Полёты на метле

Дрожащие руки Дара робко скользнули вниз и замерли, боясь окрика, а то и удара. Эх, дружочек… Это, пожалуй, единственное, что я сейчас могу для тебя сделать… Так бывает. Форма дружеской помощи, и это вовсе не цинизм. Мы ведь друзья. И не могу я отказать тебе в том, что тебе сейчас нужно, а у меня как раз имеется. Свинство это будет, и не по-дружески. Так что…

Дар ровно дышал у меня на плече, и лицо его было спокойным. А я снова не могла уснуть, лежала, глядя в потолок без мыслей, без надежды.

Перед рассветом небесная синева загустела, звезды вспыхнули ярче. С востока просочился свет, стал расти, шириться, наливаться яростным блеском. Кровавая заря. Это к ветру.

Я осторожно положила голову Дара на подушку и вылезла из-под одеяла. Пусть лучше он, когда проснется, не помнит о происшедшем. А то начнется… комплекс вины, угрызения совести, неловкости всякие.

Ему нужно хорошо поесть. Я приготовлю крепкий бульон, бифштекс с кровью. А еще полный стакан виноградного сока. И орехи.

В комнате послышалось движение. Я выглянула. Дар сидел на постели, завернувшись в простыню и недоуменно разглядывал стены моего жилища. Вид у него был совершенно здоровый, а глаза — определенно голодные.

— Привет! Завтракать будешь?

— И еще как буду… А где моя одежда? И как я сюда попал?

Я присела на край кушетки и взъерошила волосы Дара. Между пальцами шелковисто скользнула совершенно седая прядь.

— Ты, что ли, ничего не помнишь?

— Нет, ну почему… Ну, я… это… — и вдруг страшно смутился, покраснев кирпично, огнедышаще. — Я дурак, да, Оля?

— Это еще с чего?

— Я травился… пижон, мальчишка, ой, позорище… — Дар ткнулся носом в подушку и застонал.

— Брось, Дар. Бывает. Проехали. Захочешь — потом обсудим, годочков через пять. Сейчас, поверь мне, не стоит. Ну, а дальше что — помнишь?

— Дальше? Спуталось как-то. Отрывками — больница вроде… Я был в больнице?

— Был, был.

— В психушке? — вдруг с острым интересом спросил он и принялся рассматривать сгибы локтей, выискивая, очевидно, следы уколов.

— Ну, видишь ли… в психушке, можно сказать, тоже был…

— И что? Неужели меня выписали? А какое сегодня число?

— Не то чтобы выписали… Число сегодня третье. Только, знаешь, я подумала: ну чего тебе там делать? Ни родных, ни знакомых. Скучно. Вот я тебя и забрала.

Дар нюхом учуял приключение, глаза его заблестели, и он затормошил меня:

— Ну! Ну! Я же знаю! Чего ты там натворила?

— Ничего я не натворила. Договорилась со знакомыми ребятами из «Скорой», надела халат и стетоскоп, сделала умное лицо и явилась в клинику. Вошла через черный ход. Смотрю: санитарка тебя ведет по коридору. Я ей этак строго: больного перевозим в другую клинику, будьте добры проводить в машину. Она и рада стараться. Так что ребята нас прямо до дому довезли. Чистый вестерн! Похищение младенца!

Дар посмотрел на меня с сомнением. Я честно выдержала его вопрошающий взгляд, в котором бродили какие-то неясные ему самому воспоминания. Ничего, все нормально. Если и вспомнит, спишет на бред.

Дар завтракал на кухне, а я порхала вокруг него с тарелками, тарелявочками, тарелюшечками. Потом мы пили сок и неспешно беседовали. Дар бездумно водил фломастером по бумажной салфетке. Я осторожно покосилась на рисунок. На вафельной бумаге была изображена женщина с развевающимися волосами, летящая на метле.

Сердце на мгновение замерло, потом зачастило по ребрам. Я облизала вдруг пересохшие губы и с деланным равнодушием поинтересовалась:

— Чего это ты нацарапал? Маргарита, что ли?

Дар удивленно посмотрел на свое произведение, словно только сейчас сообразив, что во время разговора он рисовал.

— Что? А… ну да, кажется, Маргарита.

Рисунок я потом потихоньку стянула, чтобы не мозолил Дару глаза. Зачем мне ассоциативные связи, могущие родиться в его мозгу…

Стас и Санька появились очень рано, еще и дворники сны досматривали. В руках у Саньки был тощий рюкзак, который он осторожно поставил у двери. Стас в большом цветастом пакете принес одежку для Дара, и тот наконец смог расстаться со своим древнеримским одеянием — намотанной вокруг торса простыней.

Я угостила ребят соком. Они выпили его молча, опустив глаза долу. Мы не разговаривали — все, в общем, было ясно. Как-то вот так, ничего не обсуждая, все мы пришли к одной и той же мысли.

А поэтому вышли мы на тихую Сиреневую удочку, пересекли Почтовую и Госпитальную, прошли через пустынную площадь, поднялись в горку, неспешно проследовали Старым городом и оказались на склоне пологого холма.

Здесь кончался город. Дальше — рыжая выгоревшая степь, по которой вьется белая медовая тропинка, вьется, теряясь у горизонта, где синей грозовой тучей лежат горы.

— Ну, что ж… — я и Стас пожали друзьям руки. Стас сунул Санечке в карман сигареты и зажигалку, я — немного денег.

И они пошли. Спустились с холма и побрели белой тропкой, уходящей за край земли.

Мы долго смотрели им вслед, пока могли различать две чуть сгорбленные фигурки.

А потом вернулись в город и молча слонялись по улицам, ожидая открытия кофейни на Архивном спуске. Тетя Нина налила нам по глиняной кружке кофе, но пить его уже не хотелось, и так во рту было горько.

Стас огляделся и, жалко улыбнувшись, сказал:

— А вот там, у окна, было любимое место Дара…

— Да брось ты. Вернется, куда он денется. Мы тут еще такое шумство устроим…

— Не знаю. У меня почему-то такое чувство, будто мы проводили их навсегда.

— Перестань. Нельзя нам навсегда. Этак мы все разбежимся. И кто тут останется? Эти два поэта да издательский боров?

— Что ты несешь? Какой боров? Какие поэты?

— Да это я так… фигурально…

— Кстати… Следствие будет.

— Чего?

— Ну ты, мать, совсем уже. Дара из клиники ты похитила? Санитарка тебя там видела? Вот и соображай.

Мне стало как-то злобно весело.

— Следствие? Давай следствие. Воображаю! Да если санитарка им расскажет, как она меня видела, ее самое в психушку запрут!

— Ой, темнишь ты что-то, и я тебя совсем не понимаю…

— Плюнь, Стас. А давай мы лучше с тобой закатимся на побережье. Отдыхать-то тоже надо!

— Наконец хоть одна здравая мысль. Если поторопимся, успеем на одиннадцатичасовой троллейбус.

— Вот и славно. Беги за билетами, а я — домой, за купальником. Завтрак брать?

— Не надо! Сезон кончился, теперь на побережье перекусить свободно можно.

Дома я лихорадочно собиралась. Кинула в пляжную сумку купальник, полотенце, резиновые тапки… и вдруг руки мои опустились, хлынули слезы, и я повалилась на свою кушетку. Отчетливо встала передо мною картина: сожженная степь, белая тропа, блестящая, как лезвие ножа, и две фигурки… Ох, мальчишки!

Вы вернетесь. Вы обязательно вернетесь. Но только не дай мне бог сквозь милые ваши, любимые черты вдруг увидеть другие: старшего уполномоченного, например, или его серенького напарника, или моего издательского знакомца… Оставайтесь собой, мальчишки.

Полыхнуло синим пламенем, ударило волной кипящего воздуха, и на под мансарды с грохотом свалился роскошный письменный стол начальницы лицейской канцелярии. Сама начальница в неизменном синем костюме невозмутимо восседала за столом. Сколько ее помню — всегда вот так: сидит за столом, выложив локти, в руке вечный «паркер», в другой — надкусанное яблоко.

— Прекрати реветь, молчи, слушай! — гремнула она на меня. — Что это еще за самоедство? Ты ни в чем не виновата, никто тебя винить и не собирается. Подотри сопли, соберись и работай! У тебя вон еще два десятка гавриков. Понимаю, что тяжело. Пришлю помощницу.

Снова порыв ветра, и начальница канцелярии исчезла. Ну, за заботу, конечно, спасибо, не забывают все-таки. А вот помощница… черт его знает. Пришлют какую-нибудь грымзу, работай с ней потом.

Троллейбус тяжело мотался по горному серпантину, и сердце иногда уходило в пятки — я впервые ехала по такой дороге. А ну как загремим… костей же не соберешь. Кипарисы мне не понравились — напоминали могильные обелиски на заброшенном кладбище. Невразумительное какое-то дерево, ненастоящее. Декорация из плохой провинциальной пьесы. А море было теплым! И шастала в нем рыбья мелочь, маленькие крабики сновали на мелководье, бродили стайками прозрачные креветки, и на отмели блестел черепаховый гребень, потерянный моей зеленоокой сестрой нереидой.

Я с разбегу бухнулась в воду.«…в мировом океане. И в каждой капле будет он…» Матвей! Я вылетела из воды, словно крапивой стегнули. И мне почудилась улыбка Матвея сквозь зеленоватую толщу. Он всегда так улыбался… словно знал, что рано уйдет.

Не могу я в море… Отныне и навсегда запретно оно для меня. Так же, как запретна та белая тропа, по которой ушли Санька и Дар. Что-то много на моей душе грехов набралось…

В невеселые мои мысли вклинился радостный вопль:

— Ольга! Вот здорово! Ну мистика прямо, я тебе сегодня звонить собирался. До чего ж ты кстати!

Рядом со мной на пляжную гальку плюхнулся Славик — один из участников недавнего литературного семинара. Он весь светился от счастья встречи. Надо же…

— Нет, ты подумай! Я вообще всегда тебя страшно рад видеть, но вот сегодня ты мне позарез нужна!

Я покорно склонила голову:

— Во-первых, не ори. Людей перепугаешь. А во-вторых, что у тебя стряслось?

Славик перешел на восторженный шепот:

— Я гениальную штуку написал. Только, понимаешь, у меня сомнения вроде финал не вытянул. Посмотри, а?

— Что, прямо сейчас?

— А чего? Ты не пугайся, там немного, страничек семьдесят всего.

Он начал рыться в своей сумке. А я смотрела на него почти с ненавистью. Вот сидишь ты сейчас в одних плавках, золотистый от загара, красивый, как юный бог, жизнерадостный, как щенок, гениальную штуку написал! А потом… кто тебя знает? Вешаться начнешь, в психушку попадать, общественность тобой заинтересуется — мало ли чего еще. А я расхлебывай? У-у, ироды, что ж вы со мной-то делаете?.

Я читала Славкино произведение, а он бегал за мороженым, лимонадом, горячими чебуреками, которые поглощал Стас, ворча при этом: «Отдохнули, называется…»

— Ну, ясно, Славка. Есть тут момент благородного безумия. Но сдается мне — придется крепко пахать. Вот смотри…

И начались специальные разговоры часа на два. Мы перестали ползать по рукописи с карандашом в руках только ощутив дикий, зверский прямо голод.

Тут выяснилось, что все принесенные чебуреки Стас слопал. А я-то думаю, отчего это он лежит на солнышке пузом кверху, жмурится довольно и сарказмов не говорит, вопреки обыкновению. Но Славка оказался запасливым. Из своей сумки он извлек груши, пирожки, виноград. Мы обедали и ругались, потому что было совершенно необходимо выдрать из текста абсолютно лишний кусок, а Славка бросался грудью на его защиту и предлагал, наоборот, спорный эпизод расписать в самостоятельную сюжетную линию.

Вернулись мы в город поздно, да и то благодаря тому, что поймали на трассе какой-то случайный заблудившийся автобус. Водитель взял с нас трешку, а вез, как за червонец — с ветерком.

Я поднималась по музыкальной лестнице в мансарду, на ходу вынимая ключи из сумки. Возле моей двери сидела чрезвычайно изящная кошка. Совершенно черная, как грозовая полночь без единой звезды. Она кротко посмотрела на меня изумрудными глазищами и приветственно мурлыкнула.

— Ты откуда взялось, прелестное создание? А у меня и молока-то нет, угостить тебя нечем. И вообще, со мной ты с голоду пропадешь, я сама обедаю через раз.

Кошка недружелюбно сузила глаза и неожиданно заявила сварливым тоном:

— Ну ты долго разговоры разговаривать будешь? Открывай скорее! Я тут, на этих досках и пыльном половике полдня провела, кости ломит…

— Че-го? Это что еще за новости?

— Нет, ну ты какая-то не очень сообразительная. Тебе обещали из Лицея помощницу? Ну вот… это я и есть.

Что ж это деется… конец света.

— Ну ладно, проходи. Только молока у меня все равно нет.

— И не надо, — равнодушно сказала кошка, переступая порог. — Я кофе больше люблю.

Пришлось варить ей кофе. Она лакала его прямо из чашки, когда напиток остыл. Деликатно вытягивала грациозную шею, жмурилась, розовый язычок так и мелькал.

— Слушай, зверик, я как-то не очень понимаю…

— Это заметно.

— …ты будешь мне помогать? Каким образом? Мурлыкать по вечерам и греть ноги в стужу?

Кошка посмотрела на меня с отвращением и высказалась насчет антропоцентрического эгоизма весьма ядовито.

— …Ноги ей греть! Бобика себе заведи!

— Ну-ну, не лезь в бутылку. Я серьезно.

И тут выяснилось, что эта элегантная брюнетка, кошачье это отродье имеет степень магистра изящной словесности и является доктор хонорис кауза Барселонской академии. Ни фига себе. Это как же я ее чайной колбасой кормить стану?

В полночь барселонский доктор изводили опочить на, моей подушки, а я все сидела в кухне. Почему так пить хочется? Я залпом проглотила стакан воды из-под крана. Будто не воду выпила, а керосин — пожар внутри забушевал вовсю. Да что такое, на солнце перегрелась, не иначе… Пришлось достать из морозилки кусочек льда. Не помогает. И почему так пахнет дымом? Горим, никак?

Дым. Дым… Глаза выело, горло перехватило, полна голова дыма, дыма, дыма…

Я медленно опускаюсь на пол, шепчу что-то, и только некоторое время спустя понимаю: я произношу вслух кусок текста из последней повести Стаса, которую он начал писать, забросив пресловутый «милицейский роман». Сжег, сукин сын. Сжег рукопись. И этот…

Почему, все так сложно? Почему все наперекосяк? Почему нельзя нормально жить и работать?