Большая книга о разбойнике Грабше

Олли выползла из-под сена, развела огонь и напекла прекрасных оладьев. Но сама съела только половинку, у нее тряслись руки. Летучие мыши над ней зашевелились и бесшумно заскользили по воздуху.

— Пошли, — сказал Грабш, — посидим немного у болота.

Они уселись среди камышей и осоки, и попы у них тут же промокли. Тогда разбойник принес из пещеры печную дверцу.

— Вот тебе раз, — удивилась Олли и наконец рассмеялась. — Все-таки она пригодилась!

И они уселись на дверцу. Олли прижалась к разбойнику и укуталась его бородой.

— Ох, Ромуальд, — сказала она, — если б я знала, что значит быть женой разбойника, может быть, я бы к тебе и не переехала.

Он осторожно разгреб бороду, чтобы увидеть лицо Олли, и огорченно сказал:

— Я думал, ты меня полюбила.

— Да, полюбила.

— А ведь я от тебя ничего не скрывал.

— Не скрывал. Просто я не подумала как следует. Не сообразила, понимаешь? Я бы еще привыкла к тому, что страшно. Но к несправедливости не привыкну никогда.

— Так ты хочешь бросить меня? — жалобно спросил он.

— Нет, — твердо сказала она, — теперь уж не брошу.

Тогда он издал такой громкий радостный вопль, что эхо прокатилось по всему лесу. Он поднял Олли над головой и закружил.

— Значит, у нас все-таки народятся дети, и мы займем все двенадцать стульев! — вопил он.

— Рано радуешься, — отвечала она. — Хоть я и остаюсь, но тебе придется перемениться.

— Мне? Измениться? — изумился он. — Смотри лучше за собой, чтобы я не изменил тебя.

— Меня не получится! — прокричала Олли ему прямо в большое ухо. — Ни в жизнь!

— Посмотрим, — заулыбался он.

Пузыри на болоте, или Холод на двоих

В эту минуту на болоте что-то глухо булькнуло.

— Жаба, — сказала Олли.

— Это была не жаба, — заметил Грабш, прошелся вдоль болота и там, где булькнуло, сунул руку глубоко в тину и выдернул за волосы человека. Это оказался пожарный, которого, очевидно, еще не успели хватиться. Он выплюнул болотную жижу и отряхнулся, так что грязь полетела у него из ушей, потом сказал «спасибо» за то, что его спасли. В конце концов он восемь раз чихнул и спросил:

— А как мне теперь вернуться в деревню, чтобы не вляпаться опять в проклятое болото?

Олли ткнула Грабша локтем и шепнула:

— Ни в коем случае не отпускай его в таком виде. А то ему обеспечено воспаление легких!

Грабш кивнул и сказал пожарному:

— Пошли лучше с нами в пещеру. Там мы тебя согреем, обсушим…

— В пещеру? — остолбенел пожарный и с ужасом уставился на Грабша. — А вы случайно не…? — и грохнулся в обморок.

— Бедняга, — пожалела его Олли.

— Не очень выносливый, — заметил Грабш. — И такие люди работают пожарными!

Они уложили его на печную дверцу, Грабш поднял ее над головой и отнес в пещеру. Олли побежала вперед и развела большой огонь. Скоро в пещере разлилось приятное тепло. Пожарный все еще был без сознания. Они вместе сняли с него грязную одежду. Грабш взвалил его на плечи, отмыл в ручье, вытер насухо пучками травы и вернул в пещеру. Олли влила в него литр теплого чая, пока у него не повалил пар из ушей. Потом они уложили его на сено, и он уснул.

Постирав вместе его одежду и развесив сушить у огня, они и сами улеглись на сено по обе стороны от пожарного, накрыли его розовым одеялом и радостно прислушались к его храпу.

На следующее утро пожарный проснулся как ни в чем не бывало и зевнул во всю глотку. Вокруг него было одно только сено, и он удивился. Пошарив руками, он случайно угодил разбойнику в рот. Грабш фыркнул и перевернулся на другой бок. Тут пожарный вспомнил, где он находится, закричал и поднял руки вверх.

— Только без паники, — замахала на него Олли, стоявшая у очага. — Сейчас будет завтрак. Можем и музыку включить.

И она включила радио. В этот день полиция вряд ли опять собиралась в лес. Но радио молчало. Олли трясла и ругала приемник.

— Это мы мигом, — сказал пожарный, который обожал чинить приемники. Просто забывал все на свете, увидев неисправное радио. Он голышом выскочил из сена, схватил приемник и начал его разбирать. Через две минуты он объявил:

— Мыши. Погрызли вам все провода. Приемник я заберу. Я вам его починю!

Они вернули ему сухую одежду, напоили горячим кофе, накормили остатками оладьев и проводили до края леса. Там еще раз пожелали ему счастливого пути.

— Ничего себе, — сказал на прощание пожарный, — я и не думал, что вы, господин Грабш, и ваша уважаемая супруга такие милые, приятные люди.

— Вот видишь, — сказала Олли, когда их гость скрылся за поворотом и Грабш снова посадил ее на плечи, — как ты уже изменился!

И она довольно застучала пятками по его груди. Разбойник ничего не ответил. Он брел к дому молча.

— Почему ты молчишь? — спросила Олли.

— Потому что устал, — угрюмо ответил он. — За эти четыре дня мне пришлось думать и разговаривать больше, чем за всю мою жизнь. Думать и разговаривать — самые утомительные дела на свете.

Вдруг он остановился и рявкнул:

— Черт побери эту команду! Теперь они знают, что я живу в пещере, и знают, как ее найти! Вот что бывает от дурацкого гостеприимства!

Два дня спустя, после обеда, когда он возвращался с удачного набега на Чихенау (в мешке подпрыгивало гусиное жаркое, в одном кармане хрустела картошка-фри, в другом лежал овощной салат), у опушки леса в папоротниках блеснул металл. Это был приемник Олли. На нем лежала записка:

«Теперь нормально работает. Спасибо и всего доброго! Ваш пожарный».

Вечером Грабш опять отнес дверцу к болоту. Олли сняла приемник с крючка, где он теперь висел. Они устроились на дверце, обнявшись. Ужин был очень плотный.

— А теперь мне жалко людей, у которых ты отнял гуся, — сказала Олли.

— Там была золотая свадьба, — ответил он. — На столе еще оставалось три порции.

— Тогда ладно, — сказала Олли, — все равно все гости наелись. Значит, будет меньше остатков.

И она включила радио. Передавали рок-музыку. Она сделала потише. А потом выключила.

— С ним не слышно птиц и лягушек, — объяснила она. — Когда тихо, здесь намного лучше.

— Вот видишь, — улыбнулся он, — как я тебя изменил!

Она засмеялась. А он взял серьезный тон. Откашлялся и сказал:

— Олли, я все-таки скрыл от тебя одну вещь. Такую, что здесь зимой невыносимый холод — если кто не привык. Ты обморозишь пальцы. Вот, посмотри на мои руки! Может, еще вернешься домой, в Чихендорф?

— Нет, — ответила Олли. — Я останусь. Если ты можешь жить с обмороженными руками, значит, и я смогу.

И тогда он осторожно взял ее руку в свою. И так они сидели, пока не зашла луна и не стало холодно.

Книга вторая

Лютая зима разбойника Грабша

Ночная вылазка

— А сегодня что принести? — спросил разбойник Грабш у жены, выходя поздним вечером из пещеры с мешком за спиной.

— Пачку стирального порошка, зубную пасту, баночку горчицы, пять спиц номер три с половиной и три клубка шерсти, — ответила Олли.

— И это все? — проворчал он. — Стоило вообще на разбой выходить…

— И не вздумай грабить слабых! — крикнула она ему вдогонку. Он перешел болото по собственной потайной тропке и зашагал по Воронову лесу. Спустя два часа, в полночь, он подошел к опушке. Дождавшись, пока в Чихенау погаснут все фонари, он вышел в город. За тридевять земель обошел полицейский патруль на улице Широкой. Возле кондитерской «Бэккерли» он постоял в нерешительности. Только на прошлой неделе он слопал у них половину всей выпечки.

Значит, подошла очередь кондитерской «Лакомка». Потому что разбойничать надо по-справедливому.

Он высмотрел в подвале открытое окошко и протиснулся в него. Через пятнадцать минут он вылез оттуда со взбитыми сливками на бороде и шоколадной глазурью на носу и тут же спрятался за углом супермаркета «Первый сорт». Как только полицейский патруль прошагал мимо, Грабш подтянулся и шмыгнул в вентиляционный люк на крыше.

Он сгреб в мешок охапку стиральных порошков, горчицу, зубную пасту и клубки шерсти, поискал спицы номер три с половиной, но не нашел, вынул старые батарейки из фонарика и поменял на новые, откатился на магазинной тележке обратно к вентиляционному люку и скрылся с добычей, потому что уже послышались шаги патруля.

Теперь выхода не было: спицы придется добывать в лавке Агаты Клейн, единственном на весь Чихенау магазине товаров для рукоделия. Но только он толкнул дверь в магазин, как зазвенел колокольчик. Тут же показалась старая фрейлейн Клейн в байковой ночной рубашке, вооруженная зонтом и портновскими ножницами. Ножницы он легко перехватил, но зонтиком дама так хлестнула его по носу, что у Грабша выступили слезы.

— Второй раз, небось, не сунетесь, хулиган! — негодовала она.

Повезло ей, что он недавно поел и сыт был под завязку. Поэтому настроение у него было доброе. Он отобрал у фрейлейн Агаты зонт, усадил ее на стул и собирался связать настоящими брюссельскими кружевами.

— Только не кружевом, — визжала она, — вы не имеете понятия, сколько оно стоит! Дешевая тесьма тоже крепкая!

Тогда он заткнул ей рот клубком шерсти и привязал к стулу крепкой тесьмой. Потом поискал спицы «три с половиной», нашел и сунул к себе в мешок.

Перед уходом он еще раз позвонил в колокольчик над дверью, чтобы разбудить соседей. Не сидеть же связанной старушке до утра в магазине в ночной рубашке. Все-таки осень на дворе.

Он торопился домой. Скорей бы увидеть Олли! Летом, в сезон черники с голубикой, похитил он эту рыжеволосую кудрявую толстушку небольшого роста и унес к себе в Воронов лес. Она не сопротивлялась, потому что он ей понравился, хотя и был он здоровенный великан с длинной и нечесаной черной бородой. Теперь наступила осень, и он все еще нравился Олли — а ведь его, разбойника, боялись все жители Чихенбургской округи!

Конечно, они с Олли частенько ссорились. Но каждый раз мирились, и вечером, если не было дождя, спускались на край болота посидеть рядышком: Ромуальд Грабш сидел на большой печной дверце, которую они однажды вместе украли с фабрики, а Олли — у него на коленях, подложив под голову его бороду. И они говорили о том, как будет у них десять детей, и слушали лягушачий концерт.

С тех пор как в пещере поселилась Олли, разбойник старался есть аккуратнее: чавкать потише и не прихлебывать. Он больше не заводил разговор ни с собственными пальцами, ни с летучими мышами на потолке, не говорил даже с самим собой. Теперь у него была жена, с которой, если захочется, всегда можно поговорить. Но особенно разговорчивым он и раньше не был.

А Олли? Она привыкла к летучим мышам, бесшумно скользящим ночью над их постелью из сена. Она уже не пугалась до смерти, когда Грабш чихал. И к паутине на стенах пещеры она придиралась не так, как в первые дни. Конечно, иногда Грабш сердился на нее, потому что она была намного умнее и то и дело оказывалась права. Но долго сердиться не получалось. Просто она ему нравилась.

На рассвете разбойник Грабш с тяжелой ношей вернулся домой. Из мешка он вытряхнул целую гору коробок со стиральным порошком, тюбиков зубной пасты, баночек горчицы, вязальных спиц и разноцветных клубков.

— Куда нам столько? — недовольно спросила Олли. — Шкаф и так забит всякой всячиной!

— Один тюбик пасты и пяток спиц — это курам на смех, то есть не для меня, — проворчал Грабш. — Какой же это разбой! В Чихенау, чего доброго, и не заметят. Нет, я способен на большее, они это знают, и незачем обманывать ожидания. Не забудь, они боялись еще моего дедушку!

— Прекрасно, а зачем нам семьдесят пять тюбиков пасты? — спросила Олли.

— В крайнем случае ее можно есть, — предположил Грабш.

— А горчица окаменеет, пока до нее очередь дойдет! — не унималась Олли.

— Ну, это дело поправимое, — сказал Грабш, открутил крышку у одной банки и толстым указательным пальцем зачерпнул горчицу. Он съел и дочиста облизал одну за другой три банки, а потом и четвертую, надколотую. Несколько осколков он случайно проглотил и облизал налипший на банку стиральный порошок (одну коробку он раздавил). Олли смотрела на него с ужасом. Но с ним ничего не случилось. Если не считать того, что на глазах выступили слезы, а из ушей и ноздрей поползли мыльные пузыри.

— Жаль, что я в городе так наелся, — икнул он, — а то бы умял еще больше.

— Опять заходил в кондитерскую? — сердито спросила Олли. — Ну что с тобой делать! И пятьдесят спиц, все на три с половиной, это ни в какие ворота не лезет. Я умею вязать только на пяти!

— Ты умеешь только ругать, — недовольно отозвался Грабш. — Раз я, по-твоему, разбойничаю неправильно, в следующий раз пошли со мной. Мы же собирались заводить десять детей? А если все они захотят вязать носки, и ты вместе с ними — тогда еще пяти спиц не хватит!

Тут уж Олли не могла удержаться от смеха. Она подтянулась на бороде и поцеловала разбойника, а он заурчал от удовольствия.

Прошло три дня, и Грабшу снова захотелось устроить ночную вылазку. Он опять поинтересовался у Олли, что нужно ей по хозяйству.

— Две пачки маргарина, — сказала она, — и небольшую лопату. Хочу, знаешь, посадить цветы перед входом в пещеру, как у тети Хильды на клумбе.