Резня на Сухаревском рынке

— Понятно, господин майор.

— Идите.

Скопин вышел из зала под палящие лучи солнца и надел кепи. У ворот сидел на камне купец Косолапов.

— Закончили? — спросил он.

— Да.

— Что, уезжаете?

Скопин посмотрел на него молча и пошел в сторону навеса, под которым стояли казачьи лошади.

— Ну-с, — сказал доктор Зиновьев, — извлекаем.

Он аккуратно потянул вверх застывший воск и извлек неправильной формы длинный треугольник со множеством «веточек».

— Ну, это лишнее, — Зиновьев аккуратно обламывал восковые «веточки». — Это у нас сосудики, а вот форма… Что скажете?

Архипов подошел и посмотрел на слепок.

— Странно. Не видел никогда такого клинка. Вы можете зарисовать его в натуральную величину?

— Могу, — ответил доктор Зиновьев. — Но только художественной картины от меня не ждите. Просто положу на бумагу и обведу карандашом.

— Хоть так, — отозвался молодой пристав.

Скопин тоже наклонился над восковым слепком.

— Это не финка. По размерам скорее похож на кинжал, но только необычный. Слишком широкий. Может, азиатский? — спросил он доктора.

— Это вы спросите у специалиста, — сказал Павел Семенович. — А я тоже пока теряюсь в догадках.

— Необычное оружие, — задумчиво пробормотал Скопин. — Это нам повезло. Искать проще.

— И где же найти такого специалиста? — спросил Архипов. — Есть идеи?

Доктор задумался.

— Я отлучусь в кабинет, — наконец сказал он. — Был у меня случай… Подождите здесь.

Зиновьев вышел, оставив Архипова наедине со Скопиным. Захар молчал, стараясь не смотреть на Ивана Федоровича. Скопин первым нарушил эту затянувшуюся паузу.

— Вы что-то имеете против меня, Захар Борисович? Лучше вам сейчас объясниться.

— Зачем? — пожал плечами молодой пристав.

— Потому что мне неудобно. По своему статусу я имею право вами руководить. Будь вы простым туповатым служакой… Но вы, как и я, — армейский офицер. Вы, как и я, пришли на службу не просто так. Вы не рассказывали, но я чувствую. Вы неглупы, образованны в меру, в вас есть жизнь. Вы честны и, бьюсь об заклад, в жизни не брали ни одной взятки. Как и я. Поэтому я хочу от вас сотрудничества, а не простого подчинения.

Архипов зло посмотрел на своего визави.

— Я вполне понимаю, что такое субординация, милостивый государь. Если вы требуете от меня…

— Я от вас не требую! — перебил Захара Скопин. — Я вас прошу.

— Зачем? — повторил Архипов. — Зачем? Доктор говорит, что друзей у вас нет, а теперь вы ищете моей дружбы. С чего это вдруг?

Скопин грустно ухмыльнулся.

— Вы не понимаете. Речь идет вовсе не о дружбе. Я объяснюсь…

Но договорить ему не дал доктор Зиновьев, вошедший с тетрадью в руке.

— Вот, — сказал он. — Леонид Андреевич Сбежин. Доцент кафедры географии университета. Год назад я консультировался у него по поводу одного клинка, которым была убита торговка пирогами на Самотёке. Испанская наваха, представьте себе! Матрос привез из плавания. Торговка так себе — старая, толстая. А умерла, как Кармен! Живет Сбежин неподалеку, на Тихвинской, преподает не только в университете, есть у него часы и в Екатерининском училище. Прекрасные знания об экзотическом оружии, небольшая коллекция. Попробуйте съездить к нему. Рисунок я вам предоставлю через четверть часа.

— Принесите прямо ко мне, — быстро сказал Архипов.

Он вышел из морга и пошел в здание части. Разговор со Скопиным вызвал неприятное ощущение. Возможно, Иван Федорович догадывался, что его время уходит, и поэтому пытался подлизаться к более молодому и перспективному коллеге, надеясь в будущем получить пользу от таких отношений. Что он еще придумает? Позовет пить водку? Попытается рассказать историю своей жизни?

В конце концов, сам-то он не так уж и зависел от Скопина, который, хотя и имел право приказывать полиции, тем не менее проходил по судейскому департаменту, а не по Министерству внутренних дел. И, наверное, был какой-нибудь способ избегать его назойливости.

В тот момент Архипов почувствовал даже подобие легкой жалости к Ивану Федоровичу, той жалости, что смешана с брезгливостью, когда мы подаем молодому безногому нищему в старой студенческой фуражке.

Впрочем, и Скопин в этот момент досадовал на себя из-за того, что был превратно понят. Несмотря на явную антипатию Архипова, он чувствовал в нем человека таких же интересов, думающего, остроглазого и неравнодушного. Нечасто Ивану Федоровичу приходилось встречать в своей жизни подобных людей, оттого он сразу взял с Архиповым дружеский, как ему представлялось, тон, открыто рассказывая ход своих мыслей, чего обычно не делал. Но, увы, пристав был слишком еще молод и позволял страстям сбивать себя с толку. Скопин вздохнул.

— Вот так, — сказал он, обращаясь к мертвецу. — Такие дела, брат Нежданов.

Когда доктор закончил с рисунком, Иван Федорович взял у него плотный лист бумаги и сказал, что сам отвезет его к Архипову.

— Вызовите экипаж, господин пристав, — попросил Скопин, не отдавая рисунка. — Я поеду к господину Сбежину.

— Вы? — удивился Захар Борисович.

Скопин посмотрел на него ничего не выражающим взглядом:

— Вы тоже желаете?

— Да.

— Хорошо. Поедем вместе.

Всю дорогу Скопин молчал, глядя в окно полицейской кареты. Архипов ждал, что следователь снова попытается продолжить разговор, начатый в морге, и мысленно составлял ответ — то ироничный, оскорбительный, то вежливо-холодный. Но Иван Федорович никаких попыток вернуться к тому разговору не делал. Наконец, Архипов не выдержал:

— Вы что-то хотели мне объяснить.

Скопин повернул к нему голову:

— О чем вы?

— Там, в морге… — ответил Архипов.

— Больше не хочу, — сказал Скопин.

— Да? — растерялся Захар.

Но Иван Федорович просто отвернулся к окну.

Так они доехали до дома, в котором жил Сбежин. Это было старое трехэтажное здание постройки начала века, с аркой для экипажей и телег. Доцент обитал в квартире на первом этаже, сразу слева от парадной лестницы, но сколько Скопин ни стучал в дверь, ответа ему не было. Наконец снизу вошел дворник и сообщил, что Леонид Андреевич уехал, а в квартире сейчас нет прислуги, поэтому никто не ответит.

На улице Скопин попрощался с Архиповым.

— Сегодня я собираюсь в одно место… Попробую найти второго грабителя по адресу, который вы нашли на теле Надеждина.

— Лучше я сам, — ответил Архипов.

— Отставить! — скомандовал Скопин. — Вы не знаете той местности и жителей. Вы можете только напортить. Ждите меня в части. Надеюсь, та девушка отыщется. Если нет, я попробую найти ее другими способами. Всего хорошего.

Он развернулся и пошел в сторону своего Лазаревского переулка, оставив Архипова в полном замешательстве. Тот не мог понять причины столь резкого превращения Ивана Федоровича — его поведение теперь было совершенно не похоже на прежнее.

«Может быть, он сам понял, что я не собираюсь приближать его к себе? — подумал Захар Борисович. — Может, он обиделся? Как бы не стал мне теперь мстить».

6

Марьина роща

— Возьми револьвер, что ли? — сказал Скопин Мирону, наливая себе рюмку водки.

— И что я с ним буду делать? — брезгливо сморщился денщик. — Лучше ты возьми. Нельзя так и ходить без оружия-то! Зашибут.

Скопин сел на стул и положил ногу на ногу.

— Ну хоть что-нибудь возьми.

— А вот бебут возьму. Самое то, если в тесноте, — сказал Мирон, снимая с ковра длинный чуть изогнутый кинжал, которые казаки со времен начала Кавказской войны делали в виде укороченных шашек, в ответ на «камы» — прямые кинжалы горцев.

— Хорошо, — кивнул Скопин и выпил. — Только ты это… На всякий случай. Я вообще-то разговаривать иду, а не резать руки и ноги.

— Ничего, — ответил Мирон, пристегивая бебут к поясу. — Так оно солидней и для разговоров пользительней. Ну как?

— Хорош! — одобрительно кивнул Скопин.

Мирон и вправду выглядел так, как надо. Специально для похода в Марьину Рощу он вытащил из сундука свой казачий мундир и папаху. И теперь выглядел так, что хоть сейчас — в Его Императорского Величества конвой. Вот только рыжая с обильной сединой борода выдавала в нем уральские корни. А не зря яицких казаков после Пугачевского восстания переименовали в уральских — чтобы даже имени яицкого, вольного, не осталось на белом свете. Куда уж уральцам в конвой? Там пусть ходят лазоревые, атаманские казаки с Дона!

— Пошли, что ли? — спросил Скопин, поднимаясь и застегивая свою черную судейскую шинель.

— Пошли.

Под мелким моросящим дождиком они на своих двоих добрались до начала Шереметьевской, прошли через уже не работающую заставу вала и свернули направо — в Четвертый проезд.

— Вон там, — указал Скопин на серый от дождей и непогоды забор с висящей на одной петле калиткой.

Из калитки выбежала дворняга — черная, но с коричневыми подпалинами и остановилась, молча глядя на пришельцев.

— У, злая небось, — сказал Мирон. — Гляди, не брешет. Значит, сзади зайдет и укусит.

— Так прикрой меня, — предложил Скопин и пошел прямо на собаку. Та отбежала в сторону и подождала, пока люди пройдут.

— Ну что? — спросил Иван Федорович.

— Идет за нами.

Скопин прошел грязный, заваленный тряпками, осколками стекла, сломанными скамейками и табуретками двор без единой клумбы или грядки, поднялся по трем ступенькам хлипкого крыльца и постучал в дверь.

— Хорошо, не стемнело еще, — сказал сзади Мирон. — Я бы в темноте сюда не совался.

— Да ладно! — откликнулся Скопин и постучал еще раз. — Тут тоже люди живут.

— Люди-то они люди, — согласился Мирон, не выпуская собаку из поля зрения. — Да только похожи на вот этого барбоса — вроде как смирные и тихие, не тявкнут, не гавкнут, а только ты отвернешься — кинутся прямо в горло! Потому как чужой тут — это твоя законная добыча.

— А везде так, — сказал Скопин и снова постучал — теперь в полную силу. — В каждом околотке по вечерам стоят молодые. Чуть чужой идет — по морде.

— По морде — это ничего, — ответил Мирон. — Это традиция. У нас тоже вроде как все христиане, да все свои. А если что — так парни одной станицы идут бить парней другой станицы. Но это ж — для молодых, для удали. А когда ты постарше — тут другое дело. А тут, Иван Федорыч, не то.

— Да что там, умерли все, что ли? — с досадой сказал Скопин.

Вдруг окошко справа открылось внутрь, словно провалилось, и женский хриплый голос спросил:

— Ты чего колотишь? По башке захотел? Иди отсюда! Сейчас мужика своего позову.

— Это Кольку-то Надеждина? — спросил Скопин. — Так нет его дома. Весточку я от него принес.

— Весточку? — спросил женский голос. — А чего с ним?

— Впусти — узнаешь.

— А что за шинелька-то на тебе? Не разберу. Ты из полиции, что ли?

— Нет, — ответил Скопин. — С железной дороги я.

— А. Путеец. Ну, если так, то пущу. Это другое дело.

Скопин подмигнул Мирону, и в этот момент собака стремительно атаковала казака. Но тот ловко двинул ей сапогом в челюсть с такой силой, что псина все так же молча отлетела на груду гнилой соломы, увенчанную перевернутым дырявым тазом.

Послышался скрип, и перед Скопиным в темном дверном провале возникла грузная женщина, одетая в старое клетчатое пальто. Седые волосы выбивались из-под криво повязанного темно-красного платка с большими зелеными розами. Глаза женщины слезились, пахло от нее перегаром и мочой. Вероятно, зрение у нее было совсем плохим, потому что пуговиц с судейскими орлами на шинели Скопина она так и не увидела.

— Иди внутрь, — прохрипела она. — А собаку не боись, не укусит.