Девушка из Англии

– И у нее есть раб, – продолжила Джоан.

– Неужели? – Светлые брови Роберта поднялись. – Ну, рабство здесь не совсем такое, каким мы его себе представляем. Во всяком случае, в наше время. Те рабы, которые здесь еще остались, как правило, родились таковыми и зачастую становятся кем-то вроде членов семьи. Но в следующий раз, когда ты туда пойдешь, скажи тому парню, что стоит ему прийти сюда и коснуться флагштока во дворе представительства, как он станет свободным человеком. Таков закон.

– Что ж, Мод не встает с инвалидного кресла и остановить его вряд ли сможет.

– Ох, бедняжка, – рассеянно проговорила Мэриан.

– Я не знал, что она в таком положении, – сказал Роберт. – Возможно, я должен сообщить об этом султану. Насколько мне известно, в свое время он проявлял к ней интерес. С другой стороны, может, мне и не следует вмешиваться. Эта женщина определенно ценит независимость. Она неизменно отвергала все приглашения отобедать, которые я ей посылал, и все, которые посылал мой предшественник.

– Да, похоже, она не слишком общительна, – согласилась Джоан.

Когда они поднялись с кресел, чтобы отправиться к столу, Роберт пошел рядом с Джоан и слегка коснулся ее руки, чтобы привлечь внимание. Несмотря на свой рост или, возможно, благодаря ему, он был очень деликатен, хотя от него и разило цитронелловым маслом, отпугивающим комаров[33].

– Моя дорогая девочка, – мягко проговорил он. – Не хочу растравлять твою рану, но не могу не спросить, как ты справляешься. Вы были так близки с нашим дорогим Дэвидом. Прошлый год наверняка стал для тебя очень тяжелым.

– Да. – Мысли Джоан мгновенно обратились к ее горю. Оно походило на плотный комок в животе, который никуда не девался и не уменьшался. Она и теперь его ощущала. Комок имел все те же размер и форму, как и спустя неделю после смерти отца, когда до нее наконец дошло, что самого родного человека больше нет рядом. Она думала об этом факте как о некоем препятствии, которое надо научиться обходить, и обнаружила, что это можно сделать, если сосредоточить мысли на других вещах. Она научилась делать это так ловко, что иногда забывала о своем горе, пока память об отце вновь не заявляла о себе внезапным приступом боли. Джоан слегка пожала плечами, чувствуя, что ей будет трудно объяснить все это. – Пожалуй, со мной все в порядке, – сказала она. – Но я по нему ужасно скучаю. Нам всем его не хватает. Увы, человеку приходится…

– Сматываться? – добродушно улыбнулся Роберт. Это было одно из любимых словечек отца.

– А есть выбор? – спросила Джоан и подумала о матери, в которой со смертью мужа что-то сломалось и которая, похоже, до сих пор не пришла в себя. – А еще выяснилось, – продолжила она, – что мне становится легче, когда я пытаюсь представить, каких поступков ждал бы от нас папа.

– Да, это правильно. Действуй в том же духе. А как мама? В тебе есть немалая доля жизнестойкости твоего отца, а вот Олив, боюсь, ее не хватает.

– Да. Она до сих пор сама не своя. – Вот все, что нашла сказать Джоан.

Перед ее мысленным взором встала вымученная улыбка матери, бледный знак былого стоицизма, появившаяся на ее лице, когда Джоан собрала вещи, чтобы ехать в Маскат. Джоан, как ни старалась, не могла избавиться от легкого раздражения, смешанного с чувством вины. Горе матери начинало казаться ей цепями, приковывающими Джоан к дому и к детству, в то время как ей открывал объятия весь мир. Роберт потрепал ее по плечу своей ручищей.

– Время – великий целитель, но такая потеря не может не оставить глубокий рубец. Единственное, что можно сделать, – это попытаться помочь ей. И простить за все, – сказал он.

Джоан с тревогой взглянула на него. Ей показалось, будто он прочитал ее мысли. Его взгляд был твердым и понимающим, но в нем не было осуждения. Джоан почувствовала, что краснеет.

– Да. Конечно, – сказала она.

– Ты совершенно права. И вообще у тебя на носу свадьба, и мы должны утешаться, вспоминая твоего отца и то, каким он был. Я когда-нибудь рассказывал, как в школе мы с ним однажды пробрались в директорский винный погреб?

– Да, – сказала Джоан, улыбаясь. – Но расскажи еще раз.

За обедом речь снова зашла о Мод, и когда все стали говорить о ее былой славе, Джоан начала забывать, какой странной и неловкой вышла их встреча, и вспомнила, какую важную роль Мод всегда играла в ее жизни. Она впервые узнала о ней, прочтя короткую главу в книге о женщинах-первопроходцах. Там мисс Викери упоминалась наряду с Гертрудой Белл[34], Амелией Эдвардс[35] и Александрой Давид-Неель[36]. Внимание Джоан привлекли фотографии Мод. Маленькая некрасивая женщина с крючковатым носом и страстным выражением лица, с явным нетерпением позировавшая для студийного фотопортрета. С юных лет Мод Викери в одиночку путешествовала по самым диким уголкам Ближнего Востока в поисках памятников древних цивилизаций. Она опубликовала книги о своих путешествиях и стала признанным авторитетом в своей области, а также получила признание как переводчик с персидского и арабского языков. Она была первой женщиной, которая пересекла аравийскую пустыню Руб-эль-Хали, причем по самому трудному маршруту, какой можно себе представить, пройдя через дюны Урук-аль-Шайба. Но ее достижения были забыты потому, что она следовала с отставанием в несколько недель по пятам своего друга и соперника Натаниэля Эллиота, которому достались лавры первопроходца. В конце концов, он был мужчина, и славы ему хватило на всю жизнь. После того как он буквально в последнюю минуту вырвал у нее победу, имя Мод Викери пребывало в безвестности в течение нескольких лет. Наконец она снова появилась в Маскате и опубликовала свои переводы классической персидской поэзии. Она ничего не написала о том, как пересекала пустыню, за исключением небольшой статьи для Королевского географического общества, опубликованной через много лет после этого события. Джоан даже хотела спросить у Мод, почему та не написала книгу о своем величайшем путешествии. А еще хотелось услышать о том, каково быть женщиной в мужском мире, да еще в эпоху, когда это ощущалось гораздо острее, чем теперь. И выведать, как Мод удалось убедить бедуинов взять ее в пустыню. Она так много о чем хотела узнать, но не смогла…

Джоан съела порцию бараньих отбивных и недоваренного картофеля, а-ля английское блюдо, название которого не переводится на арабский, и решила, что должна выбирать. Или поражение и разочарование, ненастоящая европейская еда и жизнь вблизи представительства под крылышком у дяди Бобби – а до недавнего времени она, наверное, выбрала бы именно это, – или нечто совершенно другое. «Будь храброй», – сказал бы ей отец. Он говорил эти слова, когда она в первый раз пошла в школу, и потом, когда она не захотела идти к кому-то на день рождения, и когда ее перевели на более высокого пони во время уроков верховой езды, и когда она уехала из дома, чтобы учиться в университете. «Будь храброй». Это звучало всякий раз, когда она боялась перемен, боялась идти вперед. Она снова наведается к Мод. Возможно, через день или два, чтобы не показаться слишком назойливой. Она вернется и попробует снова. Джоан чувствовала, что должна это сделать, если хочет что-то изменить. Изменить отношение к жизни. Изменить жизнь. Последние клочья уныния развеялись, как предрассветный туман.

Роберт прервал ее мысли, постучав кончиком ножа по краю тарелки.

– Кстати, моя маленькая Джоан, сегодня я узнал новости, которые могут тебя заинтересовать.

– Да?

– Да. Похоже, твой брат вернулся на базу. Мы можем вместе навестить его завтра, если захочешь. – На его губах заиграла довольная улыбка.

– Ты получил от него весточку? И ждал, пока подадут десерт, чтобы мне об этом сказать? Ты злой человек!

– Ну, я не хотел, чтобы волнение испортило тебе аппетит.

– Дядя Бобби, мне уже не двенадцать.

– Значит, ты не рада? Как жаль!

– О, прекрати. Конечно рада! Это замечательная новость. И мы пойдем завтра. Обещаешь?

Она не могла удержаться от улыбки, хотя в сердце зародилось какое-то беспокойство, от которого по коже пошли мурашки.

Рори под столом сжал ее руку. Он знал, как много значит для нее брат, в особенности сейчас. Знал, как она боялась долгих отлучек Даниэля с базы и опасностей, с которыми он сталкивался по долгу службы. Даниэль поступил в Сандхерст[37] в возрасте восемнадцати лет и прямо оттуда отправился в Малайю бороться с коммунистами[38], где и оставался, пока его не послали на Суэцкую войну[39] в пятьдесят шестом году, а потом в Оман в пятьдесят седьмом. Джоан и родители были рады узнать, что его перевели не в столь отдаленное место, но все-таки волновались. Для Джоан он всегда служил невообразимо далеко, и даже Рори не знал о ее снах, в которых Даниэль то погибал от пулевого ранения, то подрывался на мине, то попадал под колеса джипа. Не знал Рори и того, что, когда Джоан просыпалась от этих кошмаров, боль, ими вызванная, длилась наяву и была самым пугающим чувством на свете.

– Обещания не нужны, мы пойдем обязательно, – сказал Роберт. – У меня с утра встречи, но потом мы отправимся на обед. Еда в офицерской столовой просто чудо как хороша. Деликатесы, которые здесь нельзя себе и представить. – Роберт грустно поковырял вилкой лежащую у него на тарелке недоваренную картофелину. – Мэриан, тебе, право, следует оставить попытки превратить здешнюю кухню в паб «Собака и утка» в Патни[40]. Все равно ничего не получится.

– Мне уже так надоели все эти специи… Весь здешний вкус, – произнесла Мэриан тусклым голосом.

– Я готова даже на хлеб и воду в офицерской столовой, если только там будет Дэн, – сказала Джоан.

– Кто бы сомневался. Мы все на это готовы, – погладила ее по руке Мэриан.

Ее глаза немного покраснели, как и щеки. В целом же создавалось впечатление, что у нее сильно размазалась помада, поскольку все лицо порозовело ей в тон. Казалось, эта женщина была вся на поверхности, но Джоан вдруг стало интересно, что именно скрывается за внешним лоском и что заставляет ее пить джин такими большими глотками. Джоан подозревала, что виной этому скука.

– Бедный Дэн, – сказала она. – Я собираюсь стиснуть брата в объятиях на глазах других офицеров, и за такое представление они будут потом его дразнить. Но я все равно это сделаю.

Она и Рори остались на галерее и после того, как Роберт с Мэриан ушли. Слуга оставался у двери, приглядывая за ними, словно дуэнья, хотя они тактично сидели на противоположных концах дивана. С потолка свисали тусклые электрические лампочки, которые помигивали и светили неровным светом, повинуясь капризам генератора. На всякий случай перед ними на столе стояла керосиновая лампа. Представительство было построено в стиле, типичном для Омана: помещения располагались квадратом вокруг центрального пространства, в котором тепло поднималось наверх и рассеивалось, так что внизу было довольно прохладно. Обстановка, однако, была чисто английской. У себя на родине Джоан часто видела похожие восточные ковры, уставленные полированной довоенной мебелью из красного дерева. В углу находился бар, замаскированный под огромный глобус. Имелись также не слишком лестные портреты королевы Елизаветы[41] и принца Филиппа[42], а также старого и нового султанов, обрамленные висящими на стенах ружьями. Возможно, оманскими, церемониально-бутофорскими, но впечатление они производили все равно внушительное. Диваны были фирмы «Эрколь»[43]. Кровать и платяной шкаф в комнате Джоаны – фирмы «Уаринг и Гиллоу»[44]. Если бы не высокие белые стены, керосиновые лампы и воздух, напоенный чудесными ароматами, она могла бы подумать, что находится в Бедфорде. Джоан вдруг почувствовала, как сильно ее зовут места, куда нельзя поехать, которые находятся далеко, почти за пределами досягаемости, и у нее возникло саднящее чувство, будто она недостаточно старается туда попасть. С наступлением вечерней прохлады Рори воспрянул. Он перестал лосниться от пота, и его кожа утратила восковой оттенок, хотя темные круги под глазами еще не прошли. Чтобы лучше спать ночью, он весь день отказывался от крепкого оманского кофе, хотя очень его любил.

– Надеюсь, сегодня ночью ты отдохнешь как следует, Рори, – сказала Джоан.

Она хотела взять его за руку, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы удержаться. Ощущение его широкой, твердой ладони под пальцами мгновенно успокаивало. Все равно как держаться за перила, стоя наверху крутой лестницы. Они встречались уже пять лет и два года были помолвлены – достаточно долго для того, чтобы подобные отношения стали восприниматься как нечто постоянное, а не просто прелюдия к дальнейшему. Время от времени Джоан выражала недовольство из-за того, что свадьба то и дело откладывалась, и начинала переживать по этому поводу, но докопаться до истинной причины было непросто. На самом деле ей не очень-то хотелось копать слишком глубоко, чтобы ненароком не узнать истину, которая могла ей не понравиться.

– Будет хорошо, если ты сегодня вообще сумеешь уснуть. Тебе, должно быть, отчаянно хочется, чтобы завтра наступило поскорей, – сказал он.

– Да, – улыбнулась она. – Мне действительно трудно ждать. Милый Дэн… Он будет в военной форме, подтянутый и решительный. И страшно рассердится, когда его сестра станет слишком бурно выражать восторг, но я ничего не смогу с собой поделать.

– От тебя Дэн едва ли ждет чего-то иного. Но он, скорей всего, будет усталым: не забудь, он вернулся с трудного задания.

– Знаю, – отозвалась Джоан, уязвленная тем, что он ей об этом напомнил. – Знаю прекрасно. Но мы не виделись пять месяцев. Пять месяцев! Это слишком долго.

– Ну, по крайней мере, хоть эта встреча тебя не разочарует, – улыбнулся Рори.

– Да, мой Даниэль никогда меня не разочаровывает, – сказала Джоан и только во время наступившей паузы осознала, что ее слова могут быть истолкованы как упрек, высказывать который она вовсе не собиралась. Или думала, что не собиралась. Рори потянулся вперед за своей чашкой, хотя уже допил чай, а Джоан молча сидела, парализованная нерешительностью, не зная, должна ли она его ободрить, или ей лучше не заострять внимания на вырвавшихся словах. В конце концов Рори вздохнул и встал.

– Ну, раньше ляжешь, раньше наступит завтра. Это как с Рождеством, – заметил он, снова улыбаясь, и только на самом дне его глаз еще оставалась затаенная обида.

С чувством облегчения Джоан тоже поднялась. Мечты об Аравии еще не утратили своего блеска, еще не успели потускнеть, и воплощение их было так близко, стоило лишь протянуть руку. Она чувствовала близость брата. Он был жив и здоров, и она позволила себе порадоваться этому, хотя ее по-прежнему снедало беспокойство. Тем более ей необходимо было кое-что спросить у Даниэля, хоть она этого и страшилась.

Линдхерст, Гемпшир, 1890 год

[45]

Чего Мод действительно не могла выносить, так это мерного, гулкого тиканья часов. Девочка забиралась в самые дальние уголки Марш-Хауса – начиная со сводчатых винных погребов до каморок под самой крышей, где жили слуги, – но он преследовал ее и там. Это напоминание о времени, которое может ускоряться и становиться зловеще-тягучим и медленным, прерывало ее игры и фантазии свербящим напоминанием о фортепианных гаммах и бесконечных уроках математики. Так было и в тот день. Тиканье делало тяжелым сам воздух. От него все зудело, словно от комариных укусов, которые никак не пройдут. Время от времени она сердито дергала одежду там, где та врезалась в подмышки и тянула в области плеч. Наступил июнь, но на улице понурое серое небо истекало дождем. Дождь не прекращался с самого завтрака. Окна были закрыты, так что запахи тостов и копченой рыбы задерживались на лестнице и в зале. Все было хмурым и тихим. Мод не велели выходить на улицу, даже играть в оранжереях или кататься на пони. То и дело она слышала в мокрых кустах сирени трескучие крики дрозда, пытающегося внести в происходящее хоть одну радостную ноту, но это, казалось, только делало тишину внутри дома еще более удручающей.

Отец уехал в Лондон. По каким-то важным делам в Министерстве иностранных дел – Мод не знала, каким именно. А мать сидела в гостиной и вышивала по шелку. Мод полагала, что должны быть дни, когда мать не вышивает, но не могла припомнить, когда это было в последний раз. Важность новостей, значительность того или иного гостя, тяжесть провинностей ребенка – все это измерялось тем, отложит ради этого Антуанетта Викери свои иглы и пяльцы или нет. Глаза Антуанетты были так часто устремлены на рукоделие, что их прямой взгляд казался чем-то поразительным. Эти глаза тревожили Мод: ей хотелось одновременно как следует рассмотреть их и спрятаться от них. Они были похожи на отполированные самоцветы или на что-то блеснувшее на дне каменистого водоема. Они казались красивыми, но странными. Их взгляд всегда был мимолетным, но они порождали у Мод тревожное ощущение, что она и ее мать сделаны из совершенно разного материала. Иногда девочка медлила на пороге комнаты, в которой находилась Антуанетта, нервно теребя пальцы, мучилась от необходимости как-то обратить на себя внимание, но все равно не решалась выдать себя хотя бы одним звуком.

В восемь лет Мод все еще была ростом с шестилетнего ребенка, что было удобно для пряток, но совсем не так удобно для лазанья по деревьям и уж вовсе не годилось для того, чтобы ее принимали всерьез братья, Фрэнсис и Джон, которые были старше ее на четыре года и на пять лет соответственно. Они называли ее Малявкой и любили класть предметы так, чтобы Мод не могла до них дотянуться, или начинали перебрасываться ими над ее головой, а также поднимали девочку на плечи и крутили, пока та не позеленеет. «Ты ведь не станешь плакать, правда, Малявка?» Если отец случайно это слышал, то говорил: «Ерунда, Мод сильней, чем вы оба», и от этих слов все в ней трепетало. В тот самый день мальчики возвращались домой из школы на все лето, и Мод едва могла сдержать волнение. Их скорое прибытие, так же как тишина и дождь, заставляли время тянуться особенно медленно. Мод стала нервничать. После долгой разлуки она всегда стеснялась и боялась встречи с Джоном и Фрэнсисом. Их лица заметно менялись за время семестра, и братья успевали подрасти, так что сперва они казались ей незнакомыми парнями, а вовсе не близкими родственниками. Это обычно длилось недолго – в течение получаса или около того. Вскоре они опять принимались дергать Мод за косички, прятать ее обувь и вообще вести себя совершенно нормально.

В четверть третьего Мод услышала, как Торп выехал на двуколке, чтобы встретить ребят с поезда. Сердце у нее екнуло, и она подбежала к окну в коридоре, чтобы посмотреть, как он и двуколка исчезают у ворот под ивами, свесившими свои промокшие ветви почти до самой земли. Мод было интересно, как быстро сумеет сад поглотить их Марш-Хаус. И как скоро сам дом попадет во власть вторгшихся в него деревьев и лоз, окажется скрыт в них и забыт – как, верно, будут забыты и она сама, и все в нем. Понадобится довольно долгое время, решила она. Дом очень большой. Цоканье копыт и стук колес двуколки вскоре затихли. Затем, пребывая в растерянности и не зная, чем заняться в ближайшие минут сорок, пока Торп не вернется, Мод быстро прорепетировала, как она встретит мальчиков. Она решила стоять у подножия лестницы с книгой в руке и с невозмутимым лицом так, чтобы портреты предков взирали на нее сверху со стен. Мод может изобразить рассеянную улыбку, как у взрослой, будто она забыла, что они должны приехать, и ни капельки не волнуется и не боится.

Затем Мод пошла в библиотеку, взяла со стола отца номер «Фортнайтли ревью»[46] и поднялась по лесенке на узкую антресоль, которая тянулась по трем сторонам зала. В одном из углов лежала плоская старая подушка, на которой Мод часто пристраивалась почитать. Шлепнувшись на нее, она чихнула от поднявшейся пыли и заглушила тиканье часов, напевая мелодию «Зеленые рукава»[47], которой преподаватель игры на фортепиано упорно пытался ее научить. Мод стала раздумывать над причиной своего волнения; по словам отца, это был лучший способ справиться с нервами, когда те шалят, и была достаточно честна с собой, чтобы признать, чего она боится больше всего в связи с приездом мальчиков. Теперь начнется обратный отсчет времени до их отъезда, когда Мод снова останется одна. Эта мысль так ей не понравилась, что она с отчаянием сжала руки в кулаки – с такой силой, что ногти больно вонзились в ладони. Покусывая ноготь большого пальца, она открыла «Фортнайтли ревью» и сосредоточилась на чтении. Ее отец одобрительно относился к тому, что она читает о вещах, которые выше ее понимания, поэтому Мод с удовольствием занималась этим в его отсутствие. Иногда ей требовалось держать под рукой открытый словарь, но, однажды узнав слово, она его уже не забывала. То же самое было с французским, немецким и латынью, и она не могла понять, почему ее братья так мучатся со спряжениями глаголов. «Из всех мест в мире, – читала она, – Маскат, хоть и лежит на берегу Индийского океана, имеет репутацию самого жаркого и защищен от прохладных ветров скалистыми горами вулканического происхождения, лишенными какой-либо растительности…» В этой статье было много странно звучащих имен и названий, а также слов, которые требовали пояснения, таких как автократический и автохтонный. Она читала о женщинах в масках и многолюдных базарах, изобилующих странными людьми и необычными вещами. Читала об экзотических болезнях и спрашивала себя, на что они могут быть похожи и как пахнут – все эти подкожные гвинейские черви[48], лихорадка залива[49] и пупочный абсцесс[50]. Постепенно, пока она читала, тиканье смолкло. Дождь прекратился, и она перестала ощущать запах копченой рыбы. Вместо этого появились ароматы розового масла, фимиама, зловоние пропитанной кровью колоды мясника в жарком, пыльном месте. Девочка была настолько поглощена своим занятием, что звук хлопнувшей входной двери заставил ее сердце бешено забиться. Братья вернулись, и она упустила шанс встретить их в надлежащей позе у подножия лестницы. Ее охватила паника, и от чувства разочарования сжалось горло. Мод подождала, напрягая слух, когда мальчики протопают в гостиную поздороваться с Антуанеттой. Вот они с грохотом взбегают по главной лестнице, а затем врываются в кухню – вечно голодные, нетерпеливые. Они, похоже, производили больше шума, чем на это способны два отдельно взятых ребенка. Затем она разобрала, хоть и с трудом, хриплый смех кухарки – та любила мальчиков за нахальство и хороший аппетит, хотя и напускала на себя сердитый вид. Читать Мод больше не могла. Она уставилась на страницу, слушала и ждала, надеясь, что братья разыщут ее, а не исчезнут в бильярдной или останутся сидеть с матерью, чтобы наперебой рассказывать ей обо всем, что видели, слышали или делали, и строить планы на каникулы, что было совершенно бессмысленно, поскольку они знали, что решения все равно откладывались до возвращения отца. Но чем бы они ни занялись, они не пошли искать младшую сестру. Мод терпеть не могла жалеть себя. Она презирала такое занятие и вместо этого предпочитала прикусывать нижнюю губу, пока та не начинала распухать и во рту не появлялся привкус крови, после чего ей приходила в голову мысль, что это занятие, пожалуй, лучше прекратить. Минуты шли и превратились в длинные, мучительные полчаса, после чего Мод решила остаться на антресоли навсегда, так как она слишком зла и обижена, чтобы когда-нибудь сойти вниз и напомнить Джону и Фрэнсису о своем существовании.

Спустя некоторое время она услышала, как горничная Клара зовет ее к чаю. Желудок заурчал в ответ, но она все еще не могла спуститься. Она устала сидеть на полу, левая нога затекла, и в ней покалывало, но страдалица лишь прижалась спиной к полкам, лелея уязвленное самолюбие. Возможно, она больше никогда не увидит братьев. Бедняжка попыталась представить себе выход из положения: она станет полностью их игнорировать, проявляя к ним совершенное равнодушие, раз они ведут себя с ней именно так. Это нетрудно – в этот миг она ненавидела их обоих. Правда, летние каникулы будут долгими, скучными и одинокими, если она не станет играть с братьями или если они откажут ей в праве принимать участие в их приключениях. Отчаяние заставило ее снова прикусить губу, но тут дверь библиотеки, издав тихий стон, открылась, и затворницу посетила надежда. Она взяла журнал и уткнулась в него. Щеки ее запылали, когда раздались скрип лесенки и шаги по антресоли. Кто-то наконец пришел, чтобы вызволить ее из одиночества, и знал, где искать. Ей отчаянно хотелось узнать, кто это. Фрэнсис, ее младший брат, или Джон, старший. Но не могла же она просто вот так взять и взглянуть. По какой-то причине, которая была слишком сложна для ее понимания, она не решалась этого сделать.

Рядом с ней с легким вздохом сел мальчик, уперев свое колено в ее. Уголком глаза она увидела длинные черные носки, испачканные пылью, фланелевые школьные брюки, серые и короткие, и обшарпанные туфли. Ей было незачем разглядывать пришедшего дальше: она поняла, что это не один из ее братьев. Натаниэль Эллиот, которому было двенадцать лет, столько же, сколько Фрэнсису, сильно отличался от мальчиков из семьи Викери. Он был сыном старого друга ее отца, полковника Генри Томаса Эллиота, которого убили в Африке тамошние дикари, голые и с ужасными копьями. Этот факт показался Мод настолько интересным, что она почти не задумывалась о трагизме и ужасе этого страшного преступления. Мать Натаниэля отличалась слабым здоровьем и удалилась в Ниццу, желая его поправить. Встречи Натаниэля с матерью были, как правило, весьма короткими. Когда он приезжал к ней, она кормила сына омарами, устрицами, поила шампанским и позволяла засиживаться едва ли не до утра со своими друзьями, которые пили, курили и играли в карты. Потом, через несколько дней, она заявляла, что он ее утомил, и отправляла обратно в Англию. У него была тетка в Лондоне, но он часто гостил в Марш-Хаусе, вместо того чтобы ее обременять или слоняться по пустым коридорам закрытой на лето школы. Мод никогда не знала, что Натаниэль проведет у них каникулы, пока он не входил в дом. Когда мальчик появлялся у них после визита к матери, у него были воспалены глаза, он страдал одышкой и без конца обо всем спорил. Когда же он приезжал сразу после школы, он был спокойнее и выглядел здоровым, но вел себя много тише, надолго уходя в себя.

Рядом с ним Мод почувствовала себя спокойно. Натаниэль ничего не был ей должен, как и она ему. Они подпадали под действие правил приличия, потому что не были родственниками. Он мог считаться скорей ее другом, хоть и не слишком близким, поскольку четыре года разницы казались почти непреодолимой пропастью, и, в конце концов, он был мальчиком. От него слегка пахло гуталином, несвежими носками и ментолом.

Последовала пауза, после которой Мод сказала:

– Тебе лучше не опаздывать к чаю, а то мои братья все съедят.

Девочка произнесла это, по-прежнему не поднимая глаз от журнала, поэтому ей пришло в голову, что теперь она может на него украдкой взглянуть и рассмотреть получше. Натаниэль уступал ростом ее братьям. Он был худым и гибким, и его ступни казались слишком большими для остальной части тела, потому что голени были такими тощими, что напоминали бритвенные лезвия. Лицо у него было бледное и невзрачное, с тонкими чертами, причем особенно узким был нос, но в глазах таилась особая проницательность, отличавшая его от прочих людей, способность увидеть больше и дать прочесть меньше. И они были темно-карие, под цвет волос.

– Привет, Мод, – сказал он.

– Привет.

– Я так и думал, что найду тебя здесь уткнувшейся в книгу. Или в очень серьезный журнал.

Он щелкнул по углу страницы. Мод пожала плечами.

– Больше сегодня заняться нечем, – сказала она беззаботным тоном.

– Ты не хочешь поздороваться с Джоном и Фрэнсисом? – спросил он; Мод снова пожала плечами, не вполне доверяя собственному голосу. – А кроме того, ты так же рискуешь пропустить чай, как и я. А к нему будут пышки. – (Вся странность ее положения снова удивила Мод, и журнал, который она держала, качнулся, прежде чем она смогла совладать с дрожью в руках. Она чувствовала на себе испытующий взгляд Натаниэля и ощущала легкую озадаченность собеседника.) – И о чем ты, собственно говоря, читаешь?

– О британском протекторате Оман и Маскат, – надменно ответила Мод.

– Черт возьми! – усмехнулся он. – Звучит ужасно скучно.

– На самом деле ты совершенно не прав. Это одно из самых жарких мест на земле, и там полно средневековых правителей, и мудрецов, и, кстати, негодяев. Все женщины там должны носить маски, потому что они очень красивые и никому не разрешается на них смотреть. А жители там мореходы, как Синдбад, и султан может скормить тебя ручному льву, если захочет, и только невероятно храбрые люди могут исследовать эту страну, ведь все мужчины в ней носят кинжалы и не замедлят зарезать за малейшую обиду, и там повсюду болезни, и волки, и леопарды.

Мод глубоко вздохнула в конце этой тирады и увидела, что Натаниэль улыбается.

– Ну хорошо. Беру свои слова обратно. Звучит вовсе не скучно, – согласился он.

Ее братья ни за что не признали бы своего поражения. Они заявили бы, что у нее потрясающее воображение и она молодец, что сочиняет такие истории. Его одобрение помогло ей выпустить пар.

– Вообще-то, я туда поеду и все увижу сама. Как только стану достаточно взрослой. Я побываю везде, в самых далеких краях, – сказала она.

Там, где нет тиканья часов и глаз-самоцветов ее матери. Мысль была соблазнительной, интересной.

– Но ты же девочка, Мод. Разве тебе не хочется выйти замуж, как это делают все девушки?

– Нет! Я никогда не выйду замуж. – Брак означал тиканье часов и сидение за пяльцами. В восемь лет Мод это прекрасно знала. – Я собираюсь объехать весь мир. Вот увидишь. – Он посмотрел на нее скептически, хотя противоречить не стал. И вдруг ей понадобилось, чтобы он ей поверил. А еще ей хотелось поверить самой. – Я это сделаю, не сомневайся, – проговорила она снова, готовая заплакать.

– Ну тогда ладно, – сказал Натаниэль. – Так и быть, расскажу тебе мой секрет. Не возражаешь?

– И в чем он состоит?

– Я собираюсь сделать то же самое. Я хочу стать путешественником-исследователем. – Он понизил голос и наклонился к ней. Скрытность его взгляда исчезла, и Мод увидела, что он верит в то, о чем говорит. Она увидела родственную душу. Внезапно она почувствовала легкость и готовность пуститься в путь. Это принесло радость и счастье. – Мы в школе проходили по истории Льюиса и Кларка[51], и я все понял. Я собираюсь стать так же знаменит, как они, и организую экспедиции, столь же долгие и опасные. Но не думаю, что стоит начинать с голодовки, не так ли? Пойдем, – сказал он, вставая и поправляя одежду.

Мод вскочила на ноги. Он не протянул ей руку, чтобы помочь встать. Даже в таких малозаметных, тонких деталях он относился к ней как к равной. И то, что он позвал ее к чаю, позволило ей с легкостью пойти с ним. Она как ни в чем не бывало поздоровалась с братьями и не обратила внимания, что они набросились на угощение, не подождав ее.

Маскат и Матрах, 1958 год, ноябрь

После краткого обсуждения они поехали на военную базу в Матрахе по дороге, которая шла вокруг мыса, к западу от Маската, вместо того чтобы воспользоваться одной из лодок, хозяева которых зазывали пассажиров по всей набережной. Мэриан отвергла этот вариант, заявив о намерении ехать на машине в любом случае, что бы ни выбрали остальные. В сиянии позднего утра черты ее лица казались такими же резкими, как граница между светом и тенью. Заколки безжалостно пронизывали прическу, а голову Мэриан охватывала лента, словно для того, чтобы ни одна прядка ненароком не выбилась на свободу. Ее улыбка выглядела напряженной.

– Я не в настроении искать подъем от моря к казармам, когда мы доплывем до Матраха, – заявила она. – Боюсь, времена моих путешествий на верблюдах закончились.

– А я бы не возражала проехаться на верблюде! – воскликнула Джоан.

– Ерунда. Полковник пришлет нам «лендровер». Можешь не сомневаться, – заметил Роберт. – Тебе вовсе не обязательно ехать, если не хочешь, дорогая.

– Ну… – произнесла Мэриан, поправляя белую перчатку. – Это внесет хоть какое-то разнообразие. И мне будет приятно повидать Даниэля.

Она проговорила это не очень уверенным голосом, но Джоан так сильно ждала встречи с братом, что не обратила на это внимания. Машина, за рулем которой сидел худенький молодой оманец с колючим взглядом и нездоровым цветом лица, подъехала к ступеням представительства, и они все четверо залезли внутрь.

– Мы можем устроить морскую прогулку в другой раз, – пообещал Роберт. – На дау[52], если захочешь. Поплаваем вдоль побережья. Иногда к борту подплывают изумительные гигантские скаты и смотрят на тебя во все глаза.

– О, звучит прекрасно, – отозвалась Джоан. – Но Рори ужасно укачивает, правда?

– Увы и ах, – подтвердил тот.

На его верхней губе блестели бусинки пота, и Джоан хотелось, чтобы он их вытер. Словно заразившись его унынием, она провела рукой по своему лицу. Рори сидел ссутулив плечи и локтем опирался на дверь машины.

– С тобой все в порядке? – тихо спросила его Джоан, когда автомобиль тронулся с места. – Ты выглядишь немного… странно.

– Это все жара, – улыбнулся он. – Похоже, я никак не могу к ней привыкнуть.

– Ну, если только это, – неуверенно отозвалась Джоан и, пользуясь тем, что в автомобиле они могли не опасаться посторонних взглядов, взяла Рори за руку. – Не стесняйся говорить, если тебе плохо. Не надо ни ложной гордости, ни стремления во что бы то ни стало сохранять лицо. Или о чем там еще все время думают мужчины?