Бессмертный город. Политическое воспитание

Вечер продолжался. Соня, жена Андреа, была живой, веселой. В их союзе угадывалась полная гармония. Он был мечтатель, придумщик «новых ходов», проектов, открыватель новых талантов; она вела счета, держала бразды правления. Прямо при ней, не стесняясь, Андреа посматривал на других женщин. Должно быть, были увлечения и у нее. Они наверняка обсуждали друг с другом свои сердечные дела. В этом не было цинизма жителей другого берега реки. Жюльену было у них хорошо. Указывая на огромную роспись на лепном потолке их спальни, Андреа изрек:

— Видите, мы десакрализируем эти фрески, но не богохульствуем.

Прислонившись к дверному косяку, засунув руку в карман, Андреа в своей необъятной одежде был похож на фотографию времен молодости родителей Жюльена. Он был очень хорош собой. Хороши собой были и Соня, и стюардесса, и Мария Тереза — все вокруг него были прекрасны и молоды. Уходя от них, Жюльен подумал, что он попал в совершенно иную среду, и среда эта — еще одно чудо города, где сосуществуют такие различные миры.

Потом он не раз вернется в квартал Сан-Федерико, и Андреа поближе сведет его с миром ремесленников и антикваров таким отличным от мира за рекой. Дворцов здесь было меньше, но они были такими же красивыми, зато больше было мастерских и лавочек, открытых прямо на улицу. Магазины за рекой были роскошнее, с современными широкими, сверкающими неоном витринами, они занимали пространство между дворцами, а то и располагались на их первых этажах. И Жюльен, уже успевший полюбить тот берег, этот полюбил иначе.

— Здесь меньше туристов, — сказал ему Андреа словно это было плюсом для квартала Сан-Федерикс или, точнее, минусом для той, другой части города.

Одновременно Жюльен продолжал бывать на светских раутах, где стал замечать, что все эти показавшиеся ему поначалу такими удивительными люди (а может быть, это Моника Бекер и Джорджо Амири приучили его наблюдать за их нравами и причудами), вовсе не такие уж удивительные. Да, у каждого были свои привычки, пристрастия и привязанности, но они был не более достойны внимания, чем странности его парижских друзей, просто они были другими. Жители Н. при всех своих особенностях, на которые ему указывалось, были совершенно нормальными людьми — если вообще в этом подлунном мире найдешь человека, которого можно объявить «нормальным» (поправлял себя Жюльен), — просто в отличие от всех прочих он жили в очень красивом городе с очень долгим прошлым.

После вечера у Андреа и Сони Видаль для Жюльен началась как бы новая жизнь. Он по-прежнему присутствовал на блестящих приемах, коктейлях, званых ужинах у дам высшего света, которые первыми открыли ему двери своих дворцов, и в то же время вечера стал часто проводить у четы Видаль и их друзей. Он бывал то у одного, то у другого, открывал для себя в их компании кафе, бары, которые не обязательно были неизбежным «Риволи» на Ратушной площади или чайным салоном «Жюльен» на площади Нации. В одном из крупных отелей был музыкальный бар, куда его повел Беппо, журналист, специализирующийся на уголовной хронике. Пианист, венгерский эмигрант, сыграл для него все песни, исполнявшиеся по французскому радио когда Жюльену было пятнадцать лет, и это взволновало Жюльена.

Видел он и Марию Терезу. В первый раз они встретились случайно. Один увлекающийся живописью англичанин, которого Жюльен знал по годам службы в Англии, захотел посетить ряд галерей современного искусства. Ехать с этой целью в Н., где было собрано столько шедевров прошлого, выглядело парадоксом, но Николас Пелли сознательно шел на это. Жюльен повел его в «Артемизию». Андреа и Сони не было. Николас Пелли разглядывал не столько экспозицию, сколько гида. Мария Тереза не осталась равнодушной к тяжеловатым комплиментам англичанина, сделанным в довольно смелой манере, что было его манерой ухаживать, и Жюльен был задет за живое. За обедом, на который Николас Пелли пригласил и Марию Терезу, Жюльен понял, что терзается ревностью. Это его удивило, поскольку уж что-что, но ревность не была ему свойственна. Он сослался на дела, и его другу пришлось одному во второй половине дня наносить визиты директорам городских музеев. Жюльен вернулся в галерею; Андреа был там и догадался, что консул пришел не к нему. Он сам предложил Марии Терезе пойти выпить кофе с Жюльеном. В баре Жюльен не знал, с чего начать. Со времени своего приезда в Н. он смотрел на женщин не так, как раньше, поскольку неловко чувствовал себя в роли консула. И потому, не умея выждать, бросился в воду, даже не особенно того желая.

— Не знаю почему, но я только что ревновал вас, когда вы смотрели на Николаса, — выпалил он, пристально глядя на сигарету.

— Я поняла.

Жюльен не ожидал такого ответа. Он, может быть, и славировал бы как-нибудь, но она опередила его. Положив на его руку свою, она добавила:

— И мне это было приятно.

Больше говорить было не о чем. В тот же вечер он проводил Марию Терезу домой и остался у нее. Тело у нее было плотнее, тяжелее, чем у женщин, которых он знал прежде, в Париже или других городах. Рядом с ней Анна показалась бы девчонкой. Ему пришло в голову, что Мария Тереза — настоящая женщина Н., образ которой создан здесь живописью и легендой. Это было ему по душе. Мария Тереза была нежна, но ни в этот раз, ни потом так и не призналась ему в любви, и он тоже старательно избегал признания. И все же он любил проводить У нее ночи, хотя ему больше нравилось засыпать и просыпаться рядом с ней, чем заниматься любовью. В минуты страсти Марию Терезу охватывала какая-то безотчетная ярость. Несколько раз все заканчивалось слезами. Когда Жюльен поинтересовался причиной, она ответила, что это пустяки. Что она счастлива. Он, обычно желавший знать все о любимых женщинах, не спрашивал ее о мужчинах, которые были у нее до него.

Он стал бывать с нею у Андреа и его друзей, но по-прежнему один ходил на приемы к тем, кого она называла «его маркизами». Мария Тереза не просила брать ее с собой, а Жюльен не предлагал. У них было на этот счет молчаливое соглашение. Он просто заранее ставил ее в известность, и она или оставалась дома или шла к Андреа, Питеру Мэшу, фотографу, которого Жюльен недолюбливал.

Иногда он болтал с Анджеликой, и она рассказывала ему о воскресеньях, проводимых ею либо с отцом, либо в обществе монахини-наставницы. Иногда речь заходила о ее сестре, той, что «плохо кончила», и Анджелика краснела сильнее обычного. Он догадывался, что тело девушки (про себя он думал: девочки) еще не совсем развилось. Кожа ее была белее, чем у Марии Терезы; та была брюнеткой, эта — блондинкой. Одна — женщина, другая — дитя; с того вечера; как он впервые остался у Марии Терезы, он стал смотреть на Анджелику другими глазами. Он называл ее Клелией, но Мария Тереза отнюдь не была герцогиней Сансевериной[52]. По отношению к этой девочке у него не возникало никаких намерений, ему просто нравилось смотреть на нее, и все же он придумал сложную и вместе с тем простую историю, как, поставленный перед выбором, он не смог бы отдать предпочтение одной из них. От Анджелики иногда немного пахло потом и туалетным мылом, которое напоминало ему «Люкс», «туалетное мыло звезд», продававшееся когда-то в Париже. Анджелика была совсем ребенком, робким, стеснительным; он догадывался, что обе они в жизни были обижены и унижены. Одна его умиляла, другая, спокойная и печально-сосредоточенная, но рыдающая после минут страсти, его волновала, а это было не одно и то же.

Вскоре после их встречи у Андреа Валерио Грегорио навестил Жюльена в его квартире на площади Свечных мастеров.

Жюльен был в консульстве один. Мария Тереза, наверное в последний раз за все время, которое предстояло длиться их связи, сказала ему, что не свободна в этот вечер. Она ужинала у Питера Мэша, Жюльен приглашен не был. Около девяти вечера зазвонил телефон. Это был Валерио Грегорио. Поскольку у обоих вечер был не занят, Жюльен предложил встретиться. Валерио не позвал его к себе, хотя дворец Грегорио, прилегающий ко дворцу Саррокка, был совсем рядом, и окна его знаменитой галереи живописи, как и балкон с атлантами, высились над небольшой площадью, где каждую ночь дежурила проститутка.

Обычно, с кем бы Жюльен ни говорил, все расспрашивали его, на этот раз он долго слушал другого. Валерио Грегорио говорил о себе, смеясь, рассказал, что студенты величают его «герр профессор», поскольку он долго учился в Германии; однако жил он и во Флоренции, и в Париже. В шутку Жюльен тоже стал звать его «герр профессор», потом просто «профессор», а затем по имени; Жюльен быстро убедился, что профессор ему очень симпатичен. Валерио Грегорио выглядел гораздо моложе своих лет. Ему было за сорок, а на вид не дать и тридцати. Он признался в этом с лукавой, словно извиняющейся, улыбкой.

— В этом городе не стареют женщины: они нас вроде как преждевременно изнашивают. Я — одно из редких исключений, но тут нечем гордиться. Когда умирал мой отец, можно было подумать, что это мой дед, а смерть у него была страшная.

Больше о фамильных делах Валерио не откровенничал. Он заговорил о своей профессии, которая доставляла ему много приятных минут, поскольку позволяла сохранять тесную связь с молодежью.

— Когда нам за тридцать пять, мы нуждаемся в общении с молодыми, чтобы не превратиться в стариков.

Затем он очертил круг своих исследований: тема Марии Магдалины в искусстве. Женщина, унижающаяся перед мужчиной, вытирающая ноги Христу. Печально улыбаясь, он высказал предположение, что каждый мужчина несет в себе память о множестве женщин, страдающих по его вине; поэтому можно сказать, что Магдалина — детонатор, зажигающий в нас пламя воспоминаний. И тут же оговорился: в Н. или по крайней мере в его среде все по-другому.

— Женщины Н. — сегодня мужчины города. Как знать, не берут ли они реванш.

Жюльен подумал о Монике Бекер и Диане Данини, но также об Анджелике и Марии Терезе. Валерио говорил о полотнах Тициана, Жоржа де Лa Тура[53], других менее известных художников, выставленных во Флоренции в палаццо Питти. Вспомнил «Магдалину» Корреджо, в которую был влюблен Стендаль, ни разу ее не видевший. Затем речь зашла о Мод, любовнице Валерио, Виолетте, его жене, и Жюльену пришло в голову, что, может быть, сам того не замечая, профессор унижал, обижал и ту, и другую. А ведь и Мод, и Виолетта, немногословные, уверенные в себе, были из породы Моники и Дианы, а не Анджелики.

— Знаешь, жизнь порой так сложна... — вздохнул Валерио.

Он уже перешел на «ты», но дальше разговор в тот вечер не пошел. Какое-то время они еще болтали обо всем и ни о чем, о жизни в Н. и потягивали выдержанный коньяк, полученный Жюльеном из Франции. Оба были под хмельком, Жюльен с удовольствием входил в это состояние легкости, уже не раз испытанное им прежде в 'Париже в компании друзей. Около полуночи Валерио подошел к окну, выходящему на реку, открыл его. Они вышли на балкон. Воздух был теплый.

— Весна не за горами, — почти печально промолвил Валерио.

Но почему печально? Жюльен ведь знал, что весна в городе прекрасна. Валерио показал ему церковь, где венчался. Поблизости находился монастырь сестер-клариссинок [54].

— Ты не можешь вообразить, в какой нужде живут монахини. В тридцать лет почти все становятся грузными и теряют зубы, гак плохо они питаются. Но таков принимаемый ими свободно, без принуждения, обет.

— А те, кто не принимает? — спросил Жюльен.

— Все принимают. Почти все.

Жюльен вспомнил, что Анджелика, проводящая воскресенья с умной, образованной монахиней-доминиканкой, сказала ему, что хочет стать сестрой-клариссинкой.

— С тысяча двести пятьдесят второго года порядок не меняется, — пояснил Валерио. — Единственным проявлением греха гордыни у этих женщин считается похваляться большим почитанием буквы устава, чем его духа. Но та, что пытается разглядеть за буквой дух, грешит еще сильнее.

Жюльену вдруг пришло в голову, что сказанное о монахинях относится и к нему. Валерио пожал плечами и рассмеялся:

— Алкоголь не всегда мне на пользу: от него я становлюсь занудой!

Они вернулись в комнату, задернули шторы. Ни крепости, ни реки теперь не было видно, как и самого города. Валерио еще посидел, словно из вежливости расспрашивая Жюльена о его жизни, и распрощался. Жюльен подумал, что у него теперь есть друг. И это тоже его обрадовало.

Валерио Грегорио был прав: теплые дни были на подходе. Жюльен с Марией Терезой несколько раз совершали прогулку за город.

Они проходили ближние окраины города, знакомые Жюльену по его чуть ли не ежедневным разъездам в поисках дома. Тропинка петляла по холмам, углублялась в перелески, уже нежно зеленевшие молодой листвой. Жюльен полной грудью, всем своим существом вдыхал это обновление: выходит, в получасе ходьбы от города царит такой покой, в воздухе разлита такая теплынь. Начинали пробиваться цветы, наливалась соком трава; загородные дома там и сям светлели на заднем плане этого старинного пейзажа. Как-то вдруг, сразу Париж стал казаться таким далеким, а вместе с ним и сожаления о жизни там.

Мария Тереза говорила мало, но он и не ожидал от нее пространных речей. Ему достаточно было взять ее за руку и вместе брести по тропинке, ведущей к железной ограде. Оттуда между виноградников полого поднималась кипарисовая аллея. Слышались звучавшие уже по-весеннему шумы: лай собаки, зов крестьянина, тарахтенье трактора на дальнем поле. Жюльен закрывал глаза и наслаждался этим покоем, как очень редким даром, вдруг в изобилии предложенным ему.

Однажды — это было в субботу — он получил наконец приглашение от Дианы Данини. Вилла Фонтанель находилась в получасе езды от центра города и издавна принадлежала семье Данини. Расположенная на вершине холма, она поразила Жюльена своими размерами, красотой пропорций, классическим фронтоном и множеством статуй из красного песчаника, элегантно, непринужденно стоявших, словно часовые, на широких ступенях тройного крыльца.

Внутреннее убранство соответствовало ожиданиям Жюльена: анфилада светлых, обращенных окнами на равнину гостиных, бальный зал с лоджией, музыкальный салон с фризом под мрамор из скрипок и тамбуринов. Здесь и приняла его Диана Данини. При ней неотлучно находился моложавый мужчина, видимо ее cavaliere servente[55]. Жюльен весьма поразился, застав здесь стюардессу, с которой познакомился у Андреа Видаля. Карин (так звали ее), казалось, чувствовала себя как дома. Она показала ему сад с распускающимися цветами. Затем повела по огромным комнатам, устроенным под террасами виллы.

— Это царство князя Жана, — пояснила она.

Это прозвище князя Данини Жюльен впервые услышал от Моники Бекер; в голосе Карин Жюльен ощутил легкую неприязнь. Она показала ему необычный мир, где мужем Дианы была собрана коллекция старинных миниатюрных театров и марионеток, которым он посвящал все свое время, восстанавливая на картонных подмостках с помощью кукол и специального освещения великие трагедии, разыгрывавшиеся в городе на протяжении его истории. Бланка Каппель, любовница суверена Н., была зарезана; Элизабета де Секст, обвенчанная с великим герцогом Филиппом, убита вместе с любовником ревнивым супругом. Фигурки были деревянные, картонные, а то и фарфоровые. Карин пожала плечами:

— Вы, должно быть, понимаете, что бедная Диана не всегда счастлива с таким мужем, слегка поврежденным в рассудке!

Лучше всего Жюльен понял, что хотела сказать Моника Бекер, поведав ему о любовном треугольнике из четы Данини и фата, не отходившего от Дианы ни на шаг: он служил лишь прикрытием. В действительности третьим в треугольнике был не он, а знойная красотка Карин, но она была любовницей отнюдь не князя Жана! Американка поняла, что Жюльен догадался. В несколько секунд уверенности у нее поубавилось, во взгляде появилось то же отчаяние, что и у Валерио Грегорио, когда он признался, что жизнь сложна. Она передернула плечами.

— Все мы так же не свободны в своей судьбе, как картонные куклы князя Жана.

Жюльен не ожидал таких слов из уст беззаботной и, скорее всего, ветреной американки. Она опять передернула плечами, и на лицо ее вернулась победная улыбка.

— Не стоит принимать слишком всерьез игры князя Жана!

Они присоединились к другим гостям в столовой, обитой дорогим бело-голубым китайским шелком. Диана Данини была еще прекрасней, чем всегда. Она усадила Жюльена справа от себя, несколько раз, понизив голос, обращалась к нему, а после обеда повела его по саду — одному из лучших в округе. В саду был устроен зеленый театр, где уцелевшие в развалинах одной венецианской виллы скульптуры героев и героинь Гольдони представляли галантную сценку из его пьесы: кокетки флиртовали с лакеями. Кусты самшита были подстрижены особым образом, имелся даже лабиринт, из которого, несмотря на его чрезвычайную простоту, Жюльен едва нашел выход. И это тоже был пригород Н.: не полевые цветы и виноградники, а умело и высокоорганизованный порядок. Жюльену вспомнился сонет Малерба[56], выученный в школе. Речь в нем шла о садах, вероятно версальских, где природа преклонялась перед чудесами искусства. Диана Данини была все так же хороша собой, но при дневном освещении Жюльен разглядел морщинки у глаз и у рта, скрытые подслоем косметики. Шея у нее не была шеей очень молодой женщины, как показалось за обедом. Увидев, что Жюльен рассматривает ее, она подтянула к шее воротник шерстяного жакета, который накинула перед выходом в сад.

— Не вернуться ли нам в дом? — предложила она.

Они покинули залитый солнечным светом сад и вернулись в менее освещенный музыкальный салон, где заканчивали обносить гостей кофе. Пианист исполнял импровизацию Шуберта, Жюльен узнал в нем венгерского эмигранта, что играл в баре отеля, куда он заходил с друзьями; как и Валерио, музыкант показался ему мостиком между этими двумя мирами, где ему было так хорошо. День, проведенный Жюльеном на вилле Фонтанель, прошел столь же приятно, как и те, что он проводил с Марией Терезой за городом.

Несколько дней спустя Диана Данини подыскала Жюльену подходящий загородный дом: прекрасную постройку XVI века скромных размеров, но элегантных пропорций, расположенную на террасе над городом. Но вид с нее открывался не на собор или реку, а на всю западную часть Н. до первых холмов на горизонте. Терраса производила пока что жалкое впечатление, так как на нее еще не выставили лимонные деревца в кадках, но при вилле был небольшой сад, где лужайки уже покрылись травой, а в тени огромного зазеленевшего дуба произрастала куча всяких растений. Дом принадлежал отдаленным родственникам Данини. Один из князей, впоследствии канонизированный, проживал здесь четыре века назад, на первом этаже имелась посвященная ему часовня. Жюльен быстро осмотрел виллу: он устал, хотел на чем-то наконец остановить свой выбор, чтобы в свою очередь принимать у себя тех, кто так радушно принял его, — словом, ему не терпелось окончательно стать своим в городе; он подписал контракт. Однако требовалось произвести ряд работ по ремонту, и переезд был назначен на середину весны.

В то же самое время подошли к концу работы в консульстве. Жюльен с большим удовольствием занял свой новый кабинет. Отныне он каждое утро радовался длинному старинному столу, который по его указанию поставили у стены под обнаруженным в подвале гобеленом с изображением королевской охоты: дамы с соколами на руке, поэт, описывающий в углу происходящее. Не менее счастливой выглядела м-ль Декормон. Ей нравилось ежедневно выслушивав рассказ шефа о том, как прошел у него вечер, и он был не прочь с юмором поведать столь внимательной слушательнице о своих успехах. Он догадывался, что м-ль Декормон питает к нему почти материнскую слабость, в которой, он, быть может, нуждался.

Что ни день они обсуждали с Джорджо Амири его времяпрепровождение в свете. Тот часто недомогал, Жюльен редко бывал у него, но оба с удовольствием общались но телефону, и профессор саркастически комментировал рассказы Жюльена. Жюльен понимал, что нуждается в той дистанции, которую устанавливал профессор между светом и ним, Жюльеном; ему тоже нужно было продолжать тщательно следить за собой, хотя соблазн отдаться на волю событий и был велик, нужно было помнить, что он стал частью города, куда его случайно забросило и который он так быстро, как ему представлялось, раскусил. Признавался он себе в том или нет, но у Жюльена было ощущение, что Н. принадлежит ему. Это не было растиньяковскими размышлениями на кладбище Пер-Лашез; мысли Жюльена занимала не борьба, а скорее безмятежное удовлетворение с примесью радости. Звонки Джорджо Амири служили именно этому — сохранению в нем способности радоваться. Жюльен теперь регулярно вел дневник, и записи в нем были проникнуты одновременно иронией и энтузиазмом. Мало-помалу ирония исчезла, привычки и причуды н-ского света перестали казаться ему необычными, сам он в слишком большой степени разделял их, чтобы осуждать.

На всех парах приближалась весна. Ее приход был вопросом нескольких дней.

Сперва Жюльен не обратил на это внимания, но приглашения на светские рауты стали редкими, а затем и вовсе прекратились. В конце концов он признался в этом м-ль Декормон, и та объяснила происходящее так: в межсезонье, когда покою в городе вот-вот наступит конец и Н. заполнят туристы, всегда наступает такое время, когда жизнь словно замирает. А если проще, шла подготовка к переезду за город, и требовалась энергия Дианы Данини, чтобы так рано принимать гостей на вилле, словом, «эти дамы» были заняты большой весенней уборкой.

Прогулки Жюльена по городу подтвердили слова секретарши. Улицы опустели. Лавочники в квартале Сан-Федерико, казалось, ждали у моря погоды. Он за бесценок купил несколько безделушек, картин, обнаруженных им в чуланах лавок, куда складывалась поломанная мебель, устаревшие или вышедшие из употребления товары. Несколько раз заходил в церковь Санта Мария делла Паче, приделы ее были пусты. Он долго бродил по ней, уже не вглядываясь в знакомые фрески. Однажды утром, сидя на краю колодца, он вытащил из кармана старый конверт и что-то на нем записал, словно хотел не сходя с места продлить эти мгновения покоя. Монах в белой рясе кивнул ему. В огромном сверкающем нефе он остановился перед величественным распятием, которым так любовался в первые свои посещения, и поставил свечу. Это было ново и неожиданно для него самого, толком не знающего, верит ли он еще. Губы его шевельнулись, припоминая слова молитвы, некогда знакомой ему. Часовня с распятием была выстроена Бекерами, соседняя — Данини, еще одна — Нюйтерами; часовня Грегорио как всегда была на запоре. За неделю до вербного воскресенья, венчающего начало весны, к нему снова зашел Валерио, и они провели вместе вечер.

Они теперь часто виделись. Валерио водил его по музеям, уже знакомым Жюльену, и показал ему еще ряд знаменитых полотен, которыми так гордился город. Сводил он его и в запасники, и в реставрационные мастерские, но даже в уже хорошо знакомых ему музейных залах Жюльен узнал много нового о картинах, которые любил Валерио. Тот часто повторял ему, что значительность сюжета не играет важной роли. Чем больше стараются критики или простые зрители расшифровать самые замысловатые символы, тем больше утверждается личность творца, порой лишь переводящего в образы почти закодированный язык.

Жюльен слушал собеседника, не пытаясь вникнуть в его слова по-настоящему. Зато он очень хорошо понимал, что между прошлым города вкупе с его ежедневной жизнью, с этими святыми и мучениками, этими сеньорами со свитой и портретами, с которых на него в не меньшей степени, чем он на них, смотрели изображенные на них люди, существовала очень тесная и определённая взаимосвязь: различные образы и символы рассказывали по сути одну и ту же историю — историю Н., вечную историю. Он отважился посвятить Валерио в свои мысли. Тот молча выслушал его.

В понедельник, незадолго до вербного воскресенья, Валерио позвонил ему, как это часто случалось, чтобы предупредить о своем приходе; он сразу упал в кресло и опорожнил несколько рюмок выдержанного коньяка, которым Жюльен регулярно запасался у своего отдаленного родственника, жившего близ Ангулема.

— Бывают дни, когда мне больше невмоготу! — вырвалось у Валерио после долгой паузы.

Залпом осушив очередную рюмку, он зашелся в приступе кашля. Жюльен понял, в чем дело: жизнь Валерио протекает меж двух огней. Но Валерио покачал головой.

— Виолетта и Мод — это не самое трудное.

Он много и слишком быстро пил, и по его бессвязной речи Жюльен понял, что дело в самом городе, жизнь в котором стала для его друга невыносимой.

В этот вечер, засидевшись у него, Валерио, не сказал ничего более определенного. Он лишь излил свою горечь и яростно, но обреченно нападал на все то, что так радовало Жюльена. Вспоминал, как бывал счастлив вдали от Н. С ностальгией, подогретой алкоголем, рассказывал о своих поездках в П. — большой город по ту сторону холмов, где Жюльен побывал однажды и где Валерио дышалось вольготнее, чем среди своих в Н.

— Неподалеку от П. удивительные места, — рассказывал он. — Луга, залитые туманом в устье реки на выходе из города, загородные дома, затерянные в тишине долины, которую кто-то находит однообразной, лишенной притягательности, но для меня олицетворяющей свободу, грезы, доступное, в котором сложнее жить, чем в недоступном.

В деревушку возле П. Валерио приезжал с другом, будучи студентом Школы изобразительных искусств. Большую половину года дома деревушки тонули в туманах. В конце деревни возвышалось нечто посолиднее простого дома: старинный дворец, давно заброшенный, когда-то, во времена величия герцогов П., служивший им летней резиденцией. Он стоял, распахнутый настежь, опустевший, и Валерио пропадал в нем дни напролет, несмотря на царящие внутри холод и влажность. Он подружился — так он сказал — с дочерью сторожа, косому уже нечего было сторожить и который жил во флигеле при входе в парк. Так вот, он, его друг и дочь сторожа разводили огонь в камине гостиной, похожей на большой сарай, и болтали, а то и просто молчали, глядя на огонь. Или гуляли по парку, заросшему сорняками, вдоль реки, что текла рядом; издали заброшенный дворец походил на сказочный замок и то исчезал в тумане, то — стоило порыву ветра вымести туман прочь — появлялся вновь во всей своей красе: классический фасад, крыльцо, балюстрады, статуи. Вечером девушка возвращалась домой, а друзья ужинали в деревенском трактире. Трактирщица была тучной, приветливой и еще не старой женщиной, о которой шла молва, будто она была проституткой в П., перед тем как вернуться в деревню и открыть здесь трактир на сбережения свои и мужа, которого она себе подыскала и который очень быстро умер. Она рассказывала Валерио о жизни в П., и они с товарищем — то по очереди, то вместе — проводили ночь в ее комнате, где пахло потом, чесноком, жавелевой водой и особенно сильно — фиалкой. А утром вновь были туман, парк и дочь сторожа, в которую они оба, почем знать, может быть, были влюблены.

— Знаешь, вырваться на несколько дней из Н., уехать в П., побродить по барам или побыть на берегу реки, в тумане — это значит хоть ненадолго ожить.

Жюльен видел в П. лишь его центр. И даже он, не ведающий о существовании заброшенного замка, несколько часов испытывал то же ощущение облегчения, покоя. Совершенно пьяный и не способный дойти до дому, Валерио Грегорио заснул на диване, но перед этим произнес имя друга, который сопровождал его в этих путешествиях по царству туманов; Жюльен поразился тому, что им оказался адвокат Тома, у которого он ужинал по приезде в город.

— Но он намного старше тебя!

Заплетающимся языком Валерио объяснил, что они одногодки, несмотря на видимость.

— Я же тебе говорил: за несколькими исключениями, и я из их числа, мужчины в этом городе очень быстро дряхлеют!

В голосе его было неподдельное страдание, потом он отключился. На следующий день было 21 марта — начало весны; туристы в несколько дней заполнили город.

Часть вторая

ГЛАВА I

В субботу, на Пасху, Жюльена разбудил шум за окном. Сперва он не очень обращал на него внимание. В праздничные дни Анджелика не приходила, он привык поваляться в постели. Однако в полутьме спальни с закрытыми ставнями шум нарастал. Он шел с улицы, ровный, безостановочный, как будто несколько десятков человек говорили разом. Может быть, это демонстрация или митинг на Ратушной площади, что неподалеку от его дома, подумал Жюльен. Он распахнул ставни; весеннее солнце заливало крыши напротив и золотило купол собора. Шум усиливался.

Жюльен вышел из дому только в полдень и тут же все понял. Город наводнили туристы. Центральные улицы, площадь дворца Вайан и Соборная, набережные буквально кишели праздношатающимися иностранцами с фотоаппаратами на шее, путеводителями или картами в руках и глазами, устремленными на башни и фронтоны дворцов. Переливаясь с тротуаров на мостовые, просачиваясь между автомобилями, эта бесформенная и пестрая лава, казалось, все сметала на своем пути; и хотя средний возраст приезжих был весьма нежным, в первый день Жюльен не приметил ни одного достойного внимания лица. Слышалась разноязычная речь, перед знаменитыми памятниками без конца щелкали камеры, появились первые мороженщики, и мостовые стали покрываться мусором. Побродив немного по набережным, Жюльен вернулся домой и больше не выходил.

Шум продолжался весь день, чуть стихнув к обеду. С наступлением темноты с улицы стали доноситься пьяные песни. По городу шаталась, горланила и колобродила молодежь.

Когда под вечер он вышел из дому и направился на улицу Сан-Федерико, где его ждали к ужину у Андреа Видаля, ему показалось, что вокруг него чужой, незнакомый город. Площади, рестораны, кафе ломились от развязных юнцов и девиц с бутылками пива в руках. Жители Н. словно попрятались по домам, а в городе хозяйничала налетевшая на него шумная, неопрятная орда. Жюльен вспомнил, что говорили по поводу приезжих его друзья. То, что он увидел своими глазами, превзошло его ожидания; нашествие это было тем более неприятным, что свалилось на Жюльена нежданно-негаданно. Хоть и не отдавая себе в том отчета, он уже не узнавал город, который успел полюбить; вскоре он его возненавидит, но это будет уже другая история.

А начнется она тем же вечером у Андреа и Сони Видаль.

Войдя в квартиру со старинными потолками и супермодной живописью на стенах, Жюльен обнаружил, что пришел последним. Все его друзья, включая скульптора с младенческим лицом и Марию Терезу, сидевшую в кресле рядом с Питером Мэшем, окружали Беппо, журналиста из «Газетт», который о чем-то возбужденно рассказывал. Открыв Жюльену дверь и чмокнув его в щеку, Соня тут же присоединилась к остальным.

Жюльен постоял в нерешительности. Со своей обычной куртуазностью к нему подошел Андреа.

— Ну-с, что же по поводу всего этого думает Франция?

Всякий раз, когда, обращаясь к Жюльену, Андреа говорил в таком тоне, это означало, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Что бы это могло быть? Покушение на престарелого премьера или его кончина? Уже несколько дней пресса беспокоилась по поводу состояния его здоровья. Но Андреа продолжал:

— Ты видел? У этого мерзавца отменный вкус: девочка была что надо!

Беппо, пришедший, по-видимому, за несколько минут до Жюльена, обернулся и пожал ему руку. Мария Тереза объяснила:

— Беппо видел тела. Это ужасно!

Жюльен наконец понял. Исключительно жестокое убийство, совершенное накануне вечером или ночью на выезде и города. На дороге к монастырю картезианцев в автомобиле были обнаружены тела двух подростков. Видя, что Жюльен еще ничего не знает, Мария Тереза обстоятельно рассказала ему о случившемся.

Паренек лет восемнадцати с подружкой, которой едва ли исполнилось шестнадцать, занимались в машине любовью и были выслежены убийцей. Парень убит выстрелом в голову через ветровое стекло, а девушка подвергнута изощренным садистским пыткам. Это было чудовищно. Влюбленные, выслеженные и убитые садистом в Булонском лесу в Париже или, скажем, в отдаленной провинции, — это было бы одним из многочисленных событий дня и как таковое нашло бы отклик в вечерней газете. Но убийство произошло в Н., городе, который Жюльен считал неподвластным чему-либо подобному, и именно это поразило его больше всего. Мария Тереза удивилась:

— Как! Ты ничего не знаешь?

Оказывается, за шесть-семь последних лет это было уже второе подобное преступление. Все произошло в точности, как в первый раз: влюбленная парочка в машине за городом; убийца, долго наблюдавший за ними (об этом свидетельствовали следы вокруг машины), выстрел в юношу из револьвера и надругательство над девушкой; в ход пошло то же оружие, жертвам были нанесены те же увечья.

Прошло уже три месяца, как Жюльен поселился в Н., и никто еще ни разу не упомянул при нем о первом убийстве маньяка, или монстра, как окрестили его у Видалей. Мария Тереза улыбнулась:

— Знаешь, есть вещи, о которых лучше молчать.

Однако в тот вечер только и разговору было, что об этом деле. Все друзья Андреа были взбудоражены, Жюльен же целый день провел дома и потому ничего не знал, как не знали и наводнившие город туристы, шумливые и безразличные ко всему.

— Кажется, монстр опять позабавился, умышленно оставив улики!

Беппо был обо всем осведомлен; позднее Жюльен узнал, что он посвятил делу монстра книгу. Он не только сам побывал на месте происшествия, но и опросил должностных лиц, участвующих в расследовании. Преступник долго бродил вокруг машины, в траве даже нашли автоматический карандаш, по всей видимости принадлежащий не жертвам: несколько старомодная изящная вещица немецкой работы из золота и перламутра.

— Он словно хотел еще раз дать нам понять, что человек он непростой!

После первого убийства тоже остались улики, вряд ли случайные. Некоторое время следователи тщательно проверяли медицинские круги города. Поскольку увечья, нанесенные девушке, были выполнены со знанием дела, под подозрение попал известный гинеколог. Врач легко доказал свою невиновность; ряд улик указывал на то, что убийца был из зажиточной среды и обладал довольно высоким уровнем развития.