Шахматы без пощады

Уже неаккуратность. Правильно, конечно, 3.Kf3.

3..d5 4.Фс2

По мнению современной теории, после 4.Kf3! dc 5.KаЗ у белых отличная компенсация за пешку. Но полвека тому назад отдать пешку с4 не решались…

4…е5

А теперь, уже на четвертом ходу черные полностью уравняли игру.

5. d3 h6

Полезно защитить от размена коня, оберегающего поле d5.

6. Kа3 Kв6 7.0–0 0-0 8.е4

Резкий ход. Но играть без пешечного центра (да еще белыми!) — неприятно. Хочется иметь опорные пункты в центре.

8…de

Интересное решение. 8…d4 9.с5 Сс7 выглядит, конечно, агрессивнее. И шансы черных в такой игре ничуть не хуже. Вероятно, у белых вскоре возникли бы проблемы с защитой пешки с5. Но Ботвинник предпочитает «сушить» игру, не без основания считая, что в простом положении он легче переиграет неопытного противника.

9. de с5 10.KсЗ Kс6

Совсем равное положение. Через несколько ходов противники согласятся на ничью? Нет, не эти противники!

11. Cе3?!

Почему бы не пойти конем на d5 и посмотреть, что будет дальше? Но где-то я читал, что в закрытом положении кони сильнее слонов. И еще… я с увлечением читал книги А. Нимцовича.

11. Kd4 12.C:d4? cd

Только что была равная позиция, и вот уже у черных очевидный перевес — защищенная проходная в центре и два слона. Закрытая позиция? Ничего, она рано или поздно вскроется. Не читайте, дети, на ночь ни страшные сказки, ни Нимцовича!

13. Kb5 лb8 14.Kе1

Вот так, по Нимцовичу — конь должен блокировать проходную пешку противника. Там, на d3 он стоит хорошо. Единственное, чего Нимцович не объясняет обучающемуся, — что стойка эта все-таки оборонительная…

14…Сd7 15.KаЗ

За последние несколько ходов белые перевели коня с с3 на а3. Неужели на 10-м ходу им следовало пойти конем на аЗ?!

14…b5!

Хотелось бы поставить несколько восклицательных знаков к этому ходу. Почему? Да это начало стратегического плана, цель которого — лишить белых всякой активной игры! Черные не опасаются инициативы противника на ферзевом фланге. Вот если бы белым удалось взорвать построение черных в центре путем f2-f4, то это было бы неприятно. Но тогда будет ослаблено поле е3, туда устремится черный конь. Однако, нужно разменять белую пешку h, чтобы обеспечить его вторжение. Ясно? Я, признаться, за доской не понял глубины маневра h5-h4-hg. А вот лет через 10 я ввел эту идею в свой боевой арсенал…

16. Лd3 h4 17.с5 Фе7

Ботвинник ведет партию в спокойной, неторопливой манере. От Таля или Геллера можно было ожидать здесь начала акций на королевском фланге после 17…Kg4 18.Kс4 Фg5 или 18…b5!?

18. Kс4 hg 19.hg Cc7 20.b4 b5!

В наши дни это — известный прием, приостанавливающий инициативу противника на ферзевом фланге. Но я, молодой мастер, такого хода сроду не видел!

21. Kd2

Альтернативой было 21.сb ab 22.а4 b5 23.Kа3 Cd6 24.K:b5 C:b4 или 22…Лfc8 23.b5 Сd6, в обоих случаях с некоторым перевесом у черных.

21…Сc6 22.Лае1

Очевидно, белые намерены сделать антипозиционный ход f2-f4. Иначе, действительно, они задохнутся. И делают все возможное, чтобы подготовить его как следует. А черные этому ходу не препятствуют…

22…g6 23.Kb3 Крg7

…А могли бы воспрепятствовать, сыграв 23…Kg4!?

24. f4?!

Сегодня я, конечно, предпочел бы 24.Kа5!? и если 24…Cd7, то 25.с6 — не останавливаясь перед жертвами, изменить ситуацию на доске, заставить соперника разменять какого-нибудь слона, чтобы отвратить черных от проведения их железного плана…

24…Kg4 25.fe Лad8!

Конечно, не 25…KеЗ 26.Фb2 K: fl 27.K:d4! с неясными осложнениями.

26. Фb2 K:е5 27.Kf4

Если 27.K:d4, то 27…Л:d4 28.Ф:d4 Лd8 29.K:е5 Л:d4 (не 29…С:е5 30.Фf2 Cd4 31.ЛеЗ, и белые спасаются) 30.K:с6 Cd7 31.K:d4 Ф:d4+ 32.Крh2 ФсЗ!

ЗЗ.Cf3 Ф:b4, как и в партии, с солидным перевесом у черных.

27…Kc4

У черных — подавляющий перевес. Не будь сильнейшего цейтнота у меня и некоторых проблем со временем у Ботвинника — оба фактора, бесспорно, действовали на нервы чемпиону мира, — то игры оставалось на несколько ходов.

28. Фf2

Белые пока что защищаются от хода 28…Ke3, на что последует контрудар 29.Кd4

28…Ce5 29.Ке2

Упорнее было 29.Кd3, чтобы при случае разменяться на е5. Как и раньше, 29…KеЗ можно было парировать: 30.K:е5 Ф:е5 31.K:d4 Kg4? 32.Kc6 Фh5 33.Фb2+

29…Фd7

Здесь возможно было 29…d3, и если 30.Ked4, то 30…Фg5 31.K:с6 C:g3 32.Фf3 Фh4 с выигрышем.

30. Kf4 Фg4

А сейчас неплохо было 30…Kе3, забирая качество.

31. ФfЗ Фg5 32.Лf2 KеЗ 33.ChЗ

Положение белых совершенно проиграно. На сильнейшее 33.Kа5 последовало бы 33..Cd7 34.Лd2 Kс4 или 34..Kh8 и позицию белых не удержать.

33…Лde8

Теперь пешку е4 не защитить.

З4.Kа5

А вдруг как-нибудь удастся спастись? Ведь в обоюдном цейтноте всякое случается…

34. Cf4

Значительно сильнее было

33..C:e4! 34.Ф:e4Ф:g3+ 36.Сg2. Теперь кажущееся очевидным 36..K:g2 проигрывает из-за 37.Kh5+ gh 38.Л:g2, 36…С:f4 приводит к эндшпилю с лишней пешкой у черных после 37.Ф:d4 + f6! 38.Ф:f4 Ф:f4 39.Л:f4 К:g2 40.Л:e8 К:f4. А к ясному выигрышу ведет 36…Лh8! 37.Л:e3 de 38.Лf3 С:f4! Правда, такие варианты в цейтноте рассчитывать нелегко.

35. Ф:f4 Ф:f4 36.gf С:е4 37.Лd2?

Правильно было 37.Сd7. После 37…Лh8 (37…Лd8 З8.с6) 38.Лh2 Л:h2 39.Кр:h2 Лh8+ 40.Крg3 Сf5 41.Cf5 K:f5+ 42.Крg2 У черных лишняя пешка и шансы на выигрыш. Но у белых благодаря защищенной проходной — шансы на спасение партии.

37…Сf5??

37…Лh8 выигрывало сразу.

38. С:f5 K:f5 39.Л:е8 Л:е8 40.Kс6 Лel+ 41.Крf2

Отложенная позиция. Я оценивал ее как положение со своим преимуществом. Но после продолжительного ночного анализа совместно с соседом по комнате, тоже участником турнира Василием Бывшевым, пришел к выводу, что положение ничейно. После 41…Ле4 42.Л:а7 Л:f4+ 43.Кре1 Ле4+ я решил, что ход 44.Ле2 неточен, а правильно продолжать 44.Крf2

А что же произошло бы после 44.Ле2? Мне мерещились какие-то опасности: 44…Лh4 45.с6 d3 46.Ле5 Kd4 47.с7 Kf3 48.Крf2 d2 49.Лd5 Kd4, и черные выигрывают. Или 47.Лd5 Kс2+ 48.Крf2 Лf4+ 49.Крg3 Лd4, и черные проводят пешку в ферзи, добиваясь преимущества. Или 48.Крd2 K:b4 49.с7? Лh2+ 50.Крd1 K:d5 51.с8-Ф KеЗ+, и черные выигрывают.

В последнем варианте на 49-м ходу любой ход белой ладьи — на d7, на с5 или b5 — ведет к ничьей. Добавим, что на 45-м ходу белые могут пойти ладьей на d2 или е8, в обоих случаях с примерным равенством. Но, сами понимаете, если Вам, молодому шахматисту, случится встретиться с чемпионом мира, Вы тоже будете с повышенным — преувеличенным! — вниманием относиться к угрозам чемпиона.

41…Ле4 42.К:а7 Л:f4

Здесь по-моему предложению мы согласились на ничью. Мы посмотрели вдвоем отложенную позицию. Я показал свой анализ. Ботвинник похвалил его…

Первая встреча с Кересом. Самая первая встреча, вообще, играет важную роль, оказывает большое влияние на дальнейшие взаимоотношения за шахматной доской. Поэтому Керес, играя с молодыми, подходил к таким партиям с большой ответственностью. Использовав мою неточную игру в дебюте, он жертвой пешки развил сильнейшую инициативу и выиграл уже на 24-м ходу. С тех пор я стал относиться к Кересу с почтением и даже с некоторой боязнью. Он стал моим труднейшим противником. Я не только не мог его обыграть, но даже был не в силах получить с ним лучшую позицию. Двадцать с лишним лет спустя, в тяжелой для меня ситуации, когда поддержка меня приравнивалась к акту неповиновения властям, Керес был одним из немногих, кто не побоялся предложить свою помощь. Я вынужден был отказаться — уж слишком могуч был для меня его авторитет и действовал как-то подавляюще.

В турнире я занял 6-е место, опередив Смыслова, Бронштейна, Кереса и еще десяток прекрасных шахматистов — колоссальный успех!

Памятная встреча произошла летом 1953 года во время командного первенства СССР в матче Латвия — Ленинград. Я, уже получивший всесоюзное признание мастер, встречался с кандидатом в мастера. Мне было 22 года, а ему — 16, у меня была лишняя пешка, а у него, естественно, пешки не хватало. И он, мой юный самоуверенный противник, предложил мне ничью! Правда, на доске были разноцветные слоны, но были и другие, тяжелые фигуры. Выиграть эту позицию было нелегко, но на 94-м ходу я все- таки сломил молодого Таля, и, похоже, на десятки лет. С этого момента и вплоть до моего бегства из СССР Таль играл со мной, как обреченный. Когда в 1960 году Таль стал чемпионом мира, он шутил, что у него со мной счет 5:5, то есть пять партий он проиграл, а пять свел вничью. И в этой шутке был потаенный смысл: он гордился, если ему удавалось спастись со мной…

Глава 3. ПЕРВЫЕ ШАГИ ПРОФЕССИОНАЛА

В жизни молодого перспективного шахматиста, заканчивающего высшее учебное заведение, наступает трудный момент. Ему предстоит выбрать — устраиваться ли на работу по специальности или заняться тем, что до недавнего времени являлось его хобби. Зарабатывать на жизнь шахматным трудом нелегко. Добавим, что до недавнего времени призы в соревнованиях были рассчитаны на любителей. Об этом я еще скажу. С другой стороны, трудно представить себе работника, который то и дело покидает свое рабочее место, отправляясь на соревнования на неделю или две. Значит, совмещать работу и занятия шахматами трудно. Значит, шахматисту необходима финансовая поддержка: наследство, помощь богатых родственников, спонсорство. Слово «спонсорство» лет 50–60 назад было не в ходу. Но дело не в слове. Роль спонсора, поддерживающего спортсменов в СССР, взяло на себя государство. Была введена система государственной «спецзарплаты», или, как мы предпочитали говорить, «стипендий». Стипендии выплачивались спортсмену его спортивным обществом или Спорткомитетом СССР (между прочим, учреждением в ранге министерства!) с единственным условием: чтобы он больше нигде не работал, а только добивался успехов в своем виде спорта. Размер стипендии зависел от уровня успехов и в соответствии с этим изменялся. Наивысшая норма была приблизительно в два раза выше, чем уровень средней зарплаты в стране. Так, в 70-е годы «потолок» был 300 рублей. Кончались успехи — стипендию снимали. У спортсмена пропадала за давностью лет гражданская квалификация. Спорткомитет никаких фина-совых гарантий не давал, компенсаций не выплачивал. Международная шахматная федерация, в отличие от Международного олимпийского комитета, не проводила грани между профессионалами и любителями. Но за компанию с другими спортсменами шахматистов тоже записали в любители. Так и ходило по миру: «журналист Таль, психолог Крогиус, философ Петросян, экономист Карпов». Меня, кажется, называли «историком». Я злился…

Но давайте взглянем с другой стороны. Что такое 300 рублей? По самому грабительскому, так называемому официальному курсу обмена валюты доллар равнялся 70 копейкам. Были и другие курсы обмена, где за доллар давали 10 рублей. По официальному курсу 300 рублей равнялись 430 долларам. На этом же уровне были призы в турнирах, проводившихся в СССР. Но такая месячная плата, такие призы — это ведь любительский уровень! Два-три раза в год у нас были оплаченные государством сборы, недели по две каждый. Иногда гроссмейстеров и мастеров приглашали где-то выступить; я, например, однажды ездил на гастроли в Сибирь. За сеанс платили 25 рублей, за лекцию 14 — это же небольшие деньги. Да, не слишком кривили душой советские руковотели, называя своих лучших спортсменов любителями…

Мне повезло: еще не рассчитался я со своими обязанностями по университету, как с начала 1954 года стал получать государственную стипендию. До высшего уровня, правда, было далеко. Мне давали 140 рублей.

В очередном чемпионате СССР я был успешен. Выиграть турнир мне не хватило энергии, но я разделил второе место (с Таймановым). За этот успех я был награжден поездкой за границу, на международный турнир в Бухаресте.

Я сознательно называю здесь имя и отчество моего противника. Для жителя Западной Европы выходцы из Советского Союза были десятки лет на одно лицо: армянин Петросян, грузинка Гаприндашвили, еврей Ботвинник, украинец Иванчук — все были «советские русские»! Так вот — Нежметдинов не был русским. Это был татарин из города Казань, ныне столицы автономной республики в составе России — Татарстан.

Я впервые увидел Нежметдинова в апреле 1945 года. Все еще продолжалась война с Германией, а в Ленинграде проходил полуфинал 14-го чемпионата СССР. Я был там демонстратором. А он приехал туда как запасной участник. Приехал, как мне показалось, прямо с фронта, в запыленной армейской шинели, с нашивками на гимнастерке — напоминанием о полученных ранениях. Кандидат в мастера Нежметдинов, в чине младшего офицера, был по возрасту старше многих участников того турнира. Но я почувствовал неиссякаемую энергию этого человека, огромную любовь к шахматам.

Прошло 9 лет. Мне разрешено впервые в жизни принять участие в международном турнире. Поскольку выезды из СССР были тогда большой редкостью, власти старательно готовились к каждой поездке, продумывая всевозможные детали и, особенно, состав делегации. И финансовые проблемы. Жизненный уровень в СССР резко отставал от европейского. Чтобы не ударить лицом в грязь, считалось необходимым помочь выезжающим одеться получше. Так, накануне поездки я получил в Комитете спорта так называемые «подъемные», или «экипировочные». Выдавались эти деньги не чаще раза в год. Не помню точную сумму — то ли 1200, то ли 1400 рублей. Помню, что сумма эта несколько превышала месячную зарплату трудящегося. Помню, что на эти деньги я тут же в московском магазине приобрел новый костюм — для студента покупка немаловажная, для советского студента — в особенности.

Итак, в Бухарест прибыла делегация советских шахматистов — С. Фурман, Р. Холмов, Р. Нежметдинов, В. Корчной и два тренера — А. Лилиенталь и А. Сокольский. Были еще два человека — руководитель делегации и его заместитель. Такие люди, как правило, от поездки к поездке менялись и фамилии их исчезали из памяти. Руководитель был обычно из партийных органов, заместитель — из КГБ. Будучи в роли переводчика, заместитель имел функции — следить за поведением своих и заниматься шпионской деятельностью на месте.

И вот первая партия в турнире, я играю против Нежметдинова: Вообще, братоубийственные схватки — занятие, не рекомендованное советским руководством, но мы с Нежметдиновым любим шахматы, мы будем бороться.

Однако получилась ничья.

А партия оказалась важной в борьбе за первое место. Мы с Нежметдиновым, опередив всех остальных, перед последним туром имели равное количество очков. В последний день я быстро сыграл вничью с О’Келли, а он проиграл Фурману. Вот так мне удалось стать победителем первого в моей жизни международного турнира.

Тот турнир запомнился не только напряжением борьбы. Впервые в жизни я повстречал людей из другого мира, бесспорно несоветских. Было о чем подумать… И еще получил первые практические уроки английского языка. Я ведь учил английский с пятого класса средней школы, занимался языком и в университете, в своей группе считался одним из лучших. Но впервые мне довелось разговаривать с живым англичанином в возрасте 23-х лет. Это был Роберт Вейд. Первый шахматный профессионал Британской империи видел, как трудно мне давались первые шаги в изучении иностранного языка. Как опытный педагог, он разговаривал со мной не спеша, употребляя простейшие фразы. А я прямо кожей ощущал его милосердие и все равно очень мучился. Зато я запомнил доброго новозеландца на всю жизнь…

В Бухаресте у нас была переводчица. Я ей что-то сказал, она не поняла и переспросила: «Пожалуйста?» Она не сказала, как мы часто делаем, «Что?» или «А?» Люди разговаривают совсем по-другому. В ресторане я услышал западную музыку, такая в Советском Союзе не звучала. Роза дала мне в Румынию лучшие рубахи, которые у меня были, все шло нормально. Потом приехали в Норвегию, нас первым делом пригласили в советское посольство, там посмотрели на меня и сказали довольно резко: «Потрудитесь пойти и купить однотонную рубашку! Здесь такие не носят». Заметил я, что в Румынии принудительно изучают русский язык. Помню первый разговор с иностранцем. Одна девочка стала разговаривать со мной, и я спросил: «Вы немного знаете русский язык. Откуда?» «Домой», — сказала она. С ними надо разговаривать без идиом, аккуратней! Я стал покупать словари: русско-румынский, русско-венгерский… Со временем, когда я уже прилично овладел английским, я перешел на двуязычные словари: англорумынский, англо-венгерский — мне это было интересно, чтобы и английский глубже изучать. Недавно я был в Молдавии, где мне присвоили звание почетного доктора, и я удивил хозяев знанием некоторого количества румынских слов. В Москве на презентации своей книги я написал человеку из Эквадора на книжке несколько слов по-испански; он удивился и очень обрадовался.

Меня интересуют языки в сравнении друг с другом. Например, насколько ближе по построению слов немецкий язык к русскому, чем английский. Или возьмем такое слово — «гордо». По-испански и по-итальянски это означает «толстый». А представьте себе, кто были самые гордые люди 500 лет назад? Чистая связь языков. Или что мы знаем о румынском языке? «Прост» по- румынски — это дурак. А «просто» — это дура. Вот так я изучаю языки.

Вернемся к шахматам: за совокупность успехов осенью 1954 года ФИДЕ присвоила мне звание международного мастера. Одновременно со мной это звание было присвоено легендарному человеку — Федору Богатырчуку, в то время уже жителю Канады. Богатырчук — один из первых советских мастеров. О его практической силе говорит счет с М. Ботвинником — 3,5:1,5 в пользу Богатырчука. Крупный врач-рентгенолог, он снискал популярность, глубокое уважение киевлян. Во время войны с Германией Киев был оккупирован немцами два года. Когда Красная армия вынудила немцев отступать, Федор Богатырчук, который не мог простить большевикам мучения Украины при коллективизации, принял решение уйти вместе с немецкой армией… Спустя лет 15 в Германии готовилась книга об истории шахмат. Главу о советских шахматистах было поручено написать А. Котову и М. Юдовичу. Эти люди, фальсификаторы истории, ухитрились не упомянуть Богатырчука ни единым словом!

Мы с Богатырчуком несколько лет вели дружескую переписку…

Очередное первенство СССР являлось отборочным к первенству мира. Но мне было не до отбора. Я провалился в турнире, выиграл всего одну партию и занял предпоследнее место. Я ломал голову — что случилось? Я очень переживал. В доброжелательном тоне высказался обо мне в критической статье о турнире Бронштейн: «Ленинградцы должны помочь Корчному преодолеть переживаемый им кризис. Уже в 21-м чемпионате у него были симптомы недооценки партнеров, желания выиграть любым способом любую позицию без достаточных объективных предпосылок. Теперь, при более сильном составе, он после нескольких неудач потерял веру в себя, но для этого у него нет никаких оснований». А я понял — для успеха нужна хорошая шахматная подготовка, нужно быть в форме физически, нужно хорошее настроение, фонтан энергии и безмерное желание победить!

До чемпионата Ленинграда оставалось три месяца. Я отправился отдыхать в санаторий на берегу Черного моря. Впервые в жизни ради улучшения качества игры я бросил курить, всерьез углубился в изучение теории. И в чемпионате города я установил один из своих первых рекордов. Я набрал 17 из 19-ти, на три очка опередил занявшего второе место Толуша и еще на два очка — третьего призера Фурмана. Меня зачислили в состав сборной СССР, выступавшей в первенстве мира среди студентов. Руководителем делегации у нас был Котов. По-видимому, это он договорился, что после турнира, который проходил в Швеции, мы отправимся с выступлениями по стране, а потом заедем еще и в Норвегию. И мы отправились втроем: Котов, Таль и я. На следующий год Таль стал чемпионом СССР, а в 1960-м — чемпионом мира. Мы давали сеансы одновременной игры. Помню, Котов получил за сеанс 150 шведских крон, я — 100 и Таль— 50. В это время 5 крон равнялись одному доллару. Будущий чемпион мира Таль дал сеанс одновременной игры за 10 долларов!

В конце года меня послали на турнир в Гастингс. Это сравнительно короткое соревнование я провел очень уверенно — ни в одной партии не стоял хуже. Набрав 7 из 9-ти, я разделил первое место с Фридриком Олафссоном. Запомнились мне призы: 1-й приз — 60 фунтов, второй — 40, третий — 20. Сейчас, полвека спустя, эти цифры звучат смехотворно.

По возвращении в Ленинград я сразу включился в новый чемпионат СССР. Сыграл удачно, только на пол-очка отстал от трио победителей — Авербаха, Тайманова и Спасского. Интересными были мои взаимоотношения за доской со Спасским. Видимо, в 50-е годы он был сильнее меня, и в середине турнира мне было с ним трудно играть. А в конце соревнования он выдыхался, и тогда я расправлялся с ним. Так, в частности, я выиграл у него важную партию в предпоследнем туре этого чемпионата. За совокупность успехов я получил в том году звание гроссмейстера СССР. Мне выдали значок № 17. То есть я оказался семнадцатым гроссмейстером со дня основания советского государства!

С 1956 года появился новый вид соревнований для советских гроссмейстеров — товарищеские матчи с шахматистами Югославии. Неглупая задумка. В конце 40-х годов Сталин, который задумал покорить всю Европу, осерчал на то, что Югославия не падает перед ним ниц, и в громких выражениях развязал холодную войну с правителем этой страны Иосипом Броз Тито. Когда Сталин умер, следовало наладить добрые отношения со страной, всегда склонной быть другом Москвы, России. Залечить обиды, вернуть доброе расположение друг к другу — этим теперь должны были заняться шахматисты. В этих шахматных десантах я участвовал с самого первого раза, с 1956 года. Вспоминается первый матч, в Белграде. Колоссальный интерес, зал забит публикой до отказа. Не бог весть какая богатая страна — Югославия, а хорошие отели, чистота, еда лучше московской, шахматисты одеты лучше советских ассов. Ну, конечно, мы — азиаты, а они — европейцы. Мы — в блоке коммунистических стран, а они — «присоединившиеся». Даром, что у них у власти коммунист, зато — мудрый человек! Но, как часто бывает, его мудрость особо оценили после его смерти, когда ведомое им государство распалось на враждующие друг с другом лагеря.

С точки зрения шахматной эти матчи были очень полезны. Югославы — представители другой школы, игроки высокого класса, с ними было интересно, иногда и поучительно встречаться за доской. Признанный лидер югославов — Светозар Глигорич. В 1957 югославы приехали в Ленинград. Здесь они крупно проиграли. Жаловались на белые ночи — трудно спать, на плохой сервис и на плохую еду. И были правы. Из всей команды хорошо сыграл только Глигорич. Выиграл у меня черными. Видимо, этот проигрыш очень меня огорчил. Глигорич в своих мемуарах вспоминает, что в последний день, провожая его на вокзал, я в разговоре все время возвращался к сыгранной партии, обещал в будущем прибить его. Честно говоря, не очень гостеприимно…

Несколько страниц назад я рассуждал уже о понятии «закаленный боец». В эти годы я регулярно участвовал в первенствах СССР. Но еще важнее с точки зрения закаливания было мое участие в отборочных соревнованиях к этому турниру. С 1950 по 1959 год я регулярно играл в полуфиналах первенства страны. И, кроме первых двух, имел успех во всех остальных. Иногда необходимо было на финише выигрывать одну партию за другой. Хорошая школа для участия в международных турнирах!

Жизнь профессионального шахматиста. Ежедневные занятия шахматами дома. Сеансы одновременной игры по приглашениям, выступления в прессе — интервью или уроки в шахматном разделе газеты, соревнования. Запоминаются отдельные фрагменты турниров — те, что оставили свой след на последующей практике, те, где пришлось приложить максимум энергии…

Чемпионат СССР 1957 года. Взлет Михаила Таля. Он выиграл первые 4 партии. Несколько взволнованный предстоящей встречей с лидером, я иду к Бронштейну за советом — что и как играть. Он уклоняется от конкретной помощи, но говорит: «Вы можете играть как угодно, но за эту партию вы отвечаете перед всеми участниками. Вы не имеете права ее проигрывать!» Встреча закончилась вничью. Именно во время этой партии я подметил довольно шаблонную манеру Таля вести атаку…

В начале 1958 года произошло важное событие в моей жизни, на первый взгляд не слишком связанное с шахматами. Я решил остепениться. Я женился. С будущей женой я познакомился на берегу Черного моря. Армянка, родом из Тбилиси, она жила в Москве. После свадьбы я увез ее в Ленинград. Жена и многие другие уговаривали меня переехать в Москву, но я оставался верен городу, где родился, вырос, получил воспитание. Не мог и представить себе, что этот город меня однажды предаст…

Подсознательно я надеялся, что мое новое солидное семейное положение поможет мне добиться и солидных успехов на шахматной доске. И, как увидим, мои расчеты оправдались. А пока что моим первым соревнованием в новой ситуации был чемпионат Российской Федерации, проводившийся в Сочи, где я играл вне конкурса, потому что в спортивной жизни Ленинград считался независимым, был отделен от провинциальной России. Пришлось встречаться с малознакомыми мне шахматистами. Победителем стал уже известный читателю Р. Нежметдинов. Я закончил трудный турнир неплохо — разделил второе место.

Очередной чемпионат СССР состоялся в Тбилиси. Я там не блистал. Но на финише мне пришлось принять активное участие в распределении первых мест. За победу в турнире боролись Таль с Петросяном. В предпоследнем туре мне предстояло играть черными с Талем, а затем белыми с Петросяном. Тбилиси — многонациональный город. Накануне игры меня посетила группа армян с просьбой сыграть с Талем «как следует». Я отложил эту партию с лишней пешкой. До выигрыша было еще далеко. Но тут явился Петросян и предложил свою помощь в анализе отложенной позиции. По-моему, это было очень некрасиво, я бы на месте Петросяна так никогда не поступил. Но на своем… отказаться от квалифицированной помощи у меня не хватило сил. Вдвоем мы нашли путь к выигрышу, который я на следующий день Талю и продемонстрировал.

А потом появилась группа грузин. Они просили меня обыграть Петросяна. Я бы с удовольствием, но к его манере игры я не мог приспособиться много лет. А выиграть у него по заказу вообще не мог никто! Но попытка была предпринята. Возникла интересная тактическая схватка, но позиция вскоре упростилась. Петросян стал чемпионом страны.

Весной того же года состоялся товарищеский матч Будапешт — Ленинград. Запомнился он мне не столько игрой, сколько схваткой, первой схваткой с Бондаревским, тогда — капитаном команды. По положению нужно было сыграть два тура, а венгры предложили сыграть четыре партии. Бондаревский настаивал на том, чтобы не принимать предложения венгров, а я советовал согласиться. Поскольку я пользовался огромным авторитетом, уважением в своей команде, предложение венгров было принято. Странным образом, я оказался прав: в итоге двух туров мы были разгромлены! А в следующих турах подтянулись. Рассказ о наших спорах с Бондаревским вы еще найдете на страницах книги. Почему-то я всегда оказывался прав. Думается, подсознательно Бондаревский давным- давно стал испытывать неприязнь ко мне…

Глава 4 СКАЧОК ВВЕРХ

Турнирный опыт, приобретаемый с годами, делал мою игру все более солидной, уравновешенной. Не следовало недооценивать и положительное влияние нового семейного положения. В конце 1959 года я с легкостью выиграл международный турнир в Кракове и столь же легко взял первое место в полуфинале первенства СССР в Челябинске. Я приближался к новому чемпионату страны в хорошей форме.

Я не очень удачно начал турнир, но вскоре разыгрался. Мне везло: удавалось защищать и даже выигрывать трудные позиции; если я проводил неправильные комбинации, противники не замечали опровержения… Но кроме того, я выиграл несколько отличных партий, которыми горжусь и по сей день — у Смыслова, Полугаевского, Сахарова. Мои конкуренты Петросян и Геллер чуть поотстали. И вдруг — осечка. В партии с В. Багировым я взялся не за ту фигуру и сразу сдался… Времена меняются, меняются и нравы. 43 года спустя 3. Азмайпарашвили в партии против В. Малахова схватился не за ту фигуру, потом взял в руки нужную и сделал ею ход. Выиграл ту партию и стал чемпионом Европы. Прекрасный пример молодежи для подражания, тем более что Азмайпарашвили — ответственный работник ФИДЕ!

Но вернемся к моим — отсталым — временам.

В партии с Багировым я взялся не за ту фигуру. Не сделав ответного хода, я покинул сцену. Двухтысячная толпа болельщиков осталась в неведении — что произошло…

А что же случилось? Я взялся за слона аб. И осталось только сдаться…

После партии я рассказал журналистам то, что осталось у меня в сознании, то, что я запомнил. И примерно в таком вот виде оно появилось в печати: я рассчитывал вариант, где я сперва играл слоном сЗ, то есть брал ладью на е1, а следующим ходом играл слоном а6. Задумавшись, по рассеянности я собрался сделать второй ход вместо первого… Это, повторяю, то, что зафиксировало мое сознание. Проблемы подсознания применительно к шахматной игре тогда не разрабатывались.

Я постарался поскорее забыть ту партию и связанные с ней неприятные ощущения. Только через 40 лет, когда возникла идея написать свою биографию, мне захотелось еще раз критически взглянуть на заключительную позицию той важной партии, прочувствовать этот драматический момент моей шахматной жизни, понять — как и почему это случилось.

То, что я не заметил взятия на d6 в цейтноте — это можно понять и простить. Менее извинительно, что я прошел мимо этой возможности в анализе 2002 года. Впрочем, и этому найдется психологическое объяснение. Поставив перед собой задачу: найти психологическую причину моей ужасной ошибки в партии, я дал на нее ответ, а затем постарался подогнать решение к уже готовому ответу. Не вышло…

Очевидно, за доской я был недостаточно внимателен. День был для меня трудным: заболел ребенок, и нужно было помочь жене ухаживать за ним. А на сцене два приятеля-украинца разыгрывали комедию: Гуфельд бессовестно «сплавлял» партию другу — это меня очень злило… И теперь уже Геллер обошел меня на пол-очка. До конца турнира оставалось три тура. В отчаянной борьбе, пройдя через рифы проигрыша, я одолел Н. Крогиуса. Потом я играл черными с самим Геллером. Ему нужна была только ничья, и в решающий момент партии, когда следовало искать лучшее продолжение, он стремился лишь к повторению ходов. Я выиграл и эту партию. Теперь перед последним туром я опережал Геллера и Петросяна на пол-очка. Играю белыми с А. Суэтиным, но не уравниваю игру. Предлагаю ничью. Он отказывается и на моих глазах идет советоваться с моими конкурентами. Как потом стало известно, Петросян велел ему согласиться на ничью, а Геллер сказал: «Играй, ты его прибьешь!» В обоюдном цейтноте все перевернулось. Я получил лучший эндшпиль и при доигрывании выиграл партию. Петросян и Геллер, выиграв свои встречи, отстали на пол-очка…

С тех пор прошло 14 лет. С Бронштейном меня всегда связывали хорошие отношения; я пригласил его поработать вместе в рамках подготовки к матчу с Карповым. Однажды во время дружеской беседы он предался воспоминаниям:

— Помните, как в тот февральский вечер в 1960 году я сплавил Геллеру?

— Зачем?!

— Да во время тура я вдруг увидел, как беззастенчиво Крогиус сплавляет Петросяну. Оставить же последнего в одиночестве чемпионом страны было выше моих сил. В прекрасной позиции я некорректно пожертвовал фигуру и вскоре сдался.

— А я? Вы таким образом предавали и меня! — вскричал я.

— У вас было плохо. А Петросяну надо было помешать, — закончил Бронштейн.

После этого диалога, я надеюсь, читатель поймет — выиграть «по-честному» чемпионат СССР было равносильно подвигу!

Только закончился турнир, а ко мне приехал журналист Виктор Васильев — послушать мой рассказ о чемпионате, прославить меня. А я в эти дни продумывал — как, что случилось. И у меня сложилось впечатление, что не активной игре я обязан своим успехам, а умением защищаться. И на просьбу журналиста рассказать о себе, похвалить себя, я рассказываю — как это здорово, как интересно защищаться! Как завлекаешь противника идти вперед и наказываешь его потом за азартную игру… Журналист не пожалел красок. Его очерк обо мне «Возмутитель спокойствия» разошелся по всему миру. Отныне и на добрый десяток лет я приобрел славу убежденного, непревзойденного защитника. Мне же потом пришлось бороться против этого клише в печати и за доской.

Успех в чемпионате СССР вывел меня в ряды сильнейших гроссмейстеров мира. Шахматная федерация СССР предоставила мне возможность сыграть в двух неплохих международных турнирах. Не забыли меня и в Ленинграде. Благодаря моей победе моя семья весной того года переселилась из коммунальной квартиры в небольшую, но отдельную. Один международный турнир был проведен в Москве, другой — в Аргентине. Турнир в Буэнос-Айресе, посвященный 150-летию республики Аргентина, был по тем временам очень сильным. Там играли 14 гроссмейстеров. Лидерство захватил отлично игравший С. Решевский. Запомнился мне во время турнира прием, банкет в советском посольстве. Меня представили лауреату Ленинской премии мира Марии Роса Оливер. Она меня убеждала, что я обязан выиграть этот турнир, дабы не позволить американцу стать победителем. Вот как: и на южно-американском континенте просматривались щупальца советской пропаганды! Госпоже Оливер повезло. На финише Решевский немножко замешкался, и мне удалось его догнать.

После турнира группа гроссмейстеров отправилась по провинциям Аргентины и приняла участие в турнирах в городах Санта-Фе и Кордоба. Но не шахматной игрой запомнились мне эти поездки. Развитие моего политического сознания происходило крайне медленно, и мне приходилось в этом не раз убеждаться. В городе Кордоба организаторы устроили банкет по случаю окончания турнира. Меня посадили рядом с симпатичным на вид молодым человеком, который в приятельской манере стал задавать мне вопросы: «Скажите, почему советские понастроили военных баз по всему миру?» «А почему американцы имеют базы во всем мире?» — отпарировал я. «А зачем советские покорили народы Восточной Европы, сделали из них сателлитов?» Эту карту крыть было нечем. Я не выдержал и, как говорят японцы, потерял лицо. Я кричал не помню что, как в истерике. Сбежались организаторы, извинились за оплошность, рассадили нас.

И еще один случай. В городе Санта-Фе меня посетил один украинец. Лет 30 назад он уехал из Советского Союза. У него на Украине остался брат. Украинец написал мне адрес и дал долото, чтобы я переслал его брату. Мне трудно объяснить, что со мною случилось, но я так никогда и не послал долото по указанному адресу. Страх, необъяснимый страх оказаться соучастником какого-то заговора против СССР и прочую чушь в голове — это мне еще предстояло преодолеть…

Руководителем нашей делегации в Аргентине был Тайманов. Он сумел устроить так, что по пути домой мы три дня прожили в Риме за счет авиакомпании. Я рассказывал в Первой главе о своем комплексе отсутствия кровати. Я решил от него избавиться и в один из дней «римских каникул» купил за 300 долларов спальню, потом пошел в советское торговое представительство и заплатил 150 долларов за доставку.

Во время 28-го первенства СССР, которое проходило в Москве, я получаю телеграмму: «Ваша мебель прибывает в порт Николаев. Встречайте!» Моя мачеха Роза Абрамовна нашла каких-то дальних родственников в городе Николаеве. Было непросто поместить эту мебель в грузовик, потому что она оказалась какая-то нестандартная. Но, в конце концов, они с этим делом справились, и грузовик благополучно добрался до Ленинграда.

Почему я купил спальню в Италии? В Советском Союзе аналогичный мебельный гарнитур (только худшего качества, из ГДР, Венгрии или Польши, но не из капстран) стоил около 2000 рублей. На какие деньги я, молодой гроссмейстер, мог его купить? За победу в чемпионате СССР 1960 года я получил 250 рублей. А в Аргентине, разделив первое место с Решевским, заработал тысячу долларов. Так что у меня были деньги, и мебель обошлась сравнительно недорого. Если бы я привез валюту в СССР, то вынужден был бы обменять ее на чеки «Березки».

Осенью того года я впервые в составе советской команды участвовал в Олимпиаде, в Лейпциге. Попасть в советскую олимпийскую сборную было не только делом чести, но и прибыльно: за победу на Олимпиаде была установлена награда — каждый член команды получал 1500 рублей, то есть примерно 11 средних зарплат. Шла отчаянная борьба за попадание в команду. Интриги, заговоры были обычным явлением. Когда-то, в 1952 году чемпион мира Ботвинник в результате заговора не был включен в команду. Ботвинник до самой смерти так и не догадался, что душой заговора был маленький шахматист Александр Котов, который таким образом проложил себе дорогу в олимпийскую сборную!

Состав команды, поездки на турниры определяли работники Спорткомитета — или это был Батуринский, или Крогиус, или Бейлин, или Абрамов. Они решали совместно с зам председателя спорткомитета, ответственным за шахматы — Казанским, Ивониным, ранее Постниковым. Тем самым Постниковым, который вывел Смыслова в победители турнира претендентов 1953 года в Цюрихе — об этой истории рассказывает в своей книге «Давид против Голиафа» Бронштейн.

В рядах олимпийской команды я знакомился с гроссмейстерами — не с шахматной, а, так сказать, с общечеловеческой стороны. Вспоминается банкет после Олимпиады. Ботвинник, аскет, ради шахматных успехов отказавшийся от человеческих слабостей — алкоголя, курения, человек, который на протяжении десятков лет вел суровый спартанский образ жизни. А вот у него оказалась другая слабость— за столом он любил играть роль хозяина! «Давайте выпьем коньяку, — говорил он мне.

— Это хороший коньяк, армянский. Как ваша жена!» Поскольку жена Ботвинника тоже была армянка, я отпарировал: «Но позвольте, это хороший, это старый армянский коньяк, как ваша жена!» Этой фразой я прекратил поток его красноречия. Оказалось, Ботвинник обиделся. Он сообщил об этом руководителю нашей делегации Льву Абрамову, и по совету Абрамова я пошел к Ботвиннику извиняться. Не помню этой процедуры, но рассказывали, что Ботвинник был доволен. А я понял, что великие люди часто любят шутить, но неохотно принимают шутки на свой счет. А может быть, это касается только тех, у кого слабо развито чувство юмора?

И еще одно важное соревнование в конце года. Матчи между командами Москвы и Ленинграда проводились регулярно. На сорока досках, а то и больше. В 1958 году я встретился на первой доске с Бронштейном, с трудом свел обе партии вничью. А в конце 1960-го года сыграл две партии с Ботвинником. Он в это время тщательно готовился к матч-реваншу с Талем, ценил каждую партию с сильным противником. Я обыграл его 1,5:0,5. Вскоре через посредников мне пришло предложение Ботвинника — принять участие в его подготовке к матчу. Такое же предложение поступило и из лагеря Таля. Подумав, я отказал обоим. Не то, чтобы мне нечему было поучиться как у одного, так и у другого. Но меня же приглашали не учиться, а работать! И я считал: поскольку сам собираюсь бороться за мировое первенство, мое участие в том или другом лагере будет сродни шпионской деятельности. В конце XX века многие молодые гроссмейстеры были не склонны разделять мою точку зрения…

Как обычно, напряженно проходил и следующий, отборочный к межзональному чемпионат СССР. Лидировал Спасский, но в последних двух турах он проиграл — сперва мне, а потом Л. Штейну и не попал в призеры. Я, наоборот, выиграл две последние партии и занял второе место, на полочка отстав от победителя Петросяна. Сенсацией был успех молодого мастера Леонида Штейна. На следующий день после окончания турнира в реакционной газете «Советская Россия» появилась антисемитская статья известного писателя Сафонова под заголовком «Спасский должен играть в межзональном!»

Запомнился мне турнир еще одной историей. Странная игра в каждой встрече между Геллером и Гуфельдом привлекла внимание судей. А вот выдержка из итоговой статьи помощника главного судьи Григория Гольдберга: «…Судейская коллегия решила побеседовать с «проигрывающим» участником и получила заверения, что игра будет самая добросовестная. Когда эта партия состоялась и результат повторился, внутреннее чувство подсказывало, что у «виновного» сквозь серьезный вид просвечивает радость… поражения».

Из соревнований 1961 года мне запомнился командный чемпионат Европы в Оберхаузене. Не столько потому, что я показал там абсолютно лучший результат. А потому, что в моем «личном деле» появилось темное пятно — зам руководителя делегации, человек из КГБ, подсмотрел, что я позволил себе пригласить немку в кино. И хотя в кино мы не пошли, правонарушение состоялось.

В конце года я выиграл сильный турнир в Будапеште.

Опередил на два очка разделивших второе место Бронштейна и М. Филипа. По-видимому, Бронштейн был раздосадован своей относительной неудачей. Получив денежный приз, я отправился в магазин и купил себе на радость зимнее пальто. Впервые в жизни, в возрасте 30 лет я надел настоящее зимнее пальто! А Бронштейн, оглядев меня, произнес сухо: «Производит впечатление. Швейцары будут отворять дверь…»

Начало 1962 года. Межзональный турнир в Стокгольме, историческое событие!

Я всегда был в хороших отношениях со Штейном, но здесь в межзональном он был моим главным конкурентом. Мест на выход в турнир претендентов было много, но для советских не более трех. Геллер и Петросян шли впереди, а мы с Штейном вровень, поотстав от закадычных друзей. Все решал последний тур. Штейн проиграл отличную позицию Ф. Олафссону, а я наоборот — в обоюдном цейтноте спас проигранную позицию против Д. Яновского. Мне показалось, что Яновского готовил к партии Фишер — как противника в турнире претендентов он меня побаивался…

Турнир претендентов проводился на Кюрасао — колонии Голландии, маленьком острове в Карибском море, невдалеке от экватора. Петросян и его люди продумали все детали, чтобы достигнуть успеха. Руководителем делегации был Ю. Авербах — друг Петросяна, иногда и его аналитический помощник. Единственным тренером, приданным участникам турнира, был И. Болеславский, в будущем — личный тренер Петросяна. Предстояло сыграть 4 круга — 28 партий. Марафонская дистанция, да еще в тропических условиях. Петросян договорился с Геллером сделать без игры все ничьи в партиях между собой. В свою коалицию они уговорили вступить и Кереса. Сократить чудовищно длинную дистанцию на 8 туров было большим преимуществом перед другими участниками. Все же мне кажется, что Керес допустил ошибку. В то время он был сильнее всех. Делать ничьи со своими основными конкурентами ему было невыгодно. Будь он похитрее, узнав о сговоре Геллера с Петросяном, он должен был поискать другой союз.

В середине турнира в составе так называемой туристской группы приехали жены советских участников. Жена Петросяна активно включилась в помощь своему супругу. Судейская коллегия не раз делала ей замечания за попытки во время игры сообщать мужу мнение пресс-центра о его позиции.

Усталость медленно подкрадывалась к простодушным участникам турнира. Все слабее с каждой партией играл Филип, после третьего круга на почве страшной усталости заболел и выбыл из турнира Таль.

У меня усталость начала сказываться уже во втором круге. Я лидировал, но в конце второго круга грубым зевком проиграл партию Фишеру. Двухнедельный отдых после первой половины турнира в непривычных тропических условиях на острове Сан-Мартен не помог. В следующем круге я проиграл подряд трем лидерам. Это дало повод Фишеру по окончании соревнования заявить в прессе, что я был принесен в жертву советской делегацией. А выигрыш у меня во втором круге, разве Фишер заслужил его?! После турнира Фишер выступил в прессе и обвинил Геллера, Петросяна и Кереса в сговоре. Против него! Понятно, он был единственным, кто мог что-то сказать во всеуслышание. Но, как я себя помню, и до Кюрасао, и после того турнира мне приходилось бороться против всяческих трюков, тайных и явных — Петросяна. И Фишеру следовало быть объективнее. Сговор был задуман против Корчного, Фишера и Таля! И поскольку ни один из этих трех не оказался в своей лучшей форме, заговор достиг цели — все трое провалились! А решающей в борьбе за победу в турнире оказалась партия четвертого круга П. Бенко — Керес. Она была отложена с небольшим перевесом у Бенко. При посредничестве жены гроссмейстер Петросян принял участие в кропотливом ночном анализе. Бенко выиграл. Петросян вышел на матч с Ботвинником. Керес и Геллер отстали на полочка.

Глава 5 ПРЕПЯТСТВИЯ

На Кюрасао в состав советской делегации входил человек по фамилии Горшков, по-видимому, крупный чин КГБ. По возвращении в Москву он написал докладную, где отметил мое неблаговидное поведение. На этот раз я провинился, посетив казино. Грехи накапливались в личном деле, возникли трудности с оформлением выездов за границу. Не помогали и отличные результаты, даже звания чемпиона СССР оказывалось недостаточно, чтобы пробивать бюрократический заслон. Вообще, я не был любимчиком начальства. Когда в 1957 году в связи с сорокалетием советской власти гроссмейстеров награждали правительственными наградами, единственными, кто не получил ни ордена, ни медали, оказались Левенфиш и я. Шахматная федерация СССР даже не представила меня на участие в Олимпиадах 1962 и 1964 годов. Между тем, в конце 1962 года я снова выиграл чемпионат СССР. В 1977 году я узнал такую историю. Летом 1963 года готовился турнир в Лос-Анджелесе, т. н. «Кубок Пятигорского». Григорий Пятигорский — знаменитый виолончелист, покинувший Советскую Россию в 1921-м году. Американцы пригласили в турнир Кереса и Корчного, прислали два билета. На заседании шахматной федерации Петросян заявил, что чемпион мира — он, и он, чемпион мира, хочет играть в этом турнире. Сообщили американцам требование чемпиона, и они прислали третий билет. Об этих событиях я не знал, не догадывался. Поскольку по моему билету отправилась в Штаты жена Петросяна. Все это рассказала мне в Лос-Анджелесе вдова Пятигорского.

Вообще, советские власти были заинтересованы, чтобы советский народ поменьше выезжал за пределы страны, чтобы не имел возможности сравнивать свою жизнь с жизнью других стран и народов. Намеренно плохо было поставлено изучение иностранных языков, советский рубль нельзя было обменять на другие деньги. Трудно было представить себе, как можно посетить другую страну без помощи советских государственных учреждений. Оформление выездов за границу было многоступенчатым и строго секретным. Конкретно — сперва шахматная федерация рекомендовала шахматиста на выезд, а потом его проверяли: в его спортивном обществе, в райкоме компартии, в Спорткомитете СССР, в Комиссии по выездам ЦК КПСС. И если где-то случалась заминка, где- то кто-то выступал против рекомендованного на выезд — проверить это, устранить проблему было невозможно. Что касается меня, то я не без основания опасался, что кто-то в шахматном мире регулярно вставляет мне палки в колеса…

С большим трудом мне, двукратному чемпиону СССР, удалось осенью 1963 года вырваться на турнир на Кубу. Очень помогло мне прорвать заслон мое спортивное общество «Труд» и шахматный руководитель «Труда» Григорий Гольдберг.

Турнир был трудным, но я его все-таки выиграл. А помимо турнира была масса впечатлений. И политических уроков…

Как-то ночью нам с Талем захотелось чего-нибудь поесть, выпить. В сопровождении советника посольства Симонова мы разыскали расположенный прямо на улице бар. Хозяин, обслуживая нас, спросил, кто мы такие. «Nosotros somos especialistas checoslovako», — ответил Симонов («чехословацкие специалисты»). Мы спросили — почему он так ответил? «Видите ли, сейчас три часа ночи… Советские ответственны за все!»

А вот еще одна история — так сказать, предмет для размышления. Я делал успехи в испанском языке и частенько бывал переводчиком у Таля и Геллера. Но вот в вестибюле отеля меня встретила молодая интересная женщина. Я узнал ее — она бывала на турнире.

- Я хотела бы сегодня вечером увидеться с Талем, — сказала она.

— Это невозможно, у него вскоре встреча с Симоновым.

— О, я знаю Симонова, скажите ему, что вечером мне нужно видеть Таля, и проблема решена.

- Нет, если уж Таль встретится с вами, то в посольстве знать об этом не должны.

- Но почему?! Ведь мы, я и моя подруга, коммунистки, мы поддерживаем вас!

На этот вопрос я замялся с ответом. Действительно, почему?

— Ну, у советских особые правила поведения, им нельзя за границей…

— Но ведь Спасский, который был здесь в прошлом году, встречался с девушками!

— Вот поэтому его и нет здесь сейчас, в этом году.

— Что же это такое?! — возмущенно воскликнула она. — Запрещено любить?!

Да, «prohibido amar»… многое было «prohibido» в Советском Союзе…