Закон парных случаев

- Как тебя зовут? – спросила девушка и поморщилась.

- Мартин. А тебя?

- Меня Женя. Ты кто, Мартин, латыш, литовец? Имя странное. И акцент. Кстати, давай уйдем отсюда подальше, они нас искать будут.

- Я чех. Вернее, наполовину чех. Мама у меня русская.

- Интересно…

Она снова поморщилась и закусила губу. Я отвел Женину руку, которую она держала, прижав к левому боку. Ладонь была в крови.

- Что это?

- Ерунда!

Только теперь я увидел, насколько она бледна – тем более по контрасту с черной одеждой. На лбу у нее выступила испарина. Корсаж под рубашкой оказался прорезанным и влажно поблескивал. Не говоря ни слова, я дернул шнуровку, ослабил ее и задрал корсаж.

- Ты что… что ты делаешь? – сдавленно прошептала Женя. Наверно, на нас смотрели во все глаза, но мне было наплевать.

На боку оказалась неглубокая, но длинная рана, скорее даже порез.

- Это они? – глупо спросил я.

- Да, у них нож был. Когда ты на них налетел…

Мне стало дурно от мысли о том, что своим кавалерийским наскоком я мог ее убить. Чуть-чуть не убил.

- Прости. Я не знал, что у них был нож.

- Да ладно тебе. Если б не ты, они б меня все равно… того.

- Надо в больницу. Как вызвать скорую помощь?

- С ума сошел? – возмутилась Женя, опустила корсаж и со свистом втянула воздух сквозь сжатые зубы. – Какая еще больница? Какая скорая?

- Тогда… Есть же такие места, где всякие травмы обрабатывают. Травмопункты, да?

- Травмпункты. Ты что, с Луны свалился?

- Не с Луны. Из Чехии. Из Праги.

- А-а-а… Ну да. Нет, Мартин, в травмпункт нельзя. Это резаная рана. В таких случаях врачи сообщают в милицию.

- Ну и что? – удивился я. – И хорошо, что в милицию. Тебе самой надо в милицию обратиться. Чтобы их нашли.

Женя посмотрела на меня, как на морское чудо-юдо.

- Сразу видно, не наш человек, - через силу усмехнулась она. – Ты посмотри на меня. Какая милиция?! Там просто посмеются и пошлют лесом. Да еще скажут, что я сама виновата. Спровоцировала.

- Странно. Я никогда не слышал, чтобы бон… скинхеды гоняли готов.

- Они и не гоняют. Просто им нужен был…

Женя запнулась и посмотрела на меня с сомнением.

- Кажется, ты сейчас подумала, а не с ними ли я заодно?

Она чуть порозовела, тряхнула с досадой головой – похоже, я угадал.

- Им нужен мой брат. Они его ищут. Он антифа.

- Антифа?

- Ну, антифашист.

- Понятно. И все-таки, Женя, рану надо обязательно зашить. Иначе шрам останется.

- Даже если зашить, бикини я все равно теперь вряд ли смогу носить, - мрачно сказала Женя, плотнее запахнув рубашку. – Ладно, зашить так зашить. Поехали. Сашка зашьет. Он фельдшер, три года на скорой работал. Сашка – это мой брат и есть, - уточнила она и помахала проезжающему мимо такси.

- Хорошо, что ты… - я снова задумался, как по-русски будет гот женского пола. – Хорошо, что ты гот, - сказал я на ухо Жене, когда мы сели в машину.

- Почему?

- Потому что кровь на черном не видно. Иначе кто бы тебя в такси посадил?

- Тебе не нравятся готы? – усмехнулась Женя.

- Не слишком, - честно признался я. – Какие-то они…

- Соплежуи?

- Кто?! – поперхнулся я.

- Соплежуи. Не знаешь такого слова? Ах да, я все забываю, что ты не русский.

- Я полукровка, - вздохнул я. – Чехи тоже принимают меня за иностранца. Говорят, что у меня акцент. Дома мы на двух языках говорим. И думаю я тоже на двух языках. В университете на чешском, дома в основном на русском. Кстати, я родился здесь, в Петербурге. То есть в Ленинграде.

7.

За окнами потянулись унылого вида новостройки.

- Приехали, - вздохнула Женя. – Сашка здесь у друга живет. Прячется.

- Что он сделал-то?

- А я знаю? Он в фонде каком-то антифашистском работает. Ну и перешел кому-то дорожку. Теперь, чувствую, и мне из дома будет не выйти.

Мы подошли к обшарпанному дому, кажется, такие называются «кораблями» - или «корабликами»? Грязно-белые и зеленые полосы вперемежку и узенькие подслеповатые окошки. Лифт не работал, и мы потихоньку начали карабкаться по лестнице. Женя еле шла, каждые полмарша останавливаясь передохнуть. Не выдержав, я подхватил ее на руки и понес. Может быть, мне показалось, но она спрятала где-то у меня под мышкой довольную улыбку.

- Здесь, - сказала она, когда я, шумно пыхтя, затащил ее на пятый этаж. – Отпусти меня. Спасибо. Только я тебе рубашку испачкала.

И рубашка, и ветровка действительно были щедро заляпаны кровью – выглядел я из-за этого довольно устрашающе. Наверно, кто-то другой даже в обморок упал бы, обнаружив на себе такой орнамент, но со мной ничего подобного не случалось с первого курса: тогда я подрабатывал после занятий санитаром в приемном покое на скорой, и как-то раз поступивший язвенник с ног до головы окатил меня кровавой рвотой. Только вот как в гостиницу ехать? Наверно, придется попросить у Жениного брата какую-нибудь одежду взаймы. Заодно будет повод встретиться с Женей снова.

Она позвонила. Сначала за дверью стояла тишина, потом мужской голос что-то спросил.

- Да я это, я, открывай! – Женя нетерпеливо поцарапала дверь ногтями.

Голос снова что-то спросил.

- Это… - Женя покосилась на меня. – Это мой друг, Мартин.

Я скорчил страшную рожу, спохватился и сконструировал приветливую улыбку идиота.

- Хватит кривляться-то! – фыркнула Женя.

Дверь открылась. Высокий худощавый мужчина лет тридцати, одетый в шорты и синюю футболку, посмотрев на меня, присвистнул.

- Кто это его так уделал? – спросил он Женю.

- Дружки твои, скины, - проворчала она, запихивая меня в прихожую. – Только не его, а меня. Сейчас будешь мне брюхо штопать. Сапожными нитками. А Мартин меня спас, вот.

Покосившись на меня, Саша сходил за ножницами и прямо в прихожей разрезал на Жене шнуровку корсажа. Он стал осматривать порез, а я – таращиться на Женину грудь. Грудь оказалась что надо – высокая, красивой формы, с маленькими темными сосками.

- Может, отвернешься? – слегка нахмурилась Женя, закрываясь рукой.

- Ни фига! – нахально заявил я. – Я, к твоему сведению, студент-медик, считай, наполовину врач. Так что буду помогать твоему брату тебя зашивать. Нитки там держать, спирт… нюхать.

- Как очаровательно звучит «ни фига», сказанное с восточноевропейским акцентом, - съязвила Женя, но прикрываться перестала: мол, смотри сколько хочешь, может, ослепнешь.

Кратко выяснив, что произошло и с какой горы свалился я, Саша невнятно выругался и пошел на кухню готовить «операционную». Составив стулья, он покрыл их чистой простыней, из потрепанной сумки вытащил пузырек спирта, одноразовый шприц, стерилизатор с хирургическими инструментами и нитками, какие-то ампулы и бинты.

- У тебя нет такого наборчика? – улыбнулся он, поймав мой взгляд. – Очень рекомендую. Дело такое, частенько приходится кого-то ремонтировать.

- У отца есть, у меня нет. Я какой-то… аполитичный.

- В вашем с Женькой возрасте я тоже был аполитичным. И вообще был крутым металлистом. Кстати, это у нее мой ошейник. Хотя… Все это игра.

- Все это рок-н-ролл? – то ли спросил, то ли возразил, то ли согласился я.

- Ты и это знаешь? Откуда? – удивился Саша.

- Одна из любимых маминых фраз. Она в середине восьмидесятых училась здесь в университете. На филфаке. Вообще-то она не очень любит о своей жизни до Чехии рассказывать, но вот о рок-клубе и «Камчатке» упоминала не единожды.

- Интересные кружева жизнь плетет, - философски заметил Саша, пощипывая светлые усы. – Женька, иди, эшафот готов.

Женя вошла на кухню, набросив на плечи всю ту же черную рубашку.

- Держи, - она протянула мне страшноватого вида футболку – застиранно-зеленую, всю в пятнах известки. – А твое надо будет в воде холодной замочить на часик.

Я прикинул, что ехать в гостиницу через весь город в этом безобразии – лучше застрелиться. Стало быть, придется ночевать здесь. Мама будет в ужасе, но что делать. Еще в большем ужасе она будет, если я появлюсь в униформе маляра с окровавленной одеждой под мышкой.

Саша словно услышал мои мысли, только немного в ином ключе:

- Придется тебе, Мартин, здесь остаться. Метро через полчаса закрывается, а отсюда до него – три лаптя по карте.

Я с удивлением посмотрел в окно – было еще светло.

- Белые ночи, - усмехнулась Женя, снимая рубашку и ложась на стулья. – Никогда не видел? Вернее, забыл?

О белых ночах я, разумеется, слышал, но видеть действительно не довелось. В Норвегии, единственной стране, где я теоретически мог их наблюдать, мы были поздней осенью.

Я достал мобильный и позвонил отцу. Кратко доложился, что со мной все в порядке, но приду только утром, и отключился. Подумал и выключил телефон совсем.

Саша промыл Жене рану, сделал обезболивающий укол и начал зашивать. Я пытался помочь, но толку от меня было мало. Поэтому я начал рассказывать всякие забавные глупости. Она улыбалась и тут же морщилась – несмотря на укол, ей явно было больно. Мне ужасно хотелось погладить ее по плечам, спине… Ну, хотя бы по волосам. Без всяких эротических моментов – просто чтобы отвлечь. Ну, почти без всяких.

Я все время забывал, что она… гот. Да и какой там гот, скорее просто позер – подражатель. Под маской трагического Пьеро пряталась обычная девчонка – веселая и жизнерадостная. Чертами лица они с братом были очень похожи – чуть впалые щеки и высокие скулы, прямые носы очень правильной формы – такие называются греческими. Мой знакомый, специализирующийся по косметологии, как-то рассказывал, что раньше такие носы считались в Европе эталоном красоты, а сейчас настолько редки, что их обладательницы приходят в косметические клиники и просят сделать им «нормальный нос». Глаза – широко расставленные, темно-серые, а брови… Я с детства запомнил из какой-то сказки: «брови – как шнурочек», тонкие и ровные. Волосы у Саши были русые, того любопытного оттенка, который создает впечатление светловолосости, хотя на самом деле до блондина их хозяину ой как далеко. Наверняка и у Жени такие же – если, конечно, смыть с нее всю эту черную ваксу.

Саша закончил, наложил повязку и осторожно надел на Женю широкую мужскую рубашку – наверно, свою. Она встала, повертела в руках испорченный корсаж и со вздохом выбросила в мусорное ведро.

- Все равно не зашьешь. Вот сволочи, такую вещь испортили.

Потом она подхватила мои ветровку с рубашкой, вытряхнула на стол содержимое карманов и унесла в ванную, откуда вскоре донесся шум воды.

- Значит так, - сказал Саша, собирая свою «ремонтную» сумку. – Женьку мы положим на диван, я лягу в комнате на раскладухе, а ты здесь на матрасе надувном. Или наоборот – ты здесь на раскладухе, а я в комнате на матрасе – выбирай.

Я выбрал матрас и предупредил, что уйти должен рано. Во сколько должны были состояться похороны, бабушкин сосед не сказал, снова звонить отцу я не собирался, так что вернуться желательно было как можно раньше, родители и так наверняка в ярости.

О похоронах говорить не хотелось, но как-то так получилось, что незаметно для себя, слово за слово, я рассказал этому практически незнакомому человеку всю свою семейную историю. То, что до сих пор знал только Ванька.

- Может быть, и к лучшему, что ты не успел встретиться с бабушкой, - задумчиво сказал Саша. – Кто знает, что она могла тебе рассказать. А так со временем все потихоньку забудется, вот увидишь.

Я хотел возразить, но тут вошла Женя и попросила меня достать с антресолей надувной матрас. Я занялся им, а когда надул, разговор угас сам собой.

8.

Мне не спалось. Матрас, похоже, пропускал воздух, скоро я почувствовал, что лежу почти на полу. Было жестко, неудобно и душно. В голову лезли непрошеные мысли. Трудно было поверить, что предыдущую ночь я провел почти за две тысячи километров отсюда.

Что-то зашуршало, в коридоре послышались осторожные шаги. Я зажмурился и притворился спящим, стараясь дышать медленно и ровно. Женя наклонилась и осторожно провела рукой по моим волосам. Мне отчаянно захотелось схватить ее, притянуть к себе. Сердце забилось так, что я испугался – вдруг услышит, поймет, что я не сплю.

«Ну и хорошо, что поймет, - промелькнула шальная мыслишка. – В конце концов, она же сама пришла. Что ты тут из себя невинность изображаешь. Брат? А что брат? Он в комнате спит. И вообще, какое ему дело. Вряд ли он думает, что сестра его еще девочка».