Снежный ком

Папе было явно досадно, что все так получилось, но ответил он спокойно:

— Видишь ли, сын… Получилась неувязка… Ты мне написал, что твой Васька остался в клетке. А я приехал и вижу: клетка пустая. Кроме разорванного кулька из-под крупы, ничего в ней нет. Открыл я дверцу, тронул кулек, а Васька как выпрыгнет из него и шасть под мойку, только его и видели. Крупу он съел, а в кульке спал.

Я почувствовал, что пол закачался у меня под ногами, слезы сами навернулись на глаза.

— Сколько лет уже вам обоим твержу, — словно бы издалека услышал я голос мамы, — когда же вы прибьете планку под мойкой в кухне? То мусор туда забивается, то чайные ложки. А теперь еще и ваш Васька забежал?..

— Подохнет там, завоняется, — вставила свое слово бабушка.

— Бабушка, что ты говоришь? — в страхе остановил я ее. — Папа, а ты пробовал звать Ваську?

— Звал… И морковку и яблоки возле мойки раскладывал. Не выходит, и все…

Я с трудом сдерживался, чтобы не разреветься во весь голос.

— Ну что ты намерен делать дальше? Стену ломать? — тем же тоном спросила мама. — Удивляюсь, как только ты сюда бульдозер не втащил! А в общем, и сам его великолепно заменяешь!..

Папа не ответил. Глянув на груду песка за «Белым домиком», он вдруг хлопнул себя по лбу.

— Так вот же он, Васька!..

Я с недоумением тоже заглянул за «Белый домик» и увидел, что там, где кто-то нагреб в углу не меньше ведра песку, торчала какая-то белая дырчатая тряпка. Больше ничего…

— Ну что ж ты, не видишь, что ли? — спросил папа. — Построил себе Васька дом в засыпке между панелями и дверь за собой закрыл… А ну-ка тащи эту тряпку!..

Но едва я потащил из норки это нечто белое, сразу понял, что в руке у меня вовсе не «тряпка», а мамина любимая кофточка, которую она называла непонятным словом «гипюр».

«Хоть бы не заметила!» — подумал я, невольно приостанавливая спасательные работы. Сначала этот самый «гипюр» шел из норки довольно легко, но потом будто бы застрял или за что-то зацепился. Тут, конечно, понял и папа, что это за «тряпка» у меня в руках. Мы с ним только переглянулись. Замешкавшись на секунду, я выпустил из пальцев кофточку, и она мгновенно чуть ли не вся исчезла в норке.

— Тут он, Васька! — закричал я радостно, совсем уже не думая, что за «гипюр» нам с папой попадет гораздо больше, чем за погром в кухне.

Стараясь не выпустить из пальцев ускользающую кофточку, я сантиметр за сантиметром стал подтаскивать ее к себе и, наконец, вытащил на поверхность вцепившегося зубами в мамин «гипюр» разозлившегося не на шутку нашего общего любимца хомячка Ваську.

— Господи помилуй! — сказала бабушка.

Васька крепко держал кофточку своими большущими желтоватыми резцами и с негодованием хватал воздух перед мордочкой короткими лапками, как будто дирижировал. Так и перенес я его через «Белый домик» по воздуху, потому что знал: Васька умрет от жадности, а из зубов так удачно найденную «дверь» не выпустит. Только я его взял в руки, он тут же пребольно тяпнул меня за палец.

— Ой! — невольно вскрикнул я.

— Что такое? — спросил папа.

— Васька кусается.

— Погоди, брат, это еще не самое страшное, — сказал вполголоса папа.

И тут мама увидела свой «гипюр».

— Петя! — почти в отчаянии крикнула она. — Это же моя лучшая кофточка! Мне же теперь совсем не в чем будет выйти!..

— Свят! Свят! Свят! — сказала бабушка.

— Все!.. Сгорели!.. — Низко наклонившись, папа принялся двумя руками забрасывать песком Васькину нору. Конечно, ему очень не хотелось ссориться с мамой, но так уж получалось в нашей семье: не кончалась еще одна ссора, как тут же начиналась другая…

Я все-таки успел спасти Ваську от разгневанной мамы, но свой «гипюр» она просто выхватила у меня из рук.

— Какой ужас! — сказала мама, рассматривая замызганную, изорванную в клочья кофточку.

— Просто кошмар, — поддержала ее бабушка.

Мама открыла наш встроенный в коридоре платяной шкаф и стала в нем рыться.

— А где шифонная кофточка? — спросила она. — Где газовая косынка? Где новый американский батник? Почему твой костюм кое-как на крючках болтается? Значит, ваши хомяки и здесь побывали?

(Да, знала бы мама, какие «хомяки» здесь побывали!..)

— Ей-богу, ничего не понимаю, что здесь произошло! — папа даже руками развел.

— Давно пора понимать. Скоро уж четырнадцать годов, как вместе живете, — вмешалась бабушка.

— А ты понимаешь, что я так больше не могу! — сказала мама. — Пишешь о деревянных теремах, что строили при царе Горохе, а живого человека перед собой не видишь!

Насчет «живого человека» — видит его папа или не видит, я ничего бы не мог сказать, но вот папины деревянные терема, все в кружевах, мне всегда очень нравились. Наверное, потому, что у папиного папы, моего дедушки, в деревне такой же бревенчатый дом с резными наличниками, как у папы на картинках… И на стене перед столом, и на столе… И на фотографиях, которыми он залепил всю стену. Над этими чертежами и фотографиями мама как-то прикнопила шутливую надпись: «Как без единого гвоздя построить дом». Папе понравилось, и он эту надпись оставил. Выше надписи, под самым потолком, он повесил табель-календарь. И хоть сейчас был уже конец августа, на календаре с красивой фотографией зимнего леса вот уже полгода томился снежный февраль.

Не очень-то подходили для папиного кабинета и обои: по всем стенам красовались в шахматном порядке букеты цветов. Об этих букетах я еще расскажу немного позже.

Сказав папе, что он «живого человека перед собой не замечает», мама вскочила на кресло, потом — на папин письменный стол и стала отшпиливать укрепленные булавками на стене чертежи, фотографии и рисунки.

Под чертежами обнаружились еще три таких же календаря, расположенных над столом по вертикали — все с одинаковой красивой фотографией заснеженного зимнего леса, обозначающей месяц февраль.

— Сколько же мне все это терпеть! — мама один за другим сбросила на пол календари, и тут обнаружилось, что букеты под ними «растут» корнями вверх.

— Ну, Милочка, ну ты же помнишь, — виновато начал папа. — В тот день, когда мы закончили ремонт, такие обои не нашли… А когда нашли — эти уже выцвели… Да!.. Мы же хотели сюда наклеить репродукции!.. Айвазовского!.. Девятый вал!..

— Вместо четырех одинаковых календарей, — в крайнем возмущении сказала мама, — четыре вала и все — «девятые»?.. Или, может быть, коленчатые?.. От твоих самосвалов?.. Другим великолепные квартиры строишь, а своя — только лишь бы переночевать?.. Нет, это просто уму непостижимо!..

— Академик, без гвоздя в голове! — вставила в разговор свое слово бабушка.

Мама спрыгнула на кресло, а потом на пол. Папа бережно ее поддержал, но мама настолько рассердилась, что с негодованием оттолкнула его руку, швырнув на пол свой изодранный Васькой «гипюр».

— Петр! — строго сказала она. — Я еду к маме! А вы позвоните мне, когда все поставите на место и повернете эти букеты так, как им полагается расти!..

Папа вздохнул, подошел к вешалке и надел свою телогрейку.

— Ну тогда я тебя хоть до метро провожу.

— В телогрейке? — мама очень строго посмотрела на него. — В чем на свой стройучасток, в том и жену провожать?..

— В самом деле… — смущенно оглядев себя, согласился папа и попробовал пошутить: — Это я по привычке. Рабочим пример показываю: тому, кто в телогрейке, водку не продают…

— Вот и показывай, а меня уволь от этого впечатляющего зрелища! Едем, мама! — сказала она бабушке.

— Ма… А карманы? — испуганно крикнул я.

— Не до карманов…

— Но мне так хотелось показать джинсы Павлику!..

— Ну хорошо, — согласилась мама. — Желание твое понятно… К сожалению (она взглянула на папу), не все стремятся выглядеть если не элегантно, то хотя бы современно…

Мама достала из чемодана джинсы с недошитыми карманами и протянула их мне.

— Здесь немного осталось, — сказала она, — сам дошьешь.

— Что это вы? — с непонимающим видом спросил папа. — К новым джинсам старые карманы прилаживаете?

Я подумал, что мама даже отвечать не станет, настолько неудачный вопрос он задал.

— Джинсы новые, но всего лишь фирмы «Милтонс», — сказала она. — Вот видишь, на кармане мартышка. А эти карманы, хоть и старые, но зато знаменитой американской фирмы «Ли»! Понятно?..

— Вот теперь понятно, — охотно согласился папа. Но я-то точно видел: ничего ему в наших с мамой делах непонятно…

Как раз в это время брякнул звонок у нашей входной двери.

— Это наверняка Павлик! — крикнул я и бросился открывать.

Но вместо Павлика к нам вбежала соседская Наташка — первоклашка, что живет этажом выше — такая дылда в красных рейтузах, в белой шапочке и белом пальто.

— Здравствуйте, Людмила Ивановна! Здравствуй, Слава! Вы уже приехали?.. Дядя Петя, а у нас часы остановились. Скажите, пожалуйста, который час?..

Я точно видел, что Наташку не очень-то интересует время, ей просто было любопытно, какие мы приехали и что привезли. Незаметно я сложил джинсы и убрал их за спину, зная, что у Наташки такие глазищи: и сквозь карманы «Ли» мартышку «Милтонс» увидит.

Папа не сразу ей ответил. Втихомолку поглядывая на зажатую в руке счетную линейку, он шептал: «Корень квадратный… Э-э… Ты спрашиваешь время?.. Без двадцати шесть…»

— Спасибо!.. — пискнула Наташка. — Ой! Ой! У меня там молоко на плите!.. И, растопырив пальцы около головы, как будто всем было очень интересно на нее смотреть, Наташка выскочила за дверь.

— Наведите порядок и позвоните мне, — строго сказала мама.

— А? — переспросил папа, непонимающе глядя на маму. Губы его шевелились: наверное, он все еще считал свои то ли круглые, то ли квадратные корни.

— Нет, это просто невозможно! Я больше не могу! Не могу!.. — сказала мама и, повернувшись к бабушке, коротко бросила: — Едем!

— Едем, деточка, едем, милая, — запричитала бабушка. — Ирод лупоглазый, мужик неотесанный! Никакого внимания молодой жене!..

— Ма, проводить тебя? — спросил я, но она не согласилась.

— Оставайся дома и помогай папе.

Закрывая за ними дверь, я слышал, как бабушка стала ее подговаривать:

— Наверняка у него есть женщина! Год в засаде просижу, а злодея услежу!..

Это мой-то папа — «злодей»?.. Бабушка у нас иной раз такое скажет, что, как говорит папа, и на голову не наденешь…

Дверь за мамой и бабушкой захлопнулась, и мы остались втроем: я, папа и Васька, который во время всей этой передряги совсем неплохо себя чувствовал, сидя за отворотом куртки.

Я думал, что папа от огорчения и работать не сможет, а он потер руки и сказал:

— Фу!.. Наконец-то тихо!.. Так какие там должны быть нагрузки и сечения?..

Но не успел он сесть за письменный стол, как опять раздался звонок.

— А вот теперь-то наверняка Павлик! — сказал я и пошел открывать дверь.

Но вместо Павлика опять вбежала Наташка… с букетиком полевых цветов.

— Дядь Петя, это вам! — радостно сообщила Наташка, как будто мы только о ее цветах и мечтали.

В одну минуту Наташка нашла стакан, налила в него воды и поставила букетик прямо папе на стол.

— У вас нет программы по телику? — тут же спросила Наташка. — Ой, какой симпатичный хомячок!..

— Слава, поищи, пожалуйста, программу, — вовсе не прыгая от восторга, сказал папа.

Я прикрыл свои джинсы газетой и пошел в другую комнату, где у нас стоит телевизор, а когда вернулся, Наташки уже и след простыл, и папа наконец-то сел за свой стол.

Всегда она так! Совсем непонятная девчонка!.. Ну и ладно, ушла и ушла — меньше трескотни и шума…

Я посадил Ваську в ящик из-под посылки, он тут же принялся умываться и приводить свою шерстку в порядок. Ну до чего же потешно он это делал! Потрет, потрет лапками мордочку, а потом еще и бока и грудку огладит. Я, пока были каникулы, даже забыл, какой у меня Васька. А оказывается, красивее и милее во всей Москве зверька не найти!..

Нос у него розовый, с двумя дырочками, уши тоже розовые, а когда поднимет мордочку, видны длинные, идущие сверху вниз желтоватые резцы, потому что Васька — грызун. Глазки как бусинки, круглые, блестящие, и усики дрожат… Самое смешное у Васьки — защечные мешки. Он в них столько может всяких запасов натолкать: кусочков моркови, семечек, орехов, сухарей, хлеба, что просто диву даешься, как туда все это помещается… Набьет свои торбы, убежит куда-нибудь в укромный уголок и начинает разгружать свое богатство: станет на три лапки, а четвертой, задней, надавливает на свои рюкзаки от щеки к носу… А уж жадный, спасу нет! У всех на виду никогда ничего не съест. Обязательно заберется куда-нибудь подальше, сядет «спиной ко всему миру» и сидит, сухариком или орешком похрустывает, жмурится от удовольствия, наслаждается жизнью.

Порывшись в карманах, я дал Ваське припасенный для него орех фундук, очищенный от скорлупы. Он поднялся на задние лапки, взял орех передними, отвернулся от меня и стал быстро-быстро его грызть, смешно двигая щеками и усиками. Все кости у него на голове так и заходили ходуном под тонкой рыженькой шкуркой. Пока я разглядывал своего Ваську, папа что-то там считал у себя в кабинете, бормотал какие-то числа, крутил ручку арифмометра, а потом и меня к себе позвал.

— Ты понимаешь, — радостно сообщил он, — сегодня у меня замечательный день! То, что полгода искал, вдруг само пришло! Вот посмотри!.. Вот это — бетонный блок… Это — его гнездо… Вот этот выступ должен опуститься в гнездо. Понимаешь? А при монтаже, чтоб все на место сразу стало, арматуру удерживает вот эта защелка!..

— Ух, как здорово! — на всякий случай сказал я, хотя не очень-то понял, где там на чертеже в перепутанных линиях «бетонный блок», а где «защелка».

— Ну ладно. Ты посмотри в холодильнике, может, что-нибудь найдешь, а я тут еще немного посчитаю…

— А мойка? — спросил я. — Все равно ведь придется ка место ее ставить…

— Ах, да, мойка… — Папа как-то сразу загрустил. — И кто их только выдумал, эти мойки! Жили ведь люди, носили воду с реки деревянными бадьями, мылись в бочках или ушатах, парились в печках, — и ничего у них не ломалось, не портилось!.. Понаизобретали на свою голову!.. Ну ладно… Видно, деваться нам с тобой некуда. Пусть твой Васька ужинает, а мы будем ликвидировать этот разгром.

Папа и кряхтел, и морщился, все поглядывая на свой письменный стол, а мне очень понравилось его предложение: он так редко проводил время со мной…

Но только мы начали ставить на место «Белый домик», мойку, соединять и замазывать цементом черные кривые трубы, как услышали оба, что кто-то к нам вошел: это Наташка, когда прибегала с букетиком, наверняка не закрыла как следует дверь.

Мы с папой вышли в коридор и увидели, что дядя Коля с перепуганным видом поднимает с полу календари и быстренько вешает их на свои места, в ряд по вертикали, закрывая перевернутые вверх тормашками букеты цветов.