Резня на Сухаревском рынке

— А не похож… И зачем тебе все это? — спросил Скопин, как бы все еще удивляясь, не чувствуя страшной опасности, переминавшейся с ноги на ногу перед ним с окровавленным ножом в руке.

Иван окончательно сполз на землю, примяв чахлый кустик, росший из-под забора.

— Затем, что ты брата моего на каторгу отослал. А с ним знаешь что будет?

— Знаю, — кивнул Скопин. — Там его взрослые каторжане по кругу пустят. Как девчонку.

Бритый зарычал и замахнулся.

— Здорово, Петр! — вдруг крикнул Скопин куда-то за спину своему мучителю.

Бритый рефлекторно спрятал нож за пазуху и сделал шаг в сторону. Быстро повернулся — посмотреть, кто подходит. Никого. Скопин обманул.

— Так ведь он заслужил, — сказал Иван как ни в чем не бывало. — Он же малолетку снасильничал. Хорошую девочку, из хорошей семьи. Да еще изуродовал.

— Она сама! — крикнул бритый. — А потом и оговорила.

— Ну да, — усмехнулся Скопин, прижимая руку к кровоточащему порезу на шинели, — и сама себе лицо порезала? Так что глаз у нее вытек.

Бритый замер. Про порезанное лицо и вытекший глаз он услышал впервые. Со слов Андрюшкиного кореша, Сёмки Рубчика, он знал, что какая-то малолетка обвинила брата в насилии — но мало ли таких случаев было, когда девка хотела отомстить парню за измену и возводила на него поклеп?

— Не мог Андрюшка этого сделать!

— Он это сделал, — ответил Скопин. — Дочка прачкина все видела. Она там в сарае дровяном пряталась от мужа. Каждое слово, им сказанное, под присягой подтвердила. Тряслась вся от ужаса на суде, пока рассказывала.

— Врала! — крикнул бритый, чувствуя, как внутри становится пусто, словно в мешке, из которого вытряхнули картошку.

— Не врала, нет, — ответил Скопин, укладываясь на землю. — Дворник видел, как твой брат выбегал с того двора. Да и при обыске бритву у него нашли. Тут он и сознался сам. Со злости, говорит. Себя не помнил.

Бритый опустился на корточки рядом с головой Скопина. Тот подсунул под ухо свою фуражку, будто собрался лечь спать.

— Все равно не верю, — упрямо сказал бритый.

— Да, понимаю, — согласился Скопин. — Брат все-таки. Как тут поверить? И я бы не поверил. Но почему, а? Ты мне можешь сказать? Ведь я сам его быстро поймал. Но не разобрался толком: отчего это он? Зачем? Чего он вдруг на девчонку-то набросился, да еще и по лицу полоснул?.. Как ей теперь жить-то?

— В монашки пойдет, — сердито ответил бритый.

— Ну, ты же человек, — обиженно сказал Скопин. — Ты же за брата пошел убивать, значит, чувства имеешь. А как бы твою сестру малую снасильничали да лицо ей располосовали?

— Нет у меня сестры, — огрызнулся бритый. — Брат вот был.

— Да… — морщась, сказал Скопин. — Был, и все. Нет больше, считай. Ну что, резать-то меня будешь? Я уж тут поудобней устроился, чтобы сильно не падать.

Бритый был растерян. Злость еще не прошла, нет, но почему-то теперь она была обращена не столько на пьяного следователя, лежащего рядом на сырой земле, сколько на брата. Ведь вырастил. Научил. В люди хотел вывести. Что же за дурь такая на него нашла вдруг?

И слезы потекли по щекам бритого — от обиды, от несправедливости.

Скопин лежал, закрыв глаза. Прорезанный бок болел. Перед глазами летали серые мухи… Дым, песок… Самарканд накрыло облаком пыли, поднятой конницей. Облаком пыли и порохового дыма… Иван очнулся и приоткрыл глаза. Он видел свое тело, перемотанное чистой тканью, далее было все в желто-сером тумане. Тени в белых рубахах, с темными пятнами. Одни лежали вокруг и кричали, другие бродили, согнувшись, кто-то опирался на кривую палку, вырванную из плетня.

Доктор Ригер в окровавленном переднике, похожий больше на мясника, чем на хирурга, сидел на корточках, протирая глаза, засыпанные пылью.

Вдруг в воздухе засвистело, Скопин, хорошо знавший этот звук летевшего ядра, попытался вжаться в стену. Смертельный куст взрыва мгновенно вырос где-то у входа во двор, прямо на телах лежащих там людей. Во все стороны полетели мелкие куски сухой земли, камни и ошметки человеческих тел.

— Откуда бьют? — спросил Скопин.

— Что? — Ригер приставил к уху ладонь — он не расслышал вопроса.

Иван указал пальцем на воронки.

— А, проклятые бухарцы затащили пушку на вон ту крышу. — Ригер указал рукой куда-то вдаль. — Но это еще ничего. Они еще залезли на минареты и стреляют оттуда из ружей. Нам повезло, что стрелки из них никудышные. Так что вы тут сидите и никуда не вылезайте. Можете попасть под пулю.

Земля продолжала гудеть от топота конных тысяч, круживших вокруг полуразрушенной глинобитной стены дворца.

«Боже, — подумал Иван. — Только бы не прорвались! Только бы не плен — снова. Только не это».

Он закрыл глаза и вспомнил, как Мирон, взвалив на спину, тащил его сквозь ночь. Верный, хороший Мирон. Все-таки вынес на своей спине…

— Спасибо, Мирон, — прошептал Скопин. — Дай тебе бог. А я награжу.

— Ништо, Иван Федорыч! — с натугой отвечал денщик. — Я уже привыкший вас таскать-то. Да и недалеко тут. Сейчас — домой. А там спать.

— А что, этот… который там был?.. Брат Нежданова?

— Бритый тот?

— Ага.

— Спугнул я его. Ушел он, Иван Федорович.

— Он меня немного порезал. Да ерунда. Главное, что не убил.

— Сейчас придем, посмотрим. А то и за врачом сбегать могу.

— Не надо, пусть он спит. Время позднее. Мы сами как-нибудь.

— Все, пришли, — сказал денщик, прислоняя Скопина к дверному косяку.

Иван стоял, тяжело привалясь, смотрел на небо.

— Вот черт! — произнес, наконец, Скопин. — Устал я, Мирон. А спать не хочется больше. Старался-старался, пил-пил… Все напрасно. Сатану, брат, не обманешь, от него не вырвешься. Он коли за кого взялся, ни в жизнь не отпустит. Так-то. Ну, тащи мое тело на кровать, посмотрим, чем все это закончится.

2

Бедная Маша

Маша боялась оставаться одна в этом старом двухэтажном доме, упрятанном в самое чрево Самотёки. И хотя недалеко шумел и сверкал фейерверками знаменитый парк Эрмитаж Лентовского, дом Михайлы Фомича Трегубова, казалось, вместе с древним садом и колодцем, с высоким забором и тяжелыми железными воротами был перенесен из другого места — скучного и тревожного. Из места, где все говорили вполголоса, а вещи жили своей собственной медленной жизнью, в которой люди были не хозяевами, а слугами. После того как старая Полина умерла, Маша одна осталась ухаживать за дядиной коллекцией. Вернее, за той только частью, которую Михайла Фомич выставлял в трех нижних комнатах, где изредка принимал гостей.

С раннего утра Маша аккуратно смахивала с бронзовых статуэток пыль метёлкой из страусиных перьев, открывала дверцы стеклянных горок и протирала фланелевым лоскутком китайские фарфоровые чашки, осторожно перелистывала страницы старинных книг, проверяя, не появились ли на них серые пятнышки плесени. Помыв полы и приготовив скромный обед, Маша садилась на табурет у окна, забранного прочной стальной решеткой, отодвигала плотную гардину и смотрела на улицу. Теперь, осенью, когда деревья сбросили листву, можно было увидеть забор, а поверх него — крыши соседних домов. Дальше — небо и маковку церкви.

Туда, «в город», Михайла Фомич отпускал девушку только по воскресеньям, в церковь, да раз в три дня по ближним лавкам на Селезнёвке — купить продукты. Да и то не дольше, чем на час. Если Маша опаздывала, дядя страшно сердился, кричал, потом краснел и начинал хрипло кашлять. Отдышавшись, он грозил отправить Машу послушницей в монастырь. А Маша боялась состариться в монастыре, так и не увидев белого света. Она была девушка простая и романтичная. Мечтала, что дядя когда-нибудь умрёт и оставит ей дом, состояние и коллекцию. Ведь своих детей у него не было. И вот тогда — конец власти вещей над Машей! Она станет хозяйкой всех этих дорогих безделушек. И теперь уж они послужат ей! Ни одной китайской чашечки, ни одной редкой пуговицы не оставит Маша в этом доме. Всё будет снесено в лавки торговцев стариной! Все вернётся к ней золотом и ассигнациями. А потом и они превратятся в новые яркие обои, новую мебель, как в журналах, и, конечно, в вереницы самых модных, самых роскошных платьев — прямиком из Вены и Парижа! И тогда — балы, поклонники, поездка на воды! Столица!

Наверху скрипнули половицы. Дядя одевался к выходу. Значит, она действительно должна снова остаться одна в этом доме… Обычно Михайла Фомич все дни сидел как сыч в своей спальне, читая. Или запирался в хранилище, как он называл небольшую комнату с заложенными кирпичом окнами, где содержались самые ценные его сокровища. Дверь в хранилище всегда была заперта, а ключ Трегубов носил на длинном шнурке, надетом на шею. Вместо креста. Только к вечеру Михайла Фомич спускался в маленькую темную столовую, чтобы поесть. Чай он также пил в своей спальне, грея чайник на старой спиртовке. Ни баранок, ни печенья к чаю он не любил. И сахара в доме никогда не водилось. Раз в неделю, по субботам — и непременно вечером — Михайла Фомич брал кожаный саквояж, мешочек с монетами и шел по знакомым лавкам с обходом — не появилось ли чего-нибудь новенького, какой-нибудь занятной вещицы.

Две недели назад принес он в кармане изящную плоскую шкатулку, которую долго рассматривал у окна. Маша как раз мыла пол в соседней комнате, там, где стояла мраморная статуя Данаи, и слышала, как дядя по привычке говорит сам с собой:

— Вот ведь подлец Ионыч, а? Пятнадцать целковых! Надо же! Медичи! Нашел простофилю, да? Трешница! Дрянь, подделка!

Увидев в двери Машу, он позвал ее.

— Иди сюда. Вот тебе. Пудру туда положишь или колечки.

— У меня нет пудры, дядя, — пожала плечами Маша.

— А? Нет? Ну когда-нибудь будет же. Забери! Не хочу видеть. И трешницу зря отдал проклятому.

Маша вытерла о рабочее платье мокрые руки и приняла из рук дяди шкатулочку.

— Красивая.

Дядя скривился.

— Такие в Риме на каждом шагу продаются для простофиль. Обмануть меня захотел, подлец! Думал Трегубова облапошить!

Маша отнесла шкатулку к себе наверх, в крохотную комнатку рядом со спальней дяди. В ней всего-то и было из мебели — кровать с пружинной сеткой и старое высокое трюмо, куда она и поставила приобретение. Положить в шкатулку ей было совершенно нечего — если только колечко, подаренное матерью-покойницей. Но она никогда не снимала это колечко — даже на ночь — в память о матушке.

На лестнице послышались шаги Михайлы Фомича. Он спустился, тепло одетый, с тростью и уже в шляпе.

— Вы надолго, дядя? — спросила Маша.

— Как бог даст, — ответил старик. — Приберись у меня наверху. И проветри, только немного, чтобы комната не застыла.

Он открыл дверь и на пороге остановился, указывая на замки.

— Помнишь?

Маша кивнула.

— Все закрыть и никого не пускать.

Трегубов сухо кивнул и вышел. Он брал извозчика до Сухаревки только в крайних случаях, когда надо было ехать далеко или с ценным грузом. Во всех остальных случаях Михайла Фомич передвигался пешком, отмахивая иногда по московским улицам до пяти верст.

Маша подождала немного, потом поднялась на второй этаж, застелила постель старика и открыла окно. Потом пошла в свою комнату и прилегла на кровать со старым, еще февральским номером журнала «Модный базар», который за три копейки купила у старьевщика в прошлый четверг.

Часы в кабинете дяди пробили пять. Маша начала тихонько дремать, как вдруг внизу позвонили в дверь. Она вздрогнула всем телом и села на кровати. Показалось? Но тут звонок задребезжал снова.

Возможно, это кто-то из соседей по улице? Или бродячий разносчик? А то и наводчик — ходит такой по домам, звонит в двери, выискивает, где хозяева в отъезде. Надо проверить. А если наводчик — то и спугнуть.

Маша спустилась вниз по лестнице, подошла к двери и строго спросила:

— Кто там?

— Это Маша? — раздался из-за двери мужской голос.

Маша опешила. Что такое? Кто мог ее звать? Голос был незнаком.

— Что надо? — спросила она уже не так строго.

— С Михайла Фомичем беда! Попал под экипаж! Сильно расшибся!

Маша оцепенела. Она не могла понять, что ей говорят с той стороны двери.

— Открывайте скорее, надо его перенести! Мы его в пролетке привезли.

Человек с той стороны двери говорил с такой тревогой и напором, что Маша уже взялась за засов, но в последний момент остановилась. А вдруг это воры? Вдруг она сейчас откроет дверь, а они ее и схватят, свяжут, а дом обчистят?

— Скорее! Скорее! — заговорил мужской голос с той стороны двери. — Он кровью истекает!

А вдруг это правда? Вдруг дядя действительно попал под колеса экипажа и сейчас, переломанный, ждет, когда Маша откроет дверь. А она не открывает. Что же делать?

Внезапно она почувствовала, что кто-то стоит за ее спиной. Боже! Она забыла закрыть окно в спальне! Маша хотела обернуться, но крепкая мужская рука закрыла ей рот, а перед глазами качнулось острие ножа.

— Тихо, тихо, — сказал стоявший сзади, крепко прижимаясь к ней всем телом, — Вот так. Давай, открывай. И без шуточек, а то глазки я тебе выковырну. Поняла?

Ужас волной прошел по всему Машиному телу. Острие ножа приблизилось к правому глазу. Тогда она покорно подняла ставшую ватной руку, открыла замок и отперла засов. Дверь моментально отворилась, и внутрь шагнул коренастый налысо бритый мужик с цепкими темными глазами.

— Здорово, — сказал он, прикрывая за собой дверь. — Пошли наверх.

Стоявший сзади развернул девушку и подтолкнул ее в сторону лестницы, не отрывая своей руки от ее рта. Только на лестнице он убрал руку и приказал не кричать, а то зарежет. Маша кивнула и провела грабителей на второй этаж. Похоже, они имели точное представление о том, что все самое ценное Трегубов держал именно тут, а не в комнатах первого этажа. Это надо запомнить и рассказать дяде, когда он вернется. И еще — надо как можно подробнее запомнить лица и повадки этой парочки, чтобы потом передать их полиции. От этой мысли Маша даже немного успокоилась — она зацепилась за мысль о необходимости помочь дяде и полицейским, как падающий человек за ветку. На втором этаже Маша почти собралась и развернулась к грабителям.

— Вот тут моя комната, — сказала она, стараясь хорошо рассмотреть их лица. — Хотите, я тут посижу, чтобы вам не мешать?

Бритый ухмыльнулся.

— А что? Мысль! Рубчик! Поди с ней, посиди, а я пока слам приберу.

Сашка Рубчик толкнул Машу в комнату и закрыл за собой дверь. Сначала она просто стояла посреди комнаты, не понимая, что ей теперь делать. Сёмка присел на стул возле трюмо, положил нож в карман и теперь откровенно разглядывал девушку. У него было длинное некрасивое лицо и немного оттопыренная нижняя губа. Грязная соломенная челка закрывала правый глаз.

Маша судорожно пожала плечами и села на кровать — больше было некуда.

Рубчик скосил глаза на трюмо, посмотрелся в зеркало, пригладил челку, а потом взял в руки шкатулку.

— Не твое — не трожь! — сердито сказала девушка. Ей было страшно, но и маленькой красивой шкатулки было жаль. Может, если прикрикнуть на этого наглого парня, он присмиреет? Может, он только с виду такой… опасный?

— Ха! — сказал Рубчик, разглядывая шкатулку. — Было ваше, стало — наше. Я чё, сюда тебя стеречь пришел. А?

Маша прикусила губу. Прикрикнуть на грабителя оказалось не такой хорошей идеей.