Бессмертный город. Политическое воспитание

В остальном жизнь вошла в привычную колею. Правда, по сравнению с предпасхальной неделей приток туристов увеличился в несколько раз, и Жюльен все больше убеждался, что н-ское общество засело в своих дворцах перед тем, как окончательно выехать на лето на виллы, отдав город чужестранцам. Он и сам мало-помалу проникался тем же чувством к когортам приезжих, которые за день «обегали» знаменитые музеи, галереи, дворцы, сады Бельведера, открытые с приходом тепла, оставляя в конце дня город загаженным. Он презирал эти разноцветные, но такие однообразные толпы и перестал смотреть на девушек из числа туристок, хотя среди них и попадались хорошенькие, которых в другое время он наверняка приметил бы, а все потому, что они были одеты в те же спортивные куртки кричащих цветов, что и прыщавые их спутники, и допоздна распевали вместе с ними вульгарные куплеты.

Жюльен больше не гулял по городу, лишь изредка появлялся на его улицах, и если они с Валерио и отправлялись в музей, то обязательно подальше от центра, где его друг показывал ему какой-нибудь малоизвестный шедевр: почти обнаженную Юдифь, в потоке крови отсекающую голову тучному Олоферну, или Саломею в экстазе, или исступленное покаяние Магдалины. Возвращаясь после этих посещений домой или на службу и стараясь как можно меньше находиться на улице среди крикливых орд, Жюльен больше чем когда-либо ощущал себя полноправным жителем Н., чьи страсти, причуды и неприязнь он теперь разделял.

В этот-то переломный момент и известила о своем приезде в Н. Анна.

Уже несколько недель Жюльен звонил ей нерегулярно. Виной тому была его связь с Марией Терезой, но в последнее время он поддерживал ее скорее по привычке. Что до встречи с бесподобной Лючией, то она была явно подстроена супругой бедного князя Жана. Лишь Анджелика занимала порой его мысли. После проведенной у него ночи девушка больше не вспоминала о своих страхах; Жюльен не говорил с ней о том, что узнал, и она опять превратилась в скромную прислугу, появлявшуюся в тот момент, когда он собирался на службу, и исчезавшую, стоило ему вернутся. Но Жюльен не забыл волнения, испытанного при виде девушки в ночной рубашке, помнил, как прислушивался к ее дыханию в соседней комнате. Он, первое время отгонявший смутные мысли о ней, теперь жалел, что в тот вечер не повел себя более решительно.

В среду утром Анна предупредила его о своем приезде в субботу ночным поездом. Он подумал, что должен радоваться этому, и в пятницу действительно испытывал радостное волнение в предвкушении долгого уикэнда с ней — она уезжала в понедельник. В пятницу он ужинал с Валерио, с которым они теперь часто виделись. Валерио после убийства несколько дней провел взаперти. Проходя по вечерам под его окнами, Жюльен видел в галерее, где была развешана коллекция живописи, тень человека, ходившего взад-вперед, и решил, что это его друг, может быть единственный из всей семьи, родственников и друзей, не желающий забывать о преступлении еще и потому, что произошло оно не только неподалеку от Фонтанель, но и от Ла Марлиа, виллы семейства Грегорио, где Валерио иногда уединялся с Мод. Когда Валерио появился вновь, он был бледнее обычного. Прошелся по поводу чудовищной несознательности своих сограждан, считающих делом чести помнить лишь о преступлениях или убийствах прошлого, когда Н. был суверенным городом и всегда находился поэт, сочинявший оду в память об убийстве тирана или смерти любовников от руки ревнивого мужа. Он протянул Жюльену серебряную флягу с выдержанным коньяком, плоскую, украшенную рубиновым кабошоном; он иногда носил ее с собой и беспрестанно с ней прикладывался.

— На, выпей, и ты тоже забудешь, как они и я.

В этот раз Мод была с ним. Увидев ее в первый раз у Андреа Видаля, Жюльен нашел ее такой же уверенной в себе, как Карин или Лючия. Как и они, Мод была из тех вернувшихся на родину лжеамериканок, которые, чем больше заявляли о своей ненависти к Нью-Йорку или Сан-Франциско, тем больше походили на американок. Но постепенно Жюльен увидел в Мод ту же слабость, что заставляла Марию Терезу плакать в минуты близости с ним, тот же душевный надлом, который привел Анджелику к нему в пасхальное воскресенье. Так или иначе Мод, как Анджелика и Мария Тереза, была из породы тех униженных, оскорбленных женщин, чей след в истории живописи изучал Валерио. Она по-собачьи преданно смотрела на любовника, всячески избегала разговоров о его жене и, казалось, переставала слышать, когда речь все-таки заходила о Виолетте. Иногда лицо ее искажалось; Жюльен заметил, что со времени его встречи с нею на лестнице во дворце Саррокка она похудела. Под глазами залегли фиолетовые круги.

— Смотри-ка, жизнь в Н. с каждым днем тебе все больше на пользу! — воскликнул Валерио, беря флягу из рук своего друга.

В голосе его была горечь. Они ужинали втроем в ресторанчике почти на углу дворца Грегорио, где Валерио открыто встречался с Мод, когда семейная жизнь становилась особенно «противной», как говорил он, не стесняясь в выражениях. Он особым тоном произносил слово «противный», отражающее весь ужас, что внушали ему семейные или дружеские связи, к которым он был принуждаем.

Жюльен кивнул: да, действительно, отныне у него было много друзей и он отменно чувствовал себя в Н.

Голос Валерио зазвучал глухо, когда он произнес вслух то, что Жюльену пришло однажды в голову:

— А впрочем, какое тебе дело до самого аквариума, ты ведь здесь как рыба в воде!

В голосе Валерио Жюльену послышалась мрачная ирония. Тот уже довольно сильно нагрузился. Пальцы Мод сжали его запястье.

— Что тут особенного, — попыталась она успокоить его. — Жюльен наблюдает за нами, как за необычными рыбками, что плавают по кругу в банке с водой. Это его забавляет.

— Ты думаешь? Да ни за чем он не наблюдает! У него одно на уме: самому стать рыбой. А может, рыбой-котом. Или рыбой-тигром, если б такие водились в нашем умеренном климате.

Жюльен собирался ответить, но Валерио высвободил руку и накрыл ею руку Жюльена.

— Знаешь, если я и говорю все это, то только потому, что просто завидую тебе! У меня самого часто ощущение, что я рыба-кот, выпрыгнувшая из аквариума и извивающаяся по ту сторону стекла.

Когда Жюльен прощался с ними, объяснив, что завтра ему рано вставать, так как приезжает Анна, Валерио заставил его пообещать, что один из вечеров они проведут вчетвером.

Поезд запаздывал на два часа. Ночью Жюльен мечтал о встрече с Анной, и это показалось ему добрым предзнаменованием. На вокзал он отправился, волнуясь. Ему нравился в Анне вкус к наблюдению за людьми и предметами, любопытство и даже веселый, почти насмешливый вид, который она приняла, когда он заговорил при ней о превратностях карьеры, об усталости и тоске.

— До пятидесяти все это не так серьезно, а вам ведь только сорок восемь, в запасе еще два года. Через два года можно начинать беспокоиться, — пошутила она.

Он понимал, что она мило посмеивается над ним, но вспоминать об этом было приятно. Слишком безупречное спокойствие Марии Терезы, которая менялась лишь в минуты страсти, иногда надоедало ему; чтобы не видеться с ней несколько дней, он придумал предлог, о котором только и можно было сказать, что он не слишком благовидный.

В ожидании опаздывающего поезда Жюльен вышел из здания вокзала. Идти с букетом в руках было как-то неловко. Он ступил на огромную автостоянку. Потом — в это время дня туристов было немного — направился к большому крытому рынку Сан-Флоренте. Там в ноздри ему ударил запах фруктов, сыров, пряностей. Толстые торговки зазывали покупателей, растягивая слова на южный манер; всё, даже пресные запахи молочных продуктов, опьяняюще действовало на него. Ни туристов, ни светских людей, среди которых он, по мнению Валерио, был как рыба в воде, — только те, кто жил в тени дворцов, живой, говорливый народ южной крови; он подумал, что Анне наверняка понравится здесь. Но он почему-то стал меньше думать о ней. Проходя мимо переполненной помойки, он избавился от букета.

А потом ноги сами понесли его к любимой церкви Санта Мария делла Паче. Там служили мессу. Он сел. На смену рыночным запахам пришел не менее пьянящий запах свечей и ладана. Женский голос, которому вторил тенор, выводил Libera me[58]. Жюльен догадался, что это заупокойная служба, хотя в церкви почти никого не было. Фрески хора, которые он видел издали, были ярко освещены. Когда заупокойная кончилась, он заметил, что священнику прислуживал высокий тощий старик, в котором он узнал маркиза Берио. Жюльену говорили, что тот состоит в светском братстве, оказывающем последнюю помощь умирающим. Раньше, совершая обрядовые действия, члены этого братства надевали маску кающегося грешника и несли тяжелый крест. Маркиз Берио был в сером плаще с серебряным крестом. Он прошел, не поднимая глаз, мимо Жюльена, сидевшего в первом ряду. Жюльен решил походить по церкви, и, поскольку дверь ризницы, куда он часто заглядывал полюбоваться прекрасным распятием из раскрашенного дерева, была приоткрыта, он вошел туда. Там продавали сувениры, четки и открытки. Маркиз Берио оживленно беседовал со священником в присутствии пожилой дамы с белыми цветами. Все трое повернули к Жюльену головы, но маркиз не узнал тут же ретировавшегося консула. У него было приятное ощущение, что он еще чуть-чуть проник в тайны города.

Увлекшись разглядыванием потрясающих фресок, он забыл об Анне: поезд прибывал через несколько минут. Он бросился на вокзал в плохом расположении духа: было неприятно прерывать прогулку. Когда поезд подошел к перрону и Анна вышла, он подумал, о чем, собственно, ему с ней говорить. Приезд девушки в Н. превратился в сплошное недоразумение, из которого они оба вышли с чувством облегчения.

В воскресенье вечером они ужинали у Мод. Она жила на последнем этаже дворца рядом с дворцом Данини; вид, открывающийся на город с ее балкона, был почти таким же, что и из окна Лючии Валантен. Жюльен изображал веселье, хотя присутствие Анны тяготило его. Валерио, наоборот, был в тот вечер в прекрасном настроении: перед тем как прийти к Мод, он набрался и вел себя крайне непринужденно, например стал в шутку ухаживать за Анной. Видя, что Валерио отпустили страхи, часто терзавшие его, Мод, казалось, почти успокоилась. Пока Валерио в состоянии нарастающего возбуждения рассказывал Анне о своих изысканиях и об униженных женщинах, чей страдальческий и одновременно яркий след в истории живописи занимал его, Мод улыбалась Жюльену, беря его в свидетели доброго расположения духа их общего друга.

— В сущности, Возрождение меня угнетает: излишняя красота, излишняя уверенность в своей силе. Даже Анджелико[59] и тот при всем своем смирении празднует победу. Он верит. Гораздо больше меня трогает маньеризм с его неуверенностью, потребностью преодолеть условные символы веры, чтобы одурманить с помощью видимостей, которые он для себя придумывает. Вы должны побывать у меня. Я покажу вам коллекцию, собранную до меня поколениями Грегорио; это единственное из обременительного наследства, на что я претендую сполна!

Жюльену пришло в голову, что Валерио так ни разу и не пригласил его не то что во дворец Грегорио, но даже просто к себе. До сих пор он этому не удивлялся, что само по себе уже было удивительно. К тому же слишком благостный настрой друга внезапно рассердил Жюльена. Не долго думая, он бросил:

— Так пошли сейчас.

— Почему бы и нет? — ни секунды не раздумывая, ответил Валерио.

Мод тут же забеспокоилась. Возбуждение Валерио нарастало, и Жюльену подумалось, что в веселости друга есть нечто искусственное. Часов в одиннадцать вечера они вышли из квартиры Мод и пошли по мосту Святого Креста. Под ними чернели воды реки. На мосту пьяные иностранцы забавлялись тем, что, как мяч, бросали друг другу сумку смеющейся девицы. Вскоре они поравнялись с дворцом Саррокка, где одиноко светилось окно г-на Бужю. Дворец Грегорио был целиком погружен во тьму.

Валерио достал из кармана ключ, не менее старинный, чем сам дворец; размеры ключа, скрип, производимый им в замке, — во всем этом было нечто театральное и неестественное, как и в веселости Валерио, которая, впрочем, проходила.

Войдя во дворец, Валерио приложил палец к губам, призывая к тишине. Затем нащупал выключатель. Казалось, он плохо ориентируется здесь. Когда слабый свет электрической лампочки осветил наконец огромный, вымощенный плитами вестибюль, Жюльен, к своему удивлению, обнаружил, что здесь собраны в беспорядке большинство статуй антиквара Масканиуса, ранее загромождавших целый этаж дворца Саррокка. Валерио повел друзей к величественной лестнице в левом углу вестибюля.

Поднявшись на следующей этаж, они оказались перед дверью, также запертой на ключ. Когда Валерио совладал и с ней, они вступили в галерею, где в начале XVII века разместилась коллекция рода Грегорио, одна из самых знаменитых в Н. Жюльен не раз по ночам видел за окнами этого длинного зала силуэт, который он принимал за силуэт своего друга.

Валерио не стал включать свет. Возможно, он хотел сыграть на эффекте неожиданности, возникающем при виде картин, одна за другой выступающих из темноты в неровном свете огромного фонаря, который он поставил на scagliola[60]. Основную часть коллекции составляли маньеристские и барочные полотна. Джорджо Амири собирал подобные вещи из желания бросить вызов, Валерио Грегорио хранил их в согласии с семейной традицией. Но оба отвергали ренессансное равновесие, выражавшее суть царящего в Н. порядка.

Как и в небольших музеях, где они побывали вместе, здесь было много Саломей, Юдифей, Магдалин. Но на сей раз Валерио не брался объяснять невинное тщеславие, расчетливую жестокость или экстатичное самобичевание. Он молча шел впереди и освещал каждое полотно. В отличие от картин Возрождения из больших музеев, на которых святые вплоть до самых великих мучеников дышали здоровьем, какое дает живописи и ее героям непоколебимая вера, плоть этих женщин, написанных в конце XVI — XVII веке, отличалась бледностью — мертвенной, нездоровой, то с зеленоватым, то с фиолетовым оттенком. Даже самые пышные тела несли в себе нечто болезненное. Все героини были безжизненны. Возможно, повинен в том был поздний час, неверный свет фонаря, направленный на этих тревожащих душу персонажей; Жюльену все больше становилось не по себе. Однако, вернувшись некоторое время спустя в один крупный музей и пройдя по первому этажу, где были выставлены сверкающие при свете дня шедевры XVI века и всего Возрождения, Жюльен попал затем на второй этаж, куда редко заходили посетители, и увидел там такую же сумрачную и безжизненную живопись, что и во дворце Грегорио.

В галерее Анна ни на шаг не отходила от Валерио. За ними рядом с Жюльеном шла обеспокоенная Мод. Когда они вернулись в вестибюль, Жюльен поднял голову и в лестничном проеме на самом верхнем этаже заметил чью-то фигуру. Он был уверен, что Виолетта Грегорио наблюдает за ними.

Они вышли на улицу; проститутка, как обычно дежурившая под балконом дворца Саррокка, подмигнула Валерио, тот, не смущаясь, ответил ей тем же, потом взял Мод под руку, и они скрылись из виду.

Жюльен с Анной молча вернулись на площадь Свечных мастеров. Анна понимала, что им не о чем говорить. Наспех поцеловавшись, они уснули рядом, как брат и сестра. Когда на следующий день ее поезд тронулся, она еще держала его за руку, но он уже испытывал чувство огромного облегчения: он вновь был полноправным жителем Н., Анна вторглась в ту жизнь, которую он себе создал, ее отъезд все возвращал на свои места.

Весна была в разгаре: пошли новые праздники, балы.

ГЛАВА II

Одно событие нарушило спокойствие Жюльена и в то же время усилило в нем ощущение того, что он в Н. — как у себя дома. Министерство иностранных дел уведомило его, что премьер-министр прибудет в Н. с частным визитом.

Телеграмма с этим известием привела консульство в полное замешательство, вслед за тем позвонил Депен, специалист по личным делам своего шефа. Со времени отъезда из Парижа Жюльен так с ним ни разу и не виделся и даже не разговаривал по телефону. В голосе Депена чувствовалось расположение. Он объяснил, что глава правительства доволен тем, как подвигаются у консула дела, и может лишь поздравить себя с теми отношениями, которые сложились у города с новым представителем Франции, а значит, и с самой Францией. В минуту ностальгии по юности и жизни в Н. он выразил намерение побывать там. Таким образом, Депен самолично возглавит делегацию, на которую возложена организация поездки.

Жюльен испытал определенную гордость: каким бы скромным ни был занимаемый им пост, труды его были оценены. М-ль Декормон поздравила и его и себя с тем, каких похвал удостоился ее шеф из уст высокопоставленного доверенного лица, и оба стали спокойно дожидаться приезда делегации.

Тем не менее одна фраза старой девы должна была бы пробудить любопытство консула. Она обмолвилась о «кардинальских покоях», которые следовало подготовить к приезду. Жюльен знал, что так именовались помещения дворца Саррокка, расположенные на том же этаже, что и консульство, но по другую сторону галереи. Он ограничился тем, что одобрил ее предложение, и забыл об этом.

День спустя приехал Депен. Вместе с ним прибыли представители службы безопасности, специалисты по связи, по протоколу и дюжина чиновников — Жюльен не стал вникать в их функции, — всего человек двадцать. Жюльен отправился встречать их на вокзал. Префект предоставил в его распоряжение несколько машин и личный эскорт; делегацию разместили в отеле «Астория», расположенном напротив консульства и дворца Грегорио.

Затем Депен собрал всех на рабочее совещание в кабинете консула. Очень быстро тот понял, что происходящее превышает его понимание, например, к его изумлению, на совещание позвали архитектора Соллера и адвоката Тома. Главой делегации был намечен настоящий план сражения. Хотя предполагалось, что премьер-министр пробудет в Н. не более двух суток, впечатление было такое, что речь шла о подготовке по меньшей мере международной конференции. Несмотря на частный характер визита, в поездке главу правительства должно было сопровождать определенное количество чиновников Кэ д’Орсе и других министерств. Дворец Саррокка забурлил. Служащие префектуры, мэрии, которых Жюльен прежде в глаза не видел, разговаривали с зарубежными коллегами так, словно давно их знали. Намечалось, куда и когда проляжет путь высокопоставленного гостя, какие районы города будут закрыты для остальных смертных: казалось, речь идет ни больше ни меньше как об осаде неприятельской крепости.

Особая беседа была у Депена с Соллером. Они долго обсуждали, какие работы необходимо произвести за оставшиеся три недели в кардинальских покоях. Адвокат Тома в сопровождении г-на Бужю, в отчаянии заламывавшего руки и вопрошавшего, почему его не предупредили — он бы приказал навести порядок, — открыл запертые долгие годы двери.

Визит разбили на этапы. Председатель хотел повидать нескольких старинных друзей. Каково же было удивление Жюльена, когда он узнал, что первым в списке стоит Рихард Фальк, не раскрывавший рта со времени послевоенного процесса над ним. В ответ на удивление своего подопечного Депен улыбнулся.

— Пути господни неисповедимы!

Он шутил, но Жюльен понял, что при этом глава делегации сохраняет серьезность.

На обсуждение был вынесен список трапез в честь гостя. Первый обед намечался у Моники Бекер, причем Жюльену пришлось в очередной раз удивиться: оказалось, о приезде важного гостя ей стало известно задолго до консула. Один из ужинов был оставлен за дворцом Саррокка. Второй обед намечался у некой г-жи Шёнберг на ее вилле Пиреус: г-жа Шёнберг не была ни маркизой, ни герцогиней, и Жюльен никогда о ней не слышал. Остальная часть визита держалась пока в тайне. Гость должен был провести в городе два дня, но никому, даже генеральному консулу, Депен не открыл планы его дальнейшего времяпрепровождения.

— Постарайтесь понять, — сказал в заключение глава делегации (теперь он обратился к Жюльену на «вы», хотя прежде они были на «ты»), — что шеф хорошо знает Н., где у него много друзей, и что иные из его друзей не столь знамениты, как картинные галереи или церкви города!

В голосе Депена вновь прозвучал почти священный трепет по отношению к почтенному старцу; Жюльен был взволнован тем, что именно он сочтен достойным представлять этого старца среди поэтов и произведений искусства города, с которым тот так сроднился.

Рабочие совещания следовали за информационными, разъезды с целью подготовки почвы — за разведывательными вылазками. Наплыв туристов в город постоянно возрастал, что не мешало, однако, десяткам агентов службы безопасности и чиновников всех мастей прочесать весь город в ключевых его точках с единственной целью — с максимальной ответственностью и на официальном уровне подготовить визит самого частного характера.

Моника Бекер, Диана Данини, набожный маркиз Берио иногда принимали участие в конфиденциальных совещаниях, вести протоколы которых было поручено опытной секретарше. В расчет бралось все: меню, состав приглашенных, их место за столом, расположение дверей, окон, наличие сквозняков. Муниципальные служащие, до сих пор занимавшие, по мнению Жюльена, скромные посты, поднялись над теми, кто до сих пор числился их начальством; таким, например, был один из них, которого Жюльен всегда принимал за шофера. А его собственный шофер Джино уже тыкал префекту полиции и, скрестив ноги на столе, курил сигару в присутствии отцов города. И лишь г-жа Шёнберг, у которой должен был состояться второй обед, оставалась загадочной невидимкой.

Жюльен имел по этому поводу разговор с прокурором. Тот был, возможно, единственным высокопоставленным чиновником в городе, которого никак не затронул готовящийся визит. Доктор Мураторе сам навестил консула, избрав предлогом желание обсудить, как идет расследование недавнего убийства. Войдя в кабинет, он со словами: «Маленький подарок» — положил перед ним сверток.

В роскошную бумагу была завернута его собственная книга, в которой прослеживались кровавые преступления, совершенные в городе на протяжении его многовековой истории.

— Здесь мной описаны убийства, оставшиеся безнаказанными, кровавые преступления, из которых ваш Стендаль, живи он в нашем городе, почерпнул бы неплохой материал для хроник на манер «Итальянских». Я собрал настоящую антологию смерти от ножа и шпаги на протяжении нескольких веков и пришел к выводу, что в конечном счете преступление всегда было в Н. способом предержания власти.

В его словах, безусловно, была доля шутки, и немалая, но Жюльен догадывался, что за деланно-безразличной иронией прокурора крылась тревога, связанная с расследованием, которое он вел. Впрочем, он выглядел менее непринужденным, чем обычно, словно не решался что-то предложить или о чем-то попросить. Он закурил, откашлялся, а затем все-таки изложил цель визита:

— У меня есть к вам одна просьба.

Оказывается, перед тем как заняться политикой, глава государства был адвокатом и в самом начале своей карьеры выступал защитником по делу убийцы-садиста, действовавшего в Клермон-Ферране и округе; этот Риомский процесс[61] в свое время вошел в анналы юриспруденции Франции. Дело происходило сразу по окончании второй мировой войны, когда с газетных полос не сходили имена преступников вроде доктора Петио[62], маскировавшихся, смотря по обстоятельствам, то под коллаборационистов, то под бойцов Сопротивления. Тем не менее зловещий Шампану, убийца пастушек и гроза Клермон-Феррана, избежал гильотины благодаря блистательной речи молодого адвоката, доказавшего его невменяемость.

— Мне хотелось бы переговорить обо всем этом с вашим премьером. Мне нужны кое-какие сведения, и я уверен, его советы окажутся полезными.

Прокурор продолжал улыбаться, а ведь он выступал в роли просителя, и во власти консула было дать согласие или отказать. Жюльен обещал сделать все, что в его силах; прокурор удалился, надписав мелким ровным почерком свою книгу; Жюльена ждало новое совещание. Посещение прокурора позабавило его. Он удивился легкости, с которой добился у Депена разрешения на встречу прокурора с важным гостем.

— Чего проще? Шеф любит, когда вспоминают, что в прошлом он тоже был блестящим адвокатом, — ответил Депен.

Жюльен знал это, но забыл.

В последующие три недели Жюльен целиком подчинил свой распорядок жизни предстоящему визиту и не принадлежал себе ни минуты. Беседы с директором городских музеев насчет того, что будет показано гостю, с архиепископом, которому, хоть он и был известным масоном, предстояло отслужить мессу в городском соборе, с поваром Моники Бекер о завтраке в день приезда, с самым крупным н-ским поставщиком в отношении приема в консульстве. Лишь обед у г-жи Шёнберг, о котором Жюльену мало что было известно, был предоставлен на волю случая. Жюльен не переставал этому удивляться

— Может быть, вы не знаете, — ответил ему на его недоуменный вопрос Депен, — что, хотя шеф терпеть не может импровизаций, он всегда питал слабость к непредвиденному.

Это была почти острота. Однако Жюльен, чувствуя, что наделен полномочиями, превосходящими все, чем он до сих пор занимался, побаивался, как бы в последнюю минуту не произошел какой-нибудь неприятный инцидент. Он открылся Монике Бекер, но та ограничилась пожатием плеч.

— Лионелла Шёнберг — дама, которую я у себя не принимаю; ничего не могу сказать вам по этому поводу.

Джорджо Амири, его тайный наставник, оказался более словоохотлив.

— Мне неизвестен характер отношений госпожи Шёнберг с вашим государственным деятелем. Сейчас она живет на вилле, принадлежащей его старинному другу, у которого он подолгу гостил в юности. Вы, конечно, слышали о скульпторе Пиреусе?

Пиреус был немцем, обосновавшимся в Н. в начале века и в тридцатые годы приютившим у себя многих художников и писателей, бежавших от нацизма. Жюльену не доводилось слышать о нем. Скульптор оставил небольшое творческое наследие, попавшее в несколько музеев и частных коллекций; перед смертью он завещал виллу дальнему родственнику, женившемуся на Лионелле, девушке из знатной н-ской еврейской семьи, пострадавшей, как и другие, в годы фашизма. Вот у нее-то и предполагал отобедать в тесном кругу глава правительства.

— Сейчас она уже пожилая дама, — добавил Амири, — но муж был намного старше ее. Он умер в конце пятидесятых годов, кажется, от руки бывших нацистов, не простивших ему то упорство, с которым он преследовал некоторых их сообщников.

Действительно, начиная с 1945 года антиквар Юлиус Шёнберг посвятил все силы розыску и возвращению на родину художественных ценностей, награбленных рейхом. В частности, он занимался поиском знаменитых полотен, по приказу Геринга отправленных в Линц, родной город Гитлера, где тот мечтал открыть музей и собрал огромное количество шедевров, объявленных еврейскими и под этим предлогом конфискованных во Франции, Италии и даже в самой Германии.

— Вообще же это был известный музыкант, замечательный пианист, и Лионелла Шёнберг создала культ его памяти, — продолжал профессор. — Она почти не покидает виллу, исключение делается только для продолжительных поездок в Швейцарию, где мы с ней и встречаемся. Мы были когда-то очень дружны с ее мужем, он купил виллу в Веве рядом с моей. После смерти Юлиуса она стала очень желчной; не простила влиятельным н-ским семействам их отказа помочь, когда она и ее близкие нуждались в их влиянии. Поговаривают даже, что одна из причин упорства, с которым бедный Юлиус преследовал нацистов, в том, что во дворцах многих наших светских львиц можно увидеть полотна и скульптуры, купленные по дешевке в черную годину и украшавшие некогда виллу Пиреус, где сейчас проживает бедная Лионелла.

Рассказ Джорджо Амири пробудил у Жюльена огромный интерес к г-же Шёнберг. Но стоило ему проявить желание навестить ее под предлогом возможной подготовки к предстоящей импровизированной встрече, как Депен воспротивился этому.

— Обед в последний день будет носить сугубо частный характер этого в целом частного визита, являющегося общественным достоянием, — отрезал он.

— А вечер второго дня? — парировал Жюльен.

Лицо Депена стало непроницаемым. Он превратился в высокопоставленного чиновника, вершащего делами деликатного свойства в тени старого государственного мужа.

— Если обед, которого вы коснулись, не касается вас, то последующие ужин и вечер не касаются меня!

Жюльен не настаивал. Он был всего лишь скромным консулом, и ему только что об этом напомнили.

После ночной вылазки во дворец Грегорио они еще больше сдружились с Валерио. Жюльен знал, что тот пьет, и по безмолвным призывам, которые ему бросала Мод, догадывался, что личная жизнь его друга страдает от этого. В связи с работами, проводимыми Соллером в «кардинальских покоях», Жюльен обнаружил, что оба дворца были связаны между собой переходом. К его великому изумлению, Валерио пошел за ключом от разделяющей дворцы двери, но оказалось, что одного ключа недостаточно.

— У тебя в консульстве должен быть второй ключ. Все это восходит к очень давним временам. Предки не пожелали заделать проход, по которому кардинал Саррокка ходил в гости к одной из дам рода Грегорио, бывшей его любовницей на протяжении пятидесяти лет, а просто установили замок: у каждой семьи было по ключу.

Жюльен стал допытываться у м-ль Декормон и г-на Бужю, но никто не знал, где второй ключ. Валерио очень редко бывал в фамильном особняке, все дни и почти все ночи проводя с Мод. Однажды он признался Жюльену, что у него нет состояния, так как большая часть наследства досталась его старшему брату.

— А я и не знал, что закон все еще благоприятствует старшему сыну, — удивился Жюльен.

Валерио улыбнулся:

— Не закон: все мы равны перед республикой; другое дело — н-ский обычай: богатые и бедные ветви есть во всех семьях.

Брат Валерио, которого Жюльен видел лишь однажды, занимал главное крыло дворца и жил на том же этаже, где располагалась картинная галерея. Его библиотека была не менее знаменита, чем коллекция картон; до сих пор сохранилась побеленная известью келья, в которой один из его предков, о котором с большим уважением отзывается в своих «Философских письмах» Вольтер, уединился, чтобы в течение сорока лет писать историю Н. Брат Валерио Пьетро Грегорио был библиофилом, в частности собиравшим прославленные впечатления Бодони[63], изданные в Парме в начале XIX века. Пьетро был не женат, и все, чем он владел, по его смерти должно было отойти Валерио или его детям, если таковые будут, а до тех пор старший Грегорио выплачивал младшему брату скромную сумму, и тот, как мог, жил в надежде на семейное достояние или деньги жены, причем ни то, ни другое ему не принадлежало.

— Вот почему я преподаю три раза в неделю американским студенткам, которых мои рассказы о Магдалине интересуют несравненно меньше, чем парни из квартала Сан-Федерико, которые тискают их ночами на малолюдных дорогах, — с нарочитой грубостью закончил свой рассказ Валерио.

Отношения Жюльена с Анджеликой круто изменились. В связи с подготовкой к встрече важного гостя покой первых месяцев сменился на службе лихорадочной деятельностью. Консул, проводивший раньше большую часть времени во дворцах и соборах, вплоть до самых отдаленных, был теперь до позднего вечера занят делами. Ужинать ему чаще всего приходилось с Депеном, чью холодную и непобедимую самонадеянность он переносил все хуже, хоть и не отдавал себе еще в этом отчета. Пока Депен был в Париже, Жюльен считал непременной обязанностью ужинать с тем или иным из своих сотрудников, еще более несносных в своем невежестве, чем Депен, поскольку они были подчиненными. И то, что вся эта возня развернулась вокруг, как ни крути, краткосрочного визита, не удивляло консула. Будучи чиновником, он умел подчиняться, хотя и сожалел, что у него почти не оставалось времени на посещение н-ских салонов.

В пятницу вечером совещание по безопасности высокого гостя, начавшееся в три часа дня, затянулось до девяти вечера, после чего Депен и его помощники вылетели в Париж специальным самолетом; Жюльен, свободный до понедельника, решил провести уик-энд дома за книгой. Валерио отыскал для него в библиотеке брата старинные хроники города, откуда прокурор, без всяких сомнений, почерпнул сведения для своей книги; не признаваясь себе в этом, консул испытывал некую болезненную тягу ко всем этим кровавым историям. Он говорил себе, что наряду с музеями и частными собраниями картин это был один из способов лучше узнать прошлое Н., состоявшее из неменьшего количества легендарных преступлений, чем число произведений искусства, ставших всеобщим достоянием.

— Ты уверен, что все это старье тебе интересно? — недоверчиво спросил Валерио.

Он словно колебался, давать ли Жюльену эти книги. Жюльен проявил твердость и вернулся домой с двумя толстыми ин-фолио под мышкой. Анджелика была дома, как в ту субботу, когда он застал ее за глажением белья. На этот раз она прилегла на диване в гостиной и заснула. При его появлении тут же вскочила.

— Прошу извинить меня, — прошептала она, выпрямляясь.

Но никак не объяснила свое присутствие. Жюльену вспомнился рассказ о девочке, что спала на заднем сиденье машины в ту ночь, когда была убита ее мать. Он протянул руку, коснулся ее плеча у шеи. Кожа была прохладна и тепла одновременно. Он погладил девушку, как котенка. Она была недвижна. Ему подумалось: «Не надо бы...» Но книги, которые он держал, упали на пол, а Анджелика закрыла глаза. Когда-то в Лондоне он познакомился с девушкой тех же лет, что Анджелика: стоило ему начать ласкать ее, она закрывала глаза и притворялась спящей. Иногда, в минуты, предшествующие любви, она по-настоящему засыпала и просыпалась лишь тогда, когда он овладевал ею, и ее руки жадно обвивали его.

Подобно лондонке Корделии, Анджелика обвила руками Жюльена. И так же не открывала глаз. Жюльен стал целовать ее лицо, шею, грудь, Анджелика не сопротивлялась и лишь как во сне что-то пробормотала. Затем совершенно отдалась ему, он поднял ее и понес в спальню. К его величайшему изумлению, она не была девственницей.