Помоги проекту - поделись книгой:
Дан придвинул губы к самому уху друга и щекотно выдохнул:
— Ты хоть драться умеешь?
«Тоже умник — об этом раньше надо было спрашивать», — подумал Тиль.
Он затруднился ответить. Драться ему никогда в жизни не приходилось. В детстве и ранней юности его попросту не задевали, уважая крупное медвежеватое сложение, а последующее его бытие протекало в кругу людей интеллигентных, где махать кулаками было как-то не принято. Там использовались совсем другие методы… Поэтому он буркнул:
— Ладно, справимся.
Снаружи донеслись шорохи. Лунный свет зачеркнули резкие тени. Двое бережно внесли небольшой ящик. Вели они себя не слишком скрытно, но все-таки озирались по сторонам. Почти сразу же из глубины коридора вынырнул еще один человек. Снова замерцал потайной фонарь, дверь закрыли и заперли.
И тогда поэт Дан решил, что пришел его час. Он гаркнул: «Стоять! К стене! Руки за голову!» и бросился вперед, отрезая злоумышленникам путь к отступлению. Тиль, плохо понимая суть происходящего, сгреб за ворот ближайшего незнакомца, ткнул его носом в стенку и принялся за следующего. Фонарь откатился и погас. Минуты три в темноте раздавалось яростное сопение, придушенные крики, ругательства, и вдруг, перекрыв все звуки, прокатился гром выстрела. Огневая поддержка произвела большое впечатление на неизвестных: они выстроились у стены, послушно опираясь на нее поднятыми руками. Как выяснилось, Дан стрелял вверх, никто не пострадал.
— А что с ними теперь делать? — растерянно спросил художник, утирая рукавом разбитый нос.
Но гроза преступного мира — поэт Дан — ответить не успел. Вспыхнул свет и набежали люди, панически вопрошая: кто стрелял, в кого и зачем.
Толстенький, кругленький директор пансионата в голубой пижаме прижимал ручки к сердцу и кудахтал, как курица. Дан размахивал пистолетом, требовал вызвать охрану порядка и вообще чувствовал себя героем. Женщины из персонала громко восхищались смелостью знаменитого поэта. Только Тиль стоял в сторонке, он недоуменно следил за бурным развитием событий и вытирал нос. И еще один человек не разделял всеобщего подъема — в конце коридора стоял, заложив руки в карманы халата, зеленоглазый медиколог. Он был спокоен.
Явились представители службы охраны порядка. Злоумышленников обыскали, надели на них наручники. Принялись составлять протокол. Потребовалось вскрыть ящик. Нашелся под рукой ломик, крышку поддели, с усилием оторвали… И ахнули. Ящик оказался набит интереснейшими вещами. На слое золотых монет лежали драгоценные кольца, ожерелья, диадемы, тонкой работы кинжалы, рукояти которых были украшены нешлифованной бирюзой и кораллами…
Уже под утро поэт Дан с чувством исполненного долга рухнул в постель. К полудню — ранее героя беспокоить не решились — пришел директор, на этот раз в элегантной черной паре, долго восхищался детективными способностями Дана, благодарил, кланялся. Чуть позже принесли корзину алых роз. Среди стеблей обнаружилась пылкая записка в стихах, которые начинались так: «О, мой герой бесстрашный!..» Неудивительно — в этом сезоне «Лебедь» населяли люди творческие. Потом явился офицер из службы охраны порядка. Приложил два пальца к виску и выразил поэту официальную благодарность от их департамента, вручив, на память увесистую чугунную медаль с соответствующей надписью. Офицер согласился выпить бокал прохладительного и в частной беседе осторожно намекнул, что задержанные оказались крупными контрабандистами.
Словом, поэт Дан прославился и, не мудрствуя лукаво, признался самому себе, что это приятно.
Тем временем Тиль мирно отсыпался у себя в номере.
И все покатилось своим чередом. Некоторое время Дан пытался изловить еще каких-то контрабандистов, но вскоре утихомирился. У Тиля состоялась еще одна беседа с наблюдающим врачом, на этот раз менее приятная, потому что закончилась она тоскливым прозаическим обследованием. После всех процедур Тиль и вправду почувствовал себя больным. Он совсем было собрался пожаловаться Дану, но тот опять исчез. Что за привычка, право слово…
Тиль плохо разбирался в законах детективных сюжетов, но интуиция подсказывала ему, что история будет иметь продолжение. Поэтому, когда наконец объявился его беспокойный друг, художник не дал ему и слова вымолвить:
— Молчи! Я и так знаю, что произошло. Сообщники пойманных преступников решили тебе жестоко отомстить…
Дан горько усмехнулся и сел к столу, обхватив голову длинными пальцами.
— Нет. Нет, мой милый наивный друг, все гораздо хуже.
— Куда уж хуже-то…
— Не было никаких контрабандистов…
— Как это не было? А нос мне кто расквасил? Да и я сам видел этот сундук с драгоценностями…
— Сундук… Как я мог клюнуть на эту дешевку! Мальчишка, сопляк, ничтожество… — Дан застонал и прихватил зубами край ладони, телесной болью унимая душевную.
— Да ты… ты успокойся прежде всего… связно изложить можешь?
— Заигрался в сыщика, идиот… а им только этого и надо было…
— Кому? Ничего не понимаю.
— Обвели нас вокруг пальца, вернее, меня, — ты тут ни при чем. Понимаешь, когда я приехал, они поняли мое настроение, поняли, что я буду везде совать нос и в конце концов что-нибудь да пронюхаю. Вот и решили предоставить мне такую возможность. На, мол, получай сундук сокровищ и живых натуральных преступников, играй на здоровье! Отвлекающий маневр, так сказать. Камуфляж. А я не догадался сразу. Правда, когда увидел эту груду золота, мелькнуло у меня подозрение: что-то уж больно декоративно все выглядит, как в старинном приключенческом романе. Перестарались немножко. Я понял, что все это смахивает на маскировку. Ну и конечно же, сразу возник вопрос: а что маскируют? От чего отвлекают нехитрой игрушкой не в меру любопытного поэта? И я стал искать…
— И нашел?
— Нашел.
Тиль помолчал и спросил несчастным голосом:
— Так мне что, одеваться?
— Да уж будь любезен. Сам понимаешь — как же я без тебя…
— Слушай, оставь меня в покое, а? Мне тут так хорошо было. Да и доктор говорит, что у меня расшатанные нервы, что, может, мне придется покинуть пансионат и лечь в клинику…
— Это тебе доктор сказал? А еще чем он тебя застращал?
— Ну зачем ты так, это милейший человек. Он позавчера со мной весь день возился. Облепили меня: всего датчиками, уложили в какую-то прозрачную трубу, вертели, крутили, дыши — не дыши. Работают люди! А ты в детектива играешь.
— И каковы результаты обследования?
— А, там много чего. Но главное, доктор считает, что у меня сложные глубинные комплексы на почве подавленных желаний. Причем с детства! Это точно: до сих пор помню, как мне жутко хотелось грохнуть об пол мамину фарфоровую супницу. Пришлось подавить. По сей день мучаюсь. Слушай, надо бы купить похожую посудину и грохнуть! Вдруг поможет?
— Не поможет. А доктор-то что говорит?
— А доктор-то как раз и говорит, что поможет! Желания, говорит, подавлять опасно, их надо реализовывать хотя бы в игровой ситуации. Соблазнительная теория, а?
— Да уж… Но мало ли кто чего пожелает? Вдруг я пожелаю в один прекрасный день прикончить метра? Ядрона?
— Да ну тебя. Доктор вот и предлагает лечение па новой, им самим разработанной системе. Еще нигде не-применяют.
— Я тебе сейчас покажу, что они тут применяют…
И художнику Тилю вновь пришлось покинуть уютный номер и послушно отправиться вслед за своим неугомонным другом.
А стерлядь, стерлядь в серебристой кастрюльке, стерлядь кусками, переложенными раковыми шейками! и свежей икрой? А яйца-кокотт с шампиньоновым пюре в чашечках? А филейчики из дроздов вам не нравились? С трюфелями?
Поворот, еще поворот… Дан замер у немой — без; таблички — двери. Потом, осмотревшись, вложил в прорезь плоский ключ, нажал, и дверь открылась.
Друзья вошли в комнату, Тиль тут же наткнулся на какой-то шкаф. Дан шикнул на него и прошептал:
— Постой, привыкни к темноте, свет я включать не буду, опасно.
Постепенно Тиль различил довольно большое помещение, панели приборов, стойки, мониторы, два вращающихся кресла. В одно из них он осторожно опустился.
— Что это такое? И почему никого нет?
— Хозяева спят, — усмехнулся Дан, — и, будем надеяться, спят крепко.
— Откуда у тебя ключ?
— Я его… скажем, позаимствовал.
— Как? Не хочешь же ты сказать, что… украл?
— Нет, не хочу. Но я его действительно украл.
Тиль замолчал, с грустью размышляя о том, что общение с преступным миром явно подорвало моральные устои его друга.
Перед монитором располагалась наклонная панель с россыпью нумерованных клавиш, несколькими регуляторами и переключателями. Светился сиреневый глазок индикатора: панель запитана. Дан включил монитор. Когда замерцал экран, Дан сказал:
— Включаю номер первый, — и нажал крайнюю клавишу. Тиль ожидал увидеть все, что угодно, вплоть до зрелищ, официально запрещенных Комитетом Нравственности, но только не то, что появилось на экране, а именно: апартаменты метра Ядрона. Еще не успев ничего рассмотреть в подробностях, Тиль вскочил.
— Нет, нет, Дан, это невозможно. Что ты делаешь? Это же все равно, что подглядывать в замочную скважину!
— Слушай, ты, чистоплюй, — никогда еще Дан не говорил так со своим другом, — иногда замочная скважина очень расширяет кругозор. Подчас правду можно увидеть только через замочную скважину. Положись на годы нашей дружбы — я говорю тебе: это необходимо!
Что-то такое прозвучало в голосе Дана, что художник невольно смирился и взглянул на экран, показывающий метра Ядрона крупным планом. Метр Ядрон пребывал в полном одиночестве и был очень занят. Он ел.
Это было феерическое зрелище, отмеченное подлинным размахом. Маленький сухонький Ядрон, закутанный в роскошный малиновый халат, торжественно восседал в кресле за безбрежным столом. Стол, покрытый хрустящей белоснежной скатертью, являл собой законченное произведение кулинарного искусства и мастерства сервировки. Бронзовые подсвечники, перламутровый фарфор, цветы и зелень, тяжелые литые приборы, украшенные врезанными жемчугами, бокалы рубинового стекла и кубки из морских раковин, прозрачные блюда шлифованного горного хрусталя, поставец палисандрового дерева, инкрустированный самоцветами…
На длинном блюде алели океанические моллюски, гарнированные померанцами и лимонами. Светилась янтарем заливная рыба чудовищных размеров. В сиянии мелко колотого льда стыли серебряные ведра с искристой икрой, по срезу пряного окорока сочилась мутная слеза. Запеченные в половинках устричных панцирей шампиньоны; шпигованная салом и чесноком печень, зажаренная над углями камина… Заморские фрукты, невиданные воздушные торты, корзины орехов, горы жареной птицы… Все это напоминало бред художника, пережившего жестокий голод, а потом всю жизнь писавшего натюрморты. И Ядрон все это ел.
Метр пребывал в состоянии почти религиозного экстаза. Глаза его полуприкрыты, щеки разрумянились, на лбу — росинки пота. Вот рука его потянулась еще за одним куском… затряслась, повисла в нерешительности и резко сменила направление, ухватив белый пласт рыбы. Вслед за рыбой метр отправил в рот горсть земляники, потом сразу же — мороженое, за мороженым кусок паштета из дичи.
Тиль почувствовал, что с него достаточно — к горлу уже подкатывала тошнота.
— Ну и как? — поинтересовался Дан.
— Кошмар какой-то… сам бы не увидел, не поверил бы.
— Это еще не все. Следующий визит — к скульптору Реджелу.
При первом же взгляде на известного ваятеля Тиль испытал потрясение: Реджел был одет в фантастический костюм. Приглядевшись, художник с некоторым колебанием решил, что это военная форма какой-то несуществующей армии. Темный френч переливался мерцающим блеском бриллиантовых звезд орденов, жарким золотом галуна, петлиц, аксельбантов. На высоком челе скульптора лежала печать благородного безумия.
Реджел склонился над огромным столом-планшетом, на котором был воспроизведен фрагмент гористой местности. Применяясь к условиям рельефа, на макете маневрировали две армии крошечных человечков. Палили пушки, трещали барабаны, развевались знамена и штандарты, кавалерия неслась в атаку лавой, сминая фронт, на левом фланге кирасиры брали на штык редут. Под рукой Реджела трезвонили телефоны, и он, срывая трубки, вонзаясь пальцами в кнопки селекторов, рычал басом:
— Разжаловать! Расстрелять перед строем! Гвардию — в прорыв! Поддержать с флангов! Ковровая бомбардировка по рокадам! Огонь по площадям!
И над парадными порядками драгун зловещей каруселью заходили пикирующие бомбардировщики, на головы черных гусар сыпался с неба парашютный десант, «зеленые береты» брали в ножи рейдовую группу разведки.
Увиденное не укладывалось в голове Тиля. Скульптор Реджел играл в войну! Что ж это творится…
Дан не давал времени на осмысление и анализ. Следующим он показал Тилю эссеиста Ронти. Тот, в отличной серой тройке, простроченной красной нитью, удобно расположился за массивным двухтумбовым столом. На оливкового цвета сукне лежал сафьяновый бювар с серебряными застежками, помещался монументальный чернильный прибор, стопка одинаковых папок с черными четкими надписями. Тиль пригляделся: «Личное дело Ядрона», «Личное дело Реджела», Тиля… Дана… Госпа…
Склонившись над бумагами, Ронти внимательно читал — справки, характеристики, расшифрованные стенограммы телефонных переговоров, доносы, послужные списки, выдержки из личной переписки. Потом, вперив: взгляд в потолок, размышлял. Далее, аккуратно обмакнув перо в красные чернила, размашисто писал на уголке папки «Уволить». И переходил к следующему делу.
У Тиля мороз пошел по коже: изысканно воспитанный, тонкий эстет Ронти был страшен, как гигантский паук, притаившийся в скрещении радиусов ловчей сети.
Затем друзья увидели популярного композитора, апологета модерна Демия, который неподвижно лежал на белом диване, впившись остановившимися зрачками в голубую полусферу видеоэкрана, где бесконечно рушились дома, взрывались вулканы, летели в пропасть лошади и автомобили, разбивались самолеты и тонули океанские лайнеры.
— Это он так три недели лежит. Я проверял, — шепнул Дан.
В апартаментах поэта Кертиса был оборудован тир. В пирамидах вдоль стен зловеще отсвечивало вороненой сталью оружие, лучших марок. В отдалении появлялись и исчезали мишени, а Кертис стрелял, стрелял, стрелял… Тиль испугался не на шутку: у мишеней были знакомые лица коллег по Союзу Творцов.
Картина, увиденная в номере известной литературной дамы, метра исторической прозы Тэсси вызывала в памяти времена упадка Второй Империи. Там было удивительно многолюдно. На пушистых коврах, заваленных подушками, возлежали юные очаровательные девушки, одетые в розовые хитоны, увенчанные цветами. Звучала лютня, рекой лилось вино. Из курильниц струился ладанный дым. Метр Тэсси покоилась на шкуре барса. Ее рыжие кудри украшал золотой лавровый венок. У ног расположился меланхоличный юноша с безумным взглядом и лохматой шевелюрой. Время от времени метр Тэсси завывающим голосом декламировала невнятные строки очень плохих стихов, закатывая в восторге глаза. Публика почтительно стихала, потом заходилась воплем, воздавая метру Тэсси божественные почести, осыпая ее лепестками роз. Меланхоличный юноша трепетно целовал край ее лиловых одежд. Тиль поглядел, поглядел на это и прямо спросил:
— Собственно говоря, кто сошел с ума: я или они все? Логичнее предположить, что я…
— Не спеши с выводами. Кто там у нас дальше? Так… Роулиса помнишь, красавчик такой, рассказики для юношества клепает, вспомнил? Роулиса я тебе показывать не буду, мне дороги твои нравственные устои. Я сам больше одного раза не отважился на это глядеть. А вот Сэнни…
— Нет уж, хватит с меня этого зверинца. Что здесь происходит? Кто все это придумал? Почему они — я ж их всех сто лет знаю! — почему они здесь такие? Зачем все это? Какое это имеет отношение к пансионату «Лебедь» и нашему Медицинскому Центру? Это же не лечение, а наоборот! И вообще, черт меня побери…
— Не горячись. Ответы на твои вопросы мы получим не скоро. Но теперь ты сам убедился — здесь происходят странные вещи.
И тут картинка на экране монитора дернулась, раздался отчетливый щелчок. Холодно и чуть иронично глянул с экрана молодой медиколог. Посмотрел, прищурил зеленые глаза и спросил:
— Как разговаривать будем, метры? По видео или поднимитесь ко мне?
— …Поднимемся, — после паузы произнес Дан.
Вы радуетесь на нашу литературу, будто бы она в самом деле занимается чем-нибудь полезным: желаю вам радоваться… Если говорить правду, люди, довольные нашею литературою, не имеют понятия о том, что такое литература, достойная этого имени.
В кабинете доктора горела лишь настольная лампа. В кругу ее света над листком бумаги двигались тонкие смуглые руки — лицо сидевшей за столом женщины было неразличимо в полумраке. Доктор же, склонившись над маленьким столиком, преспокойно готовил кофе.
— Полюбуйся, Тана, на детективов. Поздравляю, нас разоблачили.
Женщина — Тана, как назвал ее доктор, — отложила перо и подняла голову. Секунду она разглядывала двух несколько смущенных сыщиков, потом пожала плечами и спросила:
— Ну и что сей сон значит?
— Они добрались до контрольного пункта, Тана.
— Можно было ожидать. Говорила тебе — поставь личный шифр.
— Какой уж тут шифр, Тана. Я никогда не сомневался в детективных способностях метра Дана. — И доктор отвесил легкий иронический поклон в сторону поэта. Дан ощутил приступ бешенства, смущение как рукой сняло. Он свободно развалился в кресле, сплел на коленях длинные пальцы и деланно ледяным тоном сказал:
— Итак, я требую объяснений.
Доктор как-то увял и флегматично ответил:
— Послушайте, метры, а вас не устроит, если мы завтра спокойно так расстанемся без взаимных слез и сожалений, вы тихонько уедете и забудете обо всем этом. А я со своей стороны обещаю, что никому не открою причины вашего отъезда. Идет?
Дан просто-таки задохнулся от возмущения, но в образовавшуюся паузу энергично вклинился Тиль:
Поделиться книгой: