Было, есть и будет

Потом вдруг настала тишина. Что-то привлекло внимание посетителей, взгляды их были направлены на вход. Я на всякий случай тоже оглянулся.

Прямо ко мне шла девушка. Плыла. Нет, летела… Нет…

Тонкая, легкая, затянутая до невозможности в белые джинсы и короткую курточку. По-моему, это называется стиль Сен-Тропез. Когда показывают кино про бархатные пляжи на тропических островах, по ним бродят вот такие создания… «Бесамэ, бесамэ мучо…» Я замечтался.

Девушка села против меня, кинула на столик маленькую сумочку. Внимательно разглядев большие лиловые глаза, смуглое лицо и копну черных, без блеска волос, я с некоторым все же сомнением опознал в этой журнальной красавице знакомую мне цыганочку.

Какое-то время она наблюдала все стадии моего изумления, затем удовлетворенно кивнула головой.

— Я слушаю.

— Давай хоть познакомимся. Меня зовут Юрием.

— Шолоро.

— Что?

— Меня зовут Шолоро.

— Так я и знал. А то… Таня. Так вот, заявляю торжеств: нно и сразу, во избежание недоразумений. Личного интереса у меня к тебе нет, да и старше я тебя лет на двенадцать. В нашем возрасте это много. Я — подающий ба-альшие надежды молодой ученый. Поэтому быстро проникнись ко мне уважением и слушай. Тебя изучать надо.

— Зачем?

— Ты хоть понимаешь, что не такая, как все?

— Нет. Я такая, как все. Просто у меня к этому способности.

— Хм, значит, все-таки думала об этом?

— Думала. И знаю, что нельзя считать себя не такой, как все. Тогда я перестаю чувствовать чужую боль.

— А ты ее чувствуешь? Как?

— Не знаю. Просто… становится жалко человека. Я пытаюсь забрать его боль. Иногда бывает трудно — что-то не пускает, не отдает боль. У меня тогда начинают очень дрожать руки и болит… в том же месте, откуда я забираю боль у другого.

— Зачем тебе это нужно?

— Не знаю…

— Как к тебе относятся родные и друзья?

— Хорошо.

— Они понимают?

— Для них это не так странно, как для тебя. У наших такое случается. Прабабку мою тебе бы послушать.

— Ты умеешь гадать?

— Да! По руке и на картах, на воде и на бобах, по свече и на кофейной гуще!

Шолоро явно ехидничала.

— Прости, если не так спрошу. Ты деньги за гадание берешь?

Шолоро опустила глаза. Она колебалась.

— Я понимаю, о чем ты спрашиваешь. Да. Деньги брала. Да, это нехорошие деньги. Но, чтобы судить, надо хотя бы знать…

— Не надо объяснять, я не к тому…

— Я только хочу сказать, что… у меня два брата, две сестренки. Мама… одна она. А эти деньги — небольшие, но быстрые. Пока я училась, нам тетка помогала. Должна я тетке вернуть? Знаешь, я ведь никогда не обманывала. Я почему-то знаю, кому что сказать. Чувствую. Сложно это объяснить! Просто я как-бы становлюсь тем человеком, с которым разговариваю.

— Объяснить этого, пожалуй, и нельзя. Да и не нужно. Меня сейчас другое больше интересует. То, что было вчера. Сможешь объяснить?

— Нет. Не могу. И не уверена, что хочу.

— Не спеши. Сколько тебе лет?

— Семнадцать.

— Школу закончила?

— Этой весной.

— Аттестат неважный?

— Почему это? Четыре с половиной.

Шолоро обиделась. У нее сразу чуть припухли губы и веки.

— Физика, химия, математика? Биология?

Девушка приуныла.

— Все ясно. А теперь слушай меня внимательно. Так уж и быть, догуливай лето. С первого сентября я за тебя возьмусь. Пойдешь работать. Или к нам в институт, или в любую клинику. Где ты живешь?

— У тетки…

— Жить будешь в общежитии. Я буду с тобой заниматься. Параллельно проведем кое-какие исследования. Это не страшно. Будущим летом поступишь в медицинский. Тихо, не возражать! Твои способности… воздействия на людей проще и нужнее всего реализовать именно в медицине.

Свою энергичную речь я запил глотком теплого уже кефира. Шолоро сидела какая-то растерянная. Она смотрела на меня с безмерным удивлением. Потом пожала плечами и без особого, впрочем, успеха пригладила свои жесткие волосы. Внимательно ко мне присмотрелась, спросила вкрадчиво:

— Ты, бывает, не сошел ли с ума?

— Не груби старшим. Что тебя в этих планах не устраивает?

— Как-то… все неожиданно. Я и не думала о таком никогда. Я — врач? Да мне и не снилось…

— Ох, Шолоро! Пойми, ты себе не принадлежишь — и баста! А у меня вообще мечта: выискивать таких, как ты, и независимо от возраста — в медицинский. По усложненной программе. Чтобы они, по крайней мере, хоть в себе разобрались на научной основе.

— Да зачем? А если они не хотят в медицинский?

— Я медицину очень уважаю, Шолоро. И профессию исцелителя считаю самой важной. Человечество изболелось, с этим надо уже что-то делать. Современному человеку хворать просто унизительно и, между прочим, совсем не обязательно. Медицину надо переделывать. А кто этим будет заниматься? Ты вот отвиливаешь…

— Послушай, Юрий, ты хорошо говорил. Хочешь изучать меня — ладно, а остальное-то зачем?

— Неужели тебе не хочется узнать, почему ты — такая, неужели не хочется научить других чувствовать чужую боль? Мы так плохо еще умеем чувствовать…

— А что, в медицинском этому научат?

Я и в самом деле не случайно так настаивал именно на медицинском. Экстрасенсорные (сойдемся пока на этом термине, хотя в общественном сознании он претерпел некоторую трансформацию: экстрасенсорность обозначает всего-навсего сверхчувствительность! — и никакой мистики) способности, несомненно, связаны с развитием мозга. Если предположить, что проявление экстрасенсорных способностей — очередной шаг в эволюции человека, закономерное следствие количественных изменений в биосоциальном мире, то наступление экстрасенсорной эры — результат прогресса разума, а не инстинктов.

Все это, конечно, нуждается в доказательствах. Мне приходилось слышать об «экстрасенсах», вполне заурядных интеллектуально и ничуть этим не тяготящихся. Но почти всякое мало изученное дело поначалу не бывает свободно от спекуляций.

К слову, мой Андрюша заявлял, что все совсем наоборот, и что он гораздо больше верит в экстрасенса — неграмотного шамана, чем в экстрасенса с ученым званием. При этом он забыл, что в своем племени шаман, или жрец, или кто там еще — как раз самый интеллектуально развитый, самый подготовленный и наверняка превосходящий своих соплеменников хотя бы хитростью.

Я допускаю, что зависимость экстрасенсорных способностей от развития интеллекта неоднозначна, прежде всего потому, что бесконечно сложен сам мозг. Но сейчас дело не в этом. Сейчас я должен уговорить Шолоро. Пусть я еще пока не вижу даже целей эксперимента, но этот шанс я не упущу.

— Слушай меня, Шолоро, слушай внимательно. То, что я сейчас стану говорить, это будет сказка… о будущем. Ты знаешь, что такое вторая сигнальная система?

— Ну, приблизительно.

— Больше пока и не нужно. Так вот, если очень упрощенно, можно сказать, что всем человек обязан второй сигнальной.

Шолоро фыркнула.

— Не смейся. Я вовсе не имею в виду, что человечество слишком разговорчиво. Бессловесный человек так и остался бы животным.

Шолоро тихо спросила:

— Неужели ты серьезно думаешь, что животные не разговаривают?

— Что? А, ну да. Видишь ли, они не разговаривают. Существует система знаков, сигналов на разные случаи жизни, и все. И не перебивай, об этом мы поговорим как-нибудь потом. Так вот, главное отличие человека от животных, но не единственное: вторая сигнальная. Ведь это то, что мы называем разумом. Молчи! Итак, две сигнальные системы. Но вот что интересно: эволюция-то продолжается. Остановиться она не может. Это постоянный процесс. И что же еще она сделает с человеком? А мы уже сейчас активно и часто вслепую вмешиваемся в свое развитие. Ты посмотри: изменяем среду обитания, режим и состав питания и так далее… Соображаешь?

По-моему, я ее напугал. Она смотрела на меня во все глаза, но я наконец успокоился. Шолоро меня понимала. И главное — она не оказалась равнодушной. Тысячи людей просто не желают ни о чем таком думать.

— Так, продолжим. Сейчас будет очень интересно. Представь себе третью сигнальную систему, четвертую… Мне кажется, что человеку уже сейчас не повредило бы, ну скажем, владеть телепатической связью. Кстати, министерство связи Японии финансировало изыскания в этой области. Ведь мозг-то продолжает развиваться, а мы используем его бездарно и в малом объеме. Что же может быть дальше? Возьмем то, на что хоть термины придуманы: телекинез, экстрасенсология, психотроника… В курсе?

Шолоро осторожно кивнула.

— Прекрасно… Да ты у нас грамотная девочка! Умеешь?

Она неопределенно повела плечом. По пластиковой поверхности столика, медленно пересекая выцарапанную надпись «„Динамо“ Киев — чемпион», поползла пачка сигарет. За ней — спичечный коробок.

— Вот видишь! Слушай дальше. Эвристическое мышление, освобожденный творческий потенциал всего человечества, каждый — гений! Непонятно? Потом объясню. А лицо у тебя сейчас хорошее — очарованное. Не спеши, это дела еще даже не завтрашнего дня. А сегодня мне нужна ты. Как ты это делаешь? Почему? Ведь в твоем теле наверняка нет специального органа, управляющего твоими необычными способностями. Это все тот же мозг. Но чем он отличается от мозга, например, моего? Иначе работает? Как именно? В общем, давай разбираться вместе. Предупреждаю, жизнь у нас пойдет нелегкая. Вряд ли нас все сразу поймут. И в шарлатанах еще походим, и в мистиках. Согласна?

Шолоро долго молчала. Раздумывая, она машинально забавлялась спичечным коробком, заставляя его подпрыгивать и переворачиваться. Без помощи рук, конечно. Наконец подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. — Я согласна. Но мне — и со мной — будет очень трудно. И нужно кое-что утрясти дома. Через две недели начнем заниматься, зачем ждать до сентября? Какие нужны учебники?

— Да подожди ты с учебниками. Что дома? Я могу помочь?

В голове у меня завертелась экзотика: таборы, кибитки, отчий гнев, жених с колыбели — весь кинематографический набор.

— Не нужно. Я напишу домой. Мама не будет против. Плакать будет.

— Мама-то где?

— На Кубани. Она в совхозе работает. Отца… нет. Я у мамы старшая.

— Понимаю. Не вешай нос. Я придумаю что-нибудь. Найдем приработок. Но, Шолоро… Никаких гаданий! Договорились? А потом, когда выучишься, и матери сможешь помочь, и младшим. Ведь это не так уж долго, как кажется. Вот адрес моей лаборатории и телефон. Приходи, скажем, послезавтра. Я закажу пропуск. Проводить тебя можно?

Мы вышли вместе. У входа я, конечно же, обнаружил Толика и Нолика, вежливо их поприветствовал, но знакомить с Шолоро не стал. Нечего.

Весь следующий день я думал о ней. И, странное дело, девочка в белых джинсах почти вытеснила из моего сознания цыганку в зеленой кофте и стоптанных туфлях. Такая Шолоро была мне ближе, понятнее, что ли. Современница. Нормальная девчонка. А то… смотрит, глаза загадочные, как вода в заброшенном колодце. И что-то такое она про тебя и про всех знает, будто стояла у истоков жизни…

Я поверил в Шолоро. Пять лет института и два года интернатуры. Времени вагон. Она будет здесь, рядом. Я смогу спокойно, без горячки, семь лет наблюдать ее. Девочка не капризная, способная. Поработаем.

Андрюша сегодня какой-то странный: тихий, напуганный, все роняет, постоянно путается под ногами. Потом выяснилось, что он видел чудной сон. Пригрезилось ему, что он динозавр. Андрюша с полчаса расписывал мне все прелести и недостатки динозаврового житьишка. Когда я отсмеялся, то разъяснил ему сон: включилась генетическая память. Андрюша поверил и повеселел. Интересно, что видит во сне Шолоро?

И я спросил ее об этом. Шолоро сидела на стуле посреди лаборатории, оглядываясь опасливо и удивленно. Иногда глаза ее расширялись, останавливаясь на каких-то особенно экзотичных посудинах и панелях. А муляж человеческого черепа, непочтительно засунутый Андрюшей под стол, привел ее в состояние священного трепета.

— Какие тебе снятся сны, Шолоро?

Она задумалась, потом улыбнулась смущенно:

— Мне трудно рассказать. Я лучше покажу.

— Как это?

— А вот…

Она встала. Раскинула руки, медленно запрокинула голову. Глаза закрыты. Тело напряглось, спина изогнулась, словно мучительно резались крылья… Резко свела руки, разжав ладони, обращенные к нам…

И я задохнулся. Незнакомый, пряный и плотный, насыщенный запахами неведомых трав и цветов, соленый и влажный ветер хлынул в легкие. Слух отказался принять первый удар звуков. Потом я узнал: это шумит море, это… шуршат под ветром жесткие листья пальм, это кричат птицы, а это… Что это? Звенят колокольчики… И наконец я увидел… Полоса пенного прибоя, изогнутые легкой дугой стволы пальм, растрескавшаяся стена древнего храма, застывшая пластика многоруких идолов, злобно таращащих свои раскосые глаза… У стены храма — девушка. Ее поза повторяет грациозные изгибы каменных фигур. Она и сама кажется изваянием, но струится с ее плеч живой огненный шелк, чуть дрожит в волосах гирлянда орхидей, нежно поют колокольчики, припаянные к браслетам. Неуловимое движение — изогнулись пальцы рук, сверкнул лукавый горячий глаз, развернулась стопа, открывая выкрашенную хной маленькую ступню. И девушка поплыла на пятачке утрамбованной земли, подчиняясь ритму колдовской, мучительной, тягучей мелодии. Апсара то срывалась в исступленную пляску, в которой и сама становилась неразличимой, похожей на пламенный вихрь, то замирала томительно, фиксируя позу, удерживая равновесие на самых кончиках пальцев ноги, в положении, казалось бы, невозможном.

Танец завораживал. И вдруг прервался этот рассказ на незнакомом мне языке: руки танцовщицы не закончили фразу — сорвался браслет и рассыпались колокольчики…

Я очнулся. Долго привыкал к такой знакомой до мелочей лаборатории. Шолоро смирно сидела, сложив руки на коленях. Лицо ее было совершенно спокойным. Андрюша раньше меня справился с удивлением. Он сварливо заявил:

— Предупреждать надо. А если бы я своего вчерашнего динозавра в лабораторию притащил?

За что я ценю Андрюшу, так это за несокрушимое присутствие духа. Когда Шолоро ушла, я спросил у него:

— Ну, понял теперь?

— Да понял, чего не понять. Хорошо наведенная галлюцинация.

— Пресловутый гипноз?