ним следовавшим, развернуться и ударить по пушкам французов, уже укрепившихся на Курганной высоте. Надо отметить — и Ермолов это прекрасно знал, — что солдаты Наполеона были не просто великолепно обучены, но и особо предприимчивы. Император, строго требовавший выполнения своих приказов, не обременял маршалов, генералов, а те в свою очередь — офицеров и солдат мелочной попечительностью. Он уважительно и поощрительно относился к солдатской и офицерской инициативе. Поэтому его солдаты и генералы всегда чувствовали себя хозяевами положения, чем превосходили все армии, с которыми приходилось им сражаться.
Не была исключением в этом отношении русская армия, которая фактически ещё не изжила линейной тактики Фридриха Второго, а порою слишком шаблонно придерживалась знаменитого суворовского определения: «Пуля — дура, штык — молодец».
Такая тактика хороша была в сражениях с отсталой, хоть и очень храброй, турецкой армией, которую русские тогда научились громить везде и всюду. Но в Европе, особенно против Наполеона, такое ведение сражений было гибельно. И уже Суворов почувствовал остроту этого положения в Итальянском походе и особенно во время отступления через Альпы. Это видел и молодой генерал Раевский, разговоры которого на эту тему в армии были известны и раздражали многих, в том числе и Кутузова. Старик не любил людей с ярким собственным мнением. Он, как правило, умело выпытывал мнения окружающих подчинённых, но позднее этого собственного мнения не прощал, а тем более действий.
Вот и пришлось Алексею Петровичу Ермолову на свой страх и риск спасать потерянную батарею, а потом неоднократно оправдываться. Так что позднее Денису Давыдову не раз приходилось брать величественного старика под защиту перед российским обществом.
Полковник Никитин, командир артиллерийских рот, во мгновение ока оценил ситуацию, понял начальника и открыл сметающий огонь по французам, оседлавшим Курганную высоту.
Сам же Ермолов во главе третьего батальона Уфимского полка повёл сокрушительную атаку. Бежазшие было егеря пошли за генералом. Генерал-майор Паскевич, командующий двадцать шестой пехотной дивизией, сорокалетний красавец с изысканными небольшими бакенбардами, с живыми тёмными глазами, взглядом стремительным и чётким, с остатками дивизии бросился на французов, засевших во рву на левом фланге батареи. Генерал-майор Васильчиков, стремительный удалец с лицом офицерского заводилы, двумя полками пехоты своей пошёл на правый фланг противника. И драгуны Оренбургского полка встали насмерть между Васильчиковым и Паскевичем. Жестокий этот рукопашный бой принял остервенелый характер. Раевский, о себе, как и всегда, почти не отпускавший ни слова, писал о них: «В мгновение ока опрокинули они неприятельские колонны и гнали их до кустарников столь сильно, что едва ли кто из французов спасся...»
Сам Раевский уже пришёл в себя и шёл впереди своих солдат и одновременно отдавал приказания, не выпуская из внимания ни одной мелочи из происходящего вокруг. В голове звенело, лицо его было залито кровью. А Ермолов, широкоплечий разъярённый гигант, отчаянно дрался уже на самой батарее.
«Он был среди нас как Самсон», — говорил не раз потом Раевский.
Оба генерала были знакомы ещё по Персидскому походу 1796 года.
Генерал от артиллерии Алексей Петрович Ермолов родился весной 1777 года, на шесть лет позднее Раевского. Родился он в небогатой дворянской семье на Орловщине, в той самой глубине России, в глубине её души, культуры, жизненного уклада и склада характера, которую до самого 1928 года называли Великороссией. Он был типичный — и внешне и по натуре — великоросс, то есть принадлежал к тому ядру народа русского, вокруг которого собралась и очухалась после татарского погрома, а потом и сплотилась та часть Руси, которая отличалась деятельностью, невозмутимостью, широтой характера и умением не падать духом при любых обстоятельствах. Москва и напиталась этими могучими соками народного нутра, выжила ими, на них взросла. А Петербург их подмял и принялся оттеснять от первых мест в хозяйствовании и в делах государственных, зная, однако, что на этих людей в любую минуту можно положиться. В Петербург, этот город с лукавым названием, слеталась со всей империи самая предприимчивая в административном духе публика, самая авантюрная, самая безразличная к простому люду и самая поверхностная, но и в то же время самая изворотливая в достижении своих личных интересов. Этот город быстро принялся высасывать из окружающих городов, городков, сел, деревень наиболее одарённую личность, раздавливая её в холодных, нелюдимых улицах своих и в переулках, лишая всех именно признака личности.
Ещё в ребячестве Ермолов был записан в полк и в пятнадцать лет уже стал капитаном. Он воевал в Польше, участвовал в странном Персидском походе, который предпринимался Павлом Первым для вроде бы защиты местных жителей от грабителей с горных пустынь и долин Ирана. За связи с кружком вольнодумцев был он арестован в 1798 году и сослан в Кострому, а после удушения Павла Первого из ссылки возвращён. В первую войну с Наполеоном командовал мастерски артиллерией авангарда. Будучи начальником штаба Первой Западной армии, вопреки желанию Барклая, настоял на объединении двух искусственно разобщённых русских армий. Во время Бородинского сражения отважно выполнял, а порою и дополнял, изменяя, приказы Кутузова, при котором в то время постоянно находился некий «чёрный маркиз». От влияния этого «маркиза» — кстати, исчезнувшего после бегства Наполеона из России, — Ермолов как мог и спасал престарелого и быстро утомлявшегося главнокомандующего.
Генерал Ермолов, человек долгой, яркой и властной активности, ещё многие годы был живой легендой среди российских военных и гражданских лиц, будучи нередко адресом своеобразного паломничества, поскольку жил вдали от обеих столиц, под Ельцом. Направляясь в Арзрум, Пушкин не преминул посетить живую легенду. Именно его имел в виду Лермонтов, говоря в стихотворении «Спор»:
Его же имел в виду Лермонтов в начале своей романтической поэмы «Мцыри».
А Пушкин писал о нём так: «...из Москвы поехал я на Калугу, Белев и Орёл и сделал таким образом 200 вёрст лишних; зато увидел Ермолова. Я приехал к нему в восемь часов утра и не застал его дома. Извозчик мой сказал мне, что Ермолов ни у кого не бывает, кроме как у отца своего, простого набожного старика, что он не принимает одних только городских чиновников, а что всякому другому доступ свободен. Через час я снова к нему приехал. Ермолов принял меня с обыкновенной своей любезностью. С первого взгляда я не нашёл в нём ни малейшего сходства с его портретами, писанными обыкновенно профилем. Лицо круглое, огненные серые глаза, седые волосы дыбом. Голова тигра на Геркулесовом торсе. Улыбка неприятная, потому что не естественна. Когда же он задумывается и хмурится, то он становится прекрасен и разительно напоминает поэтический портрет, написанный Довом».
Пушкин, видимо, имеет в виду величественный портрет гиганта в тёмном мундире и живописной бурке. Стоячий красный воротник мундира здесь смотрится как некая живописная подставка пьедестала для мощной головы, головы, вылепленной в традиции древнегреческого скульптурного портрета. И волосы вьются, ниспадая, как облака, с высокого лба и висков, и элегантные бакенбарды осторожными седыми потоками льются по щекам. Над левым выставленным плечом — мощный эполет, похожий на целую скульптурную батарею. Могучая рука опирается на золотую рукоять сабли всей ладонью, сжатой в мощный кулак. Ермолов на фоне грозовых туч, огненных облаков. А ниже — заснеженные горы, ледники, утёсы, водопады. И скалы высятся над ниспадающими прозрачными потоками, стоят, как оцепеневшие великаны. Но все они здесь уступают величию генерала.
«Он был в зелёном черкесском чекмене, — далее живописует Пушкин. — На стенах его кабинета висели шашки и кинжалы...»
Это было в 1835 году, а 25 августа 1812 года Ермолов во главе солдат отбил Курганную высоту у самых знаменитых французских генералов на виду приходящего в бешенство их императора. Бесило императора непоколебимое упорство русских солдат. Да и сам Ермолов писал позднее: «Овладение сею батареею принадлежит решительности и мужеству... необычайной храбрости солдат!»
После этой контратаки полтора часа ещё защищали Курганную высоту русские. Вся свита Барклая-де-Толли влилась в этот величественный бой. Барклай сам порою бросался в пекло одетый при всём параде, как перед смотром. Был он бледен, спокоен и очень расчётлив. Со стороны многим казалось, что так оделся ом, готовясь к смерти, а в бою смерти настойчиво, но спокойно искал. Под ним было убито иль ранено пять коней. В конце концов, видя, что и Раевский уже не в состоянии от контузии сражаться, и солдаты перебиты, а у оставшихся нет больше сил, Барклай приказал сменить корпус Раевского или то, что от него осталось, двадцать четвёртой дивизией Лихачёва, которому Ермолов передал батарею. Сам Барклай был тоже контужен.
Генерал же Лихачёв через три часа был взят здесь в плен во время смертельной контратаки, весь исколотый и залитый кровью. В этом огненном виде он был представлен императору. Наполеон приказал вернуть ему шпагу. Лихачёв отказался принять её из рук неприятеля, из рук виновника этого кровопролития.
Уже в четвёртом часу, после продолжительного изнурительного боя, батарея пала, хотя сюда был введён корпус ещё Остермана-Толстого. К концу же дня армия русская была отброшена по фронту на один-полтора километра, что для такого сражения было довольно много. Но, отступив, она стояла прочно, на открытом пространстве осыпаемая французской артиллерией.
Позднее в дневнике одного из французских офицеров была найдена запись, очень выразительно характеризующая состояние французов после страшного столкновения с русскими солдатами. Именно они опрокинули стремительные и, может быть, гениальные замыслы Наполеона перед сражением. А странное расположение русских войск да и руководство ими не всегда до сих пор поддаётся пониманию. Автор дневника писал: «Какое грустное зрелище представляло поле битвы! Никакое бедствие, никакое проигранное сражение не сравнятся по ужасам с Бородинским полем. Все потрясены и подавлены». По полю носились обезумевшие от ужаса кони, бродили покалеченные табуны лошадей — французских, русских, итальянских, немецких, польских... Они ходили с распущенными гривами, со смертельно усталыми, порою плачущими глазами... Там не было, в табунах этих, вражды, там все были просто несчастными... Табуны, табуны, табуны...
5
Нет, солнца Аустерлица здесь не получилось.
Перед Наполеоном стояли сбитые с позиций, но насмерть крепкие духом русские солдаты. За ними высились укрепления Горок. В той местности находился штаб Кутузова, его ставка. Та местность была защищена более чем шестьюдесятью пушками, которые только издали понюхали пороха и практически в сражении не участвовали. По правую их руку стояла армия Барклая-де-Толли, составлявшая более половины всей русской армии до сражения. Она приняла действия только при защите Бородина ранним утром и потом помогала здесь и там армии Багратиона, оставшейся к полудню без вождя. Багратиона и громила вся высокообученная яростная армия, талантливейшие и достойно увенчанные славой из рук императора генералы, офицеры и их солдаты, имевшие полные возможности для проявления всех сил, характеров своих и талантов. Они многократно числом превосходили армию потомка древних грузинских князей, но не превосходили её духом.
Да! Солнца Аустерлица здесь не получилось.
Что же это за такое длинное, перекатистое, как ручей по каменистому дну, слово, навсегда в истории русской армии, да и в истории военного искусства вообще, связанное с именем Кутузова, не только Наполеона?
6
Размышляя о том и об этом, я заметил, что давно уже иду вдоль обрывистых берегов Колочи, вдоль которой в тот тяжкий день стояли дивизии и корпуса Барклая-де-Толли. В небе начинало темнеть, и потянуло запахом чистой воды. Запах этот распространялся неспешно, и казалось, пахнет кувшинками, хотя время цветения их миновало. Вечер оставался жарким, как и день. Я свернул в поле и открытыми травами пошёл к батарее, возвращаясь к месту того страшного месива из человеческих тел. Я шёл полями и всхолмками, которыми в то злосчастное время метались обезумевшие табуны лошадей; наездников уже не было, были только их тела, скорченные, распластанные, вытянувшиеся, запрокинутые и какие только ещё.
Ах, милые-милые, такие умные, такие понятливые и такие услужливые, так от нас зависящие, которых в первую же минуту недомогания, оплошности либо осложнения обстоятельств бросают и забывают навсегда. Я как-то видел на ипподроме, споткнулась необычайно лёгкая и такая порывистая кобыла. Она упала, скользя и распластываясь, а потом складываясь на беговой полосе. Её не забыли. К ней подъехала платформа со стойками. И лошадь увезли. И сидевшая со мною рядом пожилая женщина с подернутыми какой-то старческой мутноватостью голубыми глазами вынула из лакированной чёрной сумочки белый душистый платочек и приложила к глазам.
Я был молод и сказал женщине одновременно участливо и снисходительно:
— Что же вы так переживаете, она, быть может, и не выиграла бы заезд.
— Не в том дело, — вздохнула обречённо женщина, — ведь она такая красавица.
— Да, красавица, — согласился я, — глаза удивительные.
— И сейчас её пристрелят, — сказала женщина.
— За что?
— За то, что она сломала ногу.
— Разве? — растерялся я.
— Так у них заведено. Она больше никому такая не нужна, — пояснила женщина и добавила: — Так уж
Вечер сгущался. Где-то вдалеке у леса девичий голос пел «Подмосковные вечера». Народ по всему полю редел, его почти уже не было видно. Только здесь и там то парочка, то небольшая группа туристов либо просто школьников расходились в разные стороны. В Бородине у Колочи гремела гармошка и далёкий мужской низкий голос лихо распевал частушки:
Резко и вызывающе вдруг закричал он на фоне садящегося солнца. Нет, это не было солнце Аустерлица...
Я видел проект грандиозного памятника, который должны были открыть в 1911 году в память двух десятков тысяч русских солдат, погибших там в результате предательства союзников, преступного расположения войск перед боем, глупого боем руководства и разгильдяйского поведения командиров во время сражения.
На Курганной шумели берёзы. Они были высажены там не так уж и давно, ещё не вошли в силу, только в неё входили.
Интересно, что сталось с тем аустерлицким памятником? Открыли ли его? Какова его судьба? Сокрушили ли и разграбили ли его революционеры? Если нет, то уничтожили ли его фашисты? Своих памятников старины они не уничтожали. А чужие!.. То был как бы белый молитвенный порыв камня от земли к небу, как бы некое пение, уходящее к Богу и отливающееся в высоте в скорбную стелу, на которой крест и распятый Иисус Христос. А ниже, на уступах расплывающейся каскадами ступени, по земле стелы — скорбные фигуры из камня. Что с ним, с этим памятником? А вот здесь, в России, гробницу Багратиона разрушили строители новой жизни.
На батарее Раевского — тоже своеобразный памятный комплекс. Вырыты траншеи, обложенные по стенам молодыми брёвнышками. Это ходы сообщения между бетонными дотами, влитыми здесь в землю осенью 1941 года. Тогда укрепления здесь делали заранее. Тогда опытом предков, уроком истории на Бородинском поле не пренебрегли. Берёзы над дотами и траншеями, молодые, нежные, не шумели в этот жаркий вечер над курганом. Они просто пели что-то еле слышное своими скорбными листьями. Может, они молились? Теперь помолиться здесь было негде. А целое столетие до нас возводили церкви, часовни, где ставили лампады. Теперь, как смиренные лампады, светились тут над могилами павших берёзы. Только берёзы.
Я взошёл на курган, спрыгнул в траншею и медленно побрёл вдоль ходов сообщения. Я шёл туда, куда вела меня траншея. Вдруг что-то мягкое скользнуло у меня под ногой. Я наклонился, чтобы понять, что случилось. И омерзительное облачко зловония поднялось надо мною. Оказалось, что я раздавил посизевшую от времени кучку человеческих испражнений. Я не выругался, не разразился проклятиями ни вслух, ни про себя. Я нарвал травы и, как мог, очистил и оттёр свой полуботинок, и пошёл дальше уже в полной настороженности, обходя здесь и там следы пребывания любителей и почитателей боевой нашей славы. Под моими шагами скрипели осколки бутылок, а иногда и просто пустые бутылки попадали под ногу. На прощанье я решил заглянуть в один из дотов. Ночь сгущалась, и я на всякий случай попытался полюбопытствовать: нет ли в дотах пристенных лавочек. По старому опыту я знал, что искать гостиницу здесь, а тем более место в ней — дело гиблое. А идти по деревням, искать ночлег там...
Я спустился в дот, в это тесное бетонное узилище и прибежище бойца, напевая невесело слова некогда знаменитой фронтовой да и тыловой песенки:
В доте стоял характерный запах человеческой мочи... Мне знаком был этот запах по древним башням
Пскова и Новгорода, по полуразрушенным храмам Суздаля и Ладоги, но...
Я повернулся назад и поднялся на свежий воздух. А по всему небу пробивались уже звёзды.
7
Австерлиц, как называли его в России, городок на территории Чехословакии, а во времена знаменитых наполеоновских войн — город Славков. В начале XIX столетия здесь, в Моравии, 20 ноября 1805 года произошло сражение, решившее исход русско-австро-французской войны, то есть первой войны с Наполеоном. Главнокомандующим союзных войск был генерал от инфантерии, то есть пехоты, почти шестидесятилетний Михаил Илларионович Кутузов. До шестидесяти лет ему под Аустерлицем не доставало двух месяцев. Он был многоопытным полководцем, формально суворовской школы, прославившимся главным образом в сражениях с турками. Но были и существенные особенности в тактике и характере ведения боевых действий, отличавшие Кутузова от его гениального наставника. Вообще же с молодости Кутузов отличался отменной храбростью и столь же отменной хитростью в умении тактически строить и вести сражение, не говоря уже о кампаниях, в ведении которых именно во времена покорения Европы Наполеоном и похода его в Россию Кутузов проявил некоторые малообъяснимые странности.
Развитие кампании 1805 года первоначально не предвещало катастроф. Русские и австрийцы несколько раз ушли от ударов Наполеона, миновали все западни и волчьи ямы, расставленные молодым и выдающимся стратегом французов. Обстоятельства даже так сложились, что Бонапарт оказался как бы под угрозой окружения.
Сама по себе вся операция этой осени носит странный, запутанный, а порою и туманный характер. Мотивировка действий австрийцев, с одной стороны, Кутузова — с другой вызывает массу вопросов. Что касается Вены, то вся австрийская дипломатия, насквозь лукавая и абсолютно не надёжная для союзников, в отношении России была ясна: использовать Россию в многовековой борьбе с Османской империей, но так, чтобы не дать ей усилиться и не допустить полного разгрома Турции. В этом отношении интересы Австрии совпадали с интересами Англии. Но что держал в сердце Кутузов осенью 1805 года и семь лет позднее, до сих пор понять сложно. Призванный защищать столицу Австрии от захвата и помогать её армии, Кутузов, став главнокомандующим, предложил Вену французам сдать, а после этого готовиться к новой войне. Сам по себе такой ход событий автоматически предполагал переход Австрии в невольные союзники Наполеона, отдавал Пруссию в полное распоряжение его и открывал всю русскую границу для нападения на Россию на любом её участке. Это была та самая задача, которую Наполеон поставил своим дипломатам на востоке Европы. Через полтора столетия именно такую же задачу блестяще выполнила дипломатия третьего рейха.
Сдачу Вены Кутузов предлагал компенсировать сохранением армии. Если в условиях России, при её бесконечности пространств и ресурсов, преподнесение французам и уничтожение Москвы своими же руками не поставило привыкший к самопожертвованию русский народ на колени, то сдача Вены и разгром под Аустерлицем заставил австрийцев подписать с Наполеоном унизительный мир. По этому миру русские войска выводились из Австрии, а впоследствии Габсбурги обязывались вообще не допускать на свою территорию русских солдат.
Во всех своих главных действиях Кутузову предписывалось подчиняться указаниям из Вены. Командующий австрийскими войсками генерал Макк уже в начале кампании оказался в окружении. Человек умный, но ума схематически-механического, генерал Макк не вполне владел сложившимися обстоятельствами, как это случалось тогда со всеми, кто вступал в соперничество с императором французов. Вена просила помощи, требовала выручить Макка. Но Кутузов отказал в помощи, мотивируя свой отказ весьма своеобразно: «Если мне оспаривать у неприятеля каждый шаг, я должен буду выдерживать нападения, а когда часть войск вступает в дело, случается надобность подкреплять их, от чего может завязаться большое сражение и последовать неудача».
Уже здесь дала себя знать так настойчиво проявившаяся позднее черта кутузовского гения: всеми силами избегать столкновения с Наполеоном и просто уходить от стычек, заведомо считая свои войска неспособными противостоять противнику. Уже в середине октября главнокомандующий из Петербурга сформулировал план своих действий. Надо заметить, что перед тем Михаил Илларионович, уцелев спокойно при взбалмошных «чистках» Павла Первого, испытал неудачу в отношениях своих с молодым императором. Сначала всё было хорошо. Восшедши на престол, Александр Первый назначил Кутузова петербургским военным губернатором, но вскоре обнаружил нераспорядительность и вялость в работе с полицией. Михаила Илларионовича уволили в свои поместья, в коих оставался он до назначения на главнокомандование союзными войсками в Австрии. Одни считают, что Кутузов не простил государя до самого конца 1812 года, другие же думают, что такая опала, фактически ссылка, стала причиной тяжёлого расстройства личности пожилого полководца.
План сражения при Аустерлице разрабатывался генерал-квартирмейстером австрийского штаба Вейротером и был составлен по шаблонным схемам. В русском штабе многие серьёзные военачальники открыто выступили против него. Одни говорили, что диспозиция составлена по совершенно оторванным от действительности шаблонам, другие утверждали, что она просто безобразна, третьи же высказывали мнение, будто разработана она так, чтобы подставить русские дивизии под разгромный удар французов, с возможностью их полного истребления либо пленения. Они характеризовали такой план сражения заведомо преступным. Некоторые надеялись на Кутузова, что, как главнокомандующий и военачальник опытный и умный, он всё видит и найдёт по мудрости своей и богатому придворному опыту возможность раскрыть молодому Александру Первому истинное положение дел. Разговор между Александром и Михаилом Илларионовичем перед сражением состоялся. Император сам обратился к мнению главнокомандующего, сказав, что некоторые, даже многие, русские генералы, да и не только русские, указывают на ошибочность расположения союзных, особенно русских, войск. Кутузов ответил, что он не видит основания к беспокойству и уверен «в полной нашей завтрашней виктории».
К исходу дня в Аустерлицком сражении союзники положили замертво на полях Моравии и отдали в плен около трёх десятков тысяч солдат, из них четыре пятых были русские. А французский император вписал в славнейшие страницы мирового военного искусства ярчайшую её страницу. Навеки запомнилось в этой истории, как Наполеон согнал массы русских солдат на неокрепший лёд. Там, на реке Литаве, разразилась умело театрализованная Наполеоном трагедия для русских. Там низкорослый император выставил на высотах гвардейские батареи, которые принялись громить сгрудившуюся пехоту Дохтурова, которому поручено было остановить Даву Новоингерманландским пехотным полком. Но гвардейские орудия Наполеона взорвали зарядные ящики новоингерманландцев, мост через Литаву рухнул под напором отступающих среди теснин солдат, загорелась Сачанская мельница. Русские вместе с орудиями хлынули на тонкий лёд. Тот начал гнуться. Наполеон приказал бить по льду ядрами. И всё пошло под лёд. Только мужество и хладнокровие Дохтурова спасли остатки его солдат и собрали их у Нейдорфа. Неразбериха под Аустерлицем была неким прообразом неразберихи бородинской и тарутинской. Но и только! Солнце Бородина коренным образом отличалось от солнца Аустерлица, что касается солдат, офицеров и генералов. Что касается Кутузова, то здесь различие тоже было явное: если Вена сдана была ещё до трагедии под Аустерлицем, то Москву Кутузов отдал после Бородина.
Русские потеряли под Аустерлицем двадцать одну тысячу солдат, сто пятьдесят пять орудий, множество знамён и оружия. Император потерял здесь около двенадцати тысяч солдат разных полков и дивизий, а гвардейская пехота и гренадеры Удино вообще не понюхали пороха. Французы разбили биваки на поле сражения, с которого противник фактически бежал. Наполеон оставил солдат Даву возле Меница, невдалеке Сульт, Бернадот — между Плаценом и Аустерлицем, кавалерия Ланна и Мюрата встала на ночь между Позоржицем и Раусницем. О новом сражении ни у кого из союзников не возникало мысли, да и Наполеон их не преследовал. Куда торопиться: Вена уже давно была у него в кармане, Аустерлицем дал император для этого тура борьбы прощальный концерт.
8
Да, кто же всё-таки он, управитель всех русских солдат, офицеров и генералов там, под Аустерлицем, и здесь, под Бородином, а позднее на Березине? Кто этот одноглазый старик с обвисшими щеками и отвислым животом, с острым, как бы медленно высверливающим человека глазом, сидевший при Горках на низком стуле с полукруглой потёртой спинкой, с картою поля сражения на барабане? Кто он, вставший на пути человека, который ещё одиннадиатилетним отроком в Бриенпском военном училище стал одним из персонажей знаменитой сцены?
Рассерженный отважным упрямством и сообразительностью ученика, преподаватель тогда спросил:
— Кто вы такой?
— Я — человек, — ответил маленький корсиканец.
А девятнадцати лет, уже на королевской службе, тот же самый худощавый низкорослый корсиканец, уже будучи лейтенантом, записал: «...Остаётся очень мало королей, которые не заслуживают быть низложенными». Кто же противостоял ему здесь? Кто этот постаревший воин, сделавший своей привычкой сдавать корсиканцу столицы доверявшихся ему императоров?
Родился будущий генерал-фельдмаршал, светлейший князь, 5 сентября 1745 года, а учился в артиллерийской инженерной школе, произведён был в прапорщики, да оставлен при школе для преподавания арифметики с геометрией. Досконально для своего времени Кутузов изучил французский, немецкий, английский, а позднее польский и турецкий языки, а посему в 1762 году назначен был адъютантом к ревельскому генерал-губернатору. В 1764 году Екатерина Вторая посетила Ревель, и ей был представлен этот блестящий молодой, кабинетного склада военный. Красавец этот не упустил случая попроситься у императрицы в волонтёры на театр военных действий в Польшу для борьбы с конфедератами и был направлен туда. Там он руководил борьбой с партизанами и отмечен был как деловой и способный штабист. Был направлен на первую турецкую войну в армию Румянцева, в отдел генерала Бауэра для доверительных поручений. В боях при Рябой Могиле, Кагуле и Ларге Кутузов отличился и был произведён из капитанов в премьер-майоры. В декабре же 1771 года он стал полковником. Так что первые два десятка своих воинских лет он провёл при разных небоевых обязанностях. Проявить гражданскую и военную инициативу и яркие дарования личности ему было негде. Но человек он был умный, наблюдательный и острый на глаз и слово.
Эти особенности его характера уже на первых порах военной карьеры Кутузова сослужили ему злую службу, отложив на всю жизнь в самолюбивом и службистски настроенном офицере глубокий след. Неосторожная шутка в адрес Румянцева, ставшая известной и донесённая осведомителем до высших, как теперь сказали бы, «инстанций», стала причиной его внезапного перевода в Крым. Характер Кутузова резко изменился, в нём начала развиваться и ранее приметная замкнутость, нежелание высказывать свои суждения, склонность выражаться двойственно, при серьёзной ситуации не совершать решительных действий, стараться угодить по возможности всем влиятельным лицам. Вообще, во всех поступках своих и действиях Кутузов становился с этой поры всё медлительней и осторожней. Он понял, что ум и особенно талантливость в отечестве не приветствуются, надобно их по возможности скрывать.
Первое ранение получил он, ворвавшись в укреплённую деревню Шумы со знаменем в руках. Это близ Алушты. Он вёл за собой солдат, как позднее сделал это Раевский при Салтановке; правда, Раевский в то время был уже генералом. Он выбил татар. Но пуля вошла ему в левый висок и вышла у правого глаза. Лечить отправили в Петербург. Императрица наградила его орденом Святого Георгия IV степени, щедро деньгами снабдила, направила лечиться за границу. Там, за границей, раненый не упустил возможности изучить постановку военных дел в Австрии и Пруссии и побеседовать с Фридрихом Великим. Так что Наполеон был не первым его знакомцем из великих неприятелей.
В 1776 году императрица направила Кутузова снова в Крым, но уже в личные помощники Суворова для укрепления русской власти, для водворения спокойствия. Кутузов убедил последнего крымского хана Крым-Гирея отречься от престола и отдать свои владения от Кубани до Буга России. Молодой военный дипломат пользовался большою благосклонностью императрицы.
Увидя его на манёврах 1786 года скачущим на очень ретивом скакуне, она сказала: «Вы должны беречь себя. Запрещаю вам ездить на бешеных лошадях и никогда не прощу, если услышу, что вы не исполняете моего приказания...»
Жизнь разнообразна и порою неожиданна в своих поворотах. Что один добывает всю жизнь в бедности, стеснённых обстоятельствах, сам, рискуя на каждом шагу, другой приобретает и накапливает в кабинетах и на манёврах, в боевой же обстановке получая увечья.
Вторично Кутузов был ранен 18 апреля 1788 года. Он тогда был при армии Потёмкина, осаждавшей Очаков. Пуля вошла в щёку и вылетела, пробив затылок. Ранение было тяжелейшим, как и первое. Но через год Кутузов принял командование над отдельным корпусом, с которым брал Аккерман, Кушаны, Бендеры. Там пути уже известного полководца пересеклись с судьбою Николая Раевского, которому суждено было встать через двадцать с лишним лет во главе главной батареи на подмосковном поле славы. Он тоже брал и Аккерман, и Бендеры. Именно там, по собственному выражению, Николай Николаевич «услышал первую пулю».
В 1790 году — знаменитый суворовский штурм Измаила. Кутузов возглавил тогда шестую колонну. Колонна заполнила ров, но не могла из него подняться, и Кутузов донёс Суворову, что надо всё же отступать. Суворов приказал передать Кутузову, что назначает его комендантом Измаила.
— Что значит это назначение? — позднее спросили гениального полководца.
— Ничего, — сказал Суворов, — Кутузов знает Суворова, а Суворов — Кутузова. Если бы не взяли Измаила, Суворов умер бы под его стенами и Кутузов тоже.
С течением времени, по прошествии двух столетий, можно было бы добавить к этому ответу кое-что от потомков Кутузова... И добавить нечто существенное: выросший в российской штабной и придворной среде Кутузов, человек безусловно талантливый и высокообразованный, но однажды сломленный в обострённом самолюбии, вырос так, что ему стала необходима решительная и мудрая сила, которая бы отпускала ему решения и приказания. «Он шёл у меня на левом крыле, — сказал после Измаила Суворов, — но был моей правой рукой».
Поделиться книгой: