– Поспелов женат на дочери Ивана Дмитриева-Мамонова от первого брака, причем свадьба состоялась совсем недавно. Это можно считать платой отца за покровительство в его отношениях с царевной. Тем не менее наказание, и жестокое, состоялось.

– Его жертва?

– Слуга Поспелова. Он приговорен к каторге.

– Это не имеет значения. Меня интересует во всей этой истории только позиция Меншикова.

– Она осталась неизменной.

– Вы так полагаете? Позволю себе усомниться. Министр писал о подозрениях, возникших у царя в связи с финансовыми злоупотреблениями Меншикова.

– Я бы затруднился, милорд, определить действия Меншикова как злоупотребления. Скорее – это хищения, и в совершенно неслыханных для государственного сановника масштабах. Его владения исчисляются сотнями деревень, десятками городов, тысячами арпанов[1] земли, не говоря о дворцах, поместьях, драгоценностях.

– По-вашему, все это могло произойти незамеченным со стороны Петра, и это при его-то наблюдательности и подозрительности?

– Ни в коем случае. Петр просто не обращал внимания.

– Об этом и речь. Просто не обращал внимания, а теперь счел нужным обратить. Следовательно, существуют причины, которые побудили царя изменить свою тактику в отношении светлейшего.

– История с Монсом, несомненно, сделала свое дело. Любовник императрицы…

– Прошу прощения, сэр. В связи с новыми событиями имеет смысл вернуться еще раз к этой пикантной истории. Итак, как она выглядела в общеизвестной интерпретации?

– Милорд, о какой интерпретации может быть речь? Факты говорят сами за себя.

– Не имею ничего против – давайте разберемся в фактах.

– Вилим Монс, брат фаворитки императора Петра. Служил в армии, участвовал в битвах при Лесной и под Полтавой. Храбр, ловок. В 1711 году обратил на себя внимание императора и стал его адъютантом.

– Сколько лет прошло после разрыва Петра с его сестрой?

– Более семи.

– Тем самым можно утверждать, что своим возвращением Вилим Монс обязан собственным качествам, а не протекции сестры.

– Безусловно. Тем более Анна Монс именно в этом году, несмотря на долголетнее сопротивление Петра, вышла замуж за барона Кайзерлинга.

– Вот видите!

– Мне кажется, милорд, что в судьбе Вилима сыграла роль его старшая сестра, Матрена Балк, пользовавшаяся исключительной симпатией и доверием императрицы. Именно ее стараниями Вилим был определен в 1716 году камер-юнкером ко двору императрицы, а затем стал управляющим Вотчинной канцелярией Екатерины.

– То есть перед отъездом царского двора и самой императрицы за границу? Так что, если говорить о каком-то сближении Монса с Екатериной, его следует отнести, по крайней мере, на конец 1718 года.

– Это естественно – когда двор вернулся в Петербург.

– Превосходно. Теперь какими данными о близости императрицы и Монса вы располагаете?

– Петербургские разговоры.

– Ссылающиеся на какие-то конкретные факты?

– Пожалуй, нет. Но молва…

– То, что происходит во дворцах в действительности, редко становится предметом общего обсуждения. Во дворцах трудно сохранить тайну, но именно там, и только там, ее умеют в случае необходимости погрести.

– Один из слухов утверждал, будто приближенная камер-фрау императрицы, некая Анна Крамерн, выдала императору место свидания Екатерины с Вилимом Монсом.

– Их застали в двусмысленной ситуации?

– За разговором вдвоем.

– И вы можете назвать двусмысленной ситуацией разговор с глазу на глаз императрицы с человеком, ведающим ее имуществом? Для любой другой цели в распоряжении императрицы был дом той же старшей сестры, присутствие в котором обоих любовников не вызывало бы ни у кого ни малейших подозрений.

– Но камер-фрау…

– Теперь о камер-фрау. Предположим, эта Анна Крамерн могла выдать любовников Петру. На что же эта пленная шведка рассчитывала? К тому же, как женщина, она не могла не отдавать себе отчета, какой мести со стороны своих покровительниц подвергается. Что же касается награды со стороны императора, то в чем она могла выразиться? Освобождение из плена? Его спокойно могла получить для нее Екатерина. В отношении же щедрости императрица несравнимо щедрее императора.

– Что же вы в таком случае предполагаете, милорд?

– Обычную диффамацию, имевшую целью скомпрометировать Монса.

– С чьей стороны? Меншикова?

– Прежде всего Меншикова. Князь сам попал под подозрение, его ждали ревизия и суд, и он постарался отвлечь внимание императора. Что было инкриминировано Монсу?

– Растраты по Вотчинной канцелярии императрицы.

– Вот видите! Монс мог нравиться Екатерине, но рисковать головой ради человека не первой молодости, к тому же такого, которого знаешь уже много лет, нелепо. Да императрица, насколько я понимаю, никогда не отличалась сердечной слабостью.

– Но отрубленная голова Монса, которую Петр распорядился поставить в банке со спиртом у постели императрицы!

– Вы видели ее в этой спальне?

– Конечно нет, но так говорят, судя по донесению министра.

– А если даже это и так, вы не можете себе представить ситуации, при которой император был раздражен вполне естественным заступничеством императрицы и мог начать испытывать ревность, на деле ничем не обоснованную? Причины и следствия – их установление слишком важно для дипломатической службы, чтобы так спешить c выводами. Думаю, мы с вами не будем говорить о каких-то романтических чувствах царя Петра к супруге – они хороши для менестрелей, но не для людей наших дней, не так ли?

– О да. Но все же в короновании Екатерины можно усмотреть остаток этих устаревших чувств, милорд, не говоря о всех иных государственных соображениях.

– Вы склонны сегодня к шуткам, сэр. Это говорит о том, что солнце над Темзой способно привести в хорошее расположение духа даже самого высокого чиновника его королевского величества. Тем лучше, но наш разговор крайне серьезен. Коронация Екатерины – и я на этом настаиваю – имела отношение только к дочерям Петра. После смерти последнего сына у Петра нет наследников мужского пола от второго брака, но от первого есть. Царевич Алексей оставил сына, и с этим нельзя не считаться. Зато после коронации Екатерины I надежды на престол потомства от первой, разведенной, жены сводятся к нулю.

– Осмелюсь возразить, милорд, они будут сохраняться всегда.

– Естественно, все определит ситуация соответствующего времени, и тем не менее положение дочерей Петра оказывается значительно лучшим. Но мы отвлеклись. Царь не стал объясняться с Меншиковым по поводу этой дворцовой любовной интриги?

– Как ни странно, имея в виду темперамент царя, нет.

– Тем хуже для светлейшего. Значит, Петр накапливает в себе силы для одного, но страшного по результатам взрыва. Он не поколебался лишить жизни собственного сына, отправить на плаху Матвея Гагарина за хищения в Сибири. Как можно предполагать, что он сделает исключение для Меншикова? Но в этой ситуации ссора с Дмитриевым-Мамоновым была бы нецелесообразна.

– Да, Мамоновы пользуются влиянием.

– У них большой клан?

– Этого нам еще не приходилось выяснять, но не сомневаюсь в утвердительном ответе: семья старая и очень разветвленная.

– В конце концов, потеря невинности одной из многочисленных царевен не представляет такой уж большой беды для Российской империи.

– Но при всех обстоятельствах, милорд, это пересмотр расположения наследников.

– Вот это нам и придется обсудить. С появлением внебрачного ребенка царевна Прасковья фактически теряет права на престол. Отсюда несколько повышаются шансы у герцогини Курляндской.

– Пока она не имеет мужа и детей.

– Детей без мужа – несомненно. Что же касается законного супруга, то, пожалуй, русские не захотят видеть на курляндском престоле одну из европейских влиятельных особ.

– Но герцогиня Анна упорно стремится к браку.

– Она ли сама или фактический правитель ее дел?

– Бестужев-сеньор? Вполне вероятно. Хотя на этом он потеряет неограниченность нынешней своей власти.

– Очень эфемерной, дорогой мой. Его положению трудно позавидовать: капризы не слишком умной герцогини, недоверчивая требовательность Петербурга и собственный преклонный возраст. Как долго ему удастся сохранять расположение Анны? Положение фаворита предполагает более молодые годы, а ему…

– Уже шестьдесят, милорд.

– Поэтому, как нетрудно понять, лучше продать свое положение за соответствующее, возможно, более высокое вознаграждение и отойти, сохранив добрые отношения с герцогиней – на всякий случай – и с Петербургом, что крайне важно.

– Задача почти неразрешимая.

– Именно – почти. Бестужев-сеньор разыгрывает свой маленький, но все же реальный шанс.

– Но в таком случае он приобретает смертельного врага в лице Меншикова: светлейший давно стал проявлять притязания на курляндскую корону.

– В нынешней ситуации это не так опасно – судьба самого Меншикова неясна. К тому же вы забыли старую, пусть французскую, пословицу: qui ne risque, n’a rien.[2] При дворе таков вообще закон жизни. И чтоб закончить наш разговор, к чему же привела история с царевной Прасковьей?

– Вы не поверите, милорд, но наш министр предполагает, что к браку.

– Официальному браку царевны с Дмитриевым-Мамоновым?!

– Правда, не вполне официальному.

– То есть?

– Церковному, но необъявленному. Дмитриев-Мамонов не сможет открыто занимать места рядом с супругой.

– Царевна лишается своего титула?

– Об этом нет и речи.

– А ребенок, сын? Отдан на воспитание?

– В том-то и дело, что открыто оставлен у матери в ее дворце, куда переезжает и Дмитриев-Мамонов. Царевна Прасковья собирается заказывать портрет наследника.

– Да, это нечто совершенно новое в жизни русского двора. Тем хуже для Меншикова. Пока Бестужев-сеньор может не опасаться за свою жизнь и благополучие, во всяком случае, с этой стороны. Вот видите, дорогой сэр, дипломатия – это мгновенный анализ способной столь же мгновенно измениться ситуации, неустанная попытка жить и видеть быстрее времени.

– Но это увлекает, милорд.

– Как всякая истинная страсть.

Митава

Дворец герцогини Курляндской

Герцогиня Курляндская Анна Иоанновна и П. М. Бестужев-Рюмин

– Меня винишь, государыня, что судьбы твоей не устрою, ан гляди, как она, судьба-то, и цесаревнам не задается. Сколько лет весь двор хлопочет, а о свадьбах ни слуху ни духу.

– Тебя не позвали, Петр Михайлыч, ты бы живо охлопотал, как в свое время царевича покойного.

– А ты шутила бы меньше, Анна Иоанновна, не так-то оно тебе все равно, как при дворе дела пойдут.

– Я-то при чем: в огороде бузина, а в Киеве дядька.

– Поговорок-то и я тебе на все случаи сыщу. А от дядьки-то твоего киевского, как сказать изволила, зависеть будет, что государь о Курляндии решит.

– Чего ж решать? Герцога уж нету, я тут сижу.

– Вот-вот, о том и речь. Герцога нету, другого найти можно, корону курляндскую одному из женишков цесаревен в придачу дать, а с тобой-то, матушка, разговор короткий: будешь вместе с другой герцогиней – Мекленбургской – в России век вековать.

– Неужто и впрямь такое случиться может?

– Может, и не то может, не сомневайся. Потому и тороплюсь делами-то свадебными.

– А что у них там?

– Да то, сама соображай. Когда герцог-то Голштинский в Петербург приехал – в 720-м никак? Выбирать мог из двух цесаревен, хотя прямой надежды и не имел. Ему что нужно было – от Дании Шлезвиг свой воротить, а вместе с ним и на престол шведский право. Государь-то пообещался, да от обещания и отступился.

– С миром Ништадтским, ты сказывал?

– Так и есть. Мы Швеции поручились, что в дела ее входить не станем, значит, и о Шлезвиге хлопотать не будем. На том войну Северную и кончили – как-никак 21 год воевали, шутка ли! Герцог-то ни с чем остался, хоть теперь и посулился ему царь старшую цесаревну отдать.

– Помню, помню, разговоры еще пошли. Матушка покойница сказывала, будто герцог на Лизавету глаз положил, а на Анну и глядеть не хотел. Да и то, было на что смотреть! Умница, может, и разумница, да собой невидная. Молчит все, да так в упор смотрит, не улыбнется. Лицо-то полное, вроде одутловатое, а глаза хоть и черны, да малы. Нехорошая.

– Тебе бы сватьей быть, Анна Иоанновна. Сколько тебя учить: для особы царской крови внешность каждая хороша. Не о том речь.

– Без тебя, Петр Михайлыч, все эти премудрости знаю. Только я об герцоге говорю. Больно на него занятно глядеть было, как все от надежды на Лизавету не отказывался, все на нее норовил посмотреть, с ней танцевать, а дяденька Петр Алексеевич его обрывал да на место становил, чтоб себя соблюдал.

– А про Анну-то Петровну не пристало тебе бабьих толков вести. И красавица она редкая, и на четырех языках разговоры ведет, и сердцем добрая, только, может, герцогу по глупости его сокровищ таких и не требуется. Ему бы чтоб языком, как трещотка, трещала, да в танцах от зари до зари вертелась. На такие дела пуще младшей цесаревны никого и впрямь не сыскать.

– Ишь ты, по вкусу, знать, Аннинька пришлась?

– Да полно тебе с пустяками-то, государыня. Главное, что до сей поры ни оглашения, ни обручения нет. Все Петр Алексеевич примеряется – то ли нужен ему такой зять, то ли другого поискать стоит.