Помоги проекту - поделись книгой:
Деду посчастливилось не выпустить уздечки из рук, поэтому он сейчас же снова вскочил на лошадь и догнал остальных. Он не заметил, однако, что во время падения уронил нож, лук и стрелы, а когда спохватился, то было уже слишком поздно возвращаться. По этим приметам воины сиу потом узнали, что похитители были из рода воронов. В поселке спокойно проспали до утра, а когда, наконец, обнаружили покражу, сейчас же бросились по свежим следам.
Бычачий Зуб и его спутники скакали всю ночь и весь день. К вечеру они остановились у берега реки, дали отдых лошадям, напоили их и поспали немного сами. А потом поскакали дальше.
Они взяли самых быстроногих коней, а потому надеялись, что теперь их уже не догонят. Но они ошиблись. Воины сиу оказались на равнине на рассвете. Все утро они продолжали погоню. Их было человек пятьдесят, они были хорошо сооружены и твердо были уверены в том, что легко справятся с четырьмя конокрадами. Вороны скакали во весь опор, но лошади их начали уставать, и с каждым часом преследователи настигали их.
Первою сдала лошадь молодого воина, по имени Буйволовый Рог. Она отказывалась скакать быстрее, и один из преследователей, у которого была очень хорошая лошадь, догнал его как раз в ту минуту, когда его лошадь споткнулась и упала. Он успел вскочить на ноги, когда воин сиу подскакал к нему в пышном уборе из орлиных перьев, развевавшихся по ветру. Но Буйволовый Рог был безоружен — он уронил нож в густую траву во время падения на землю; поэтому, когда воин сиу подскакал к нему, он стоял и ждал его, скрестив руки на груди, готовый умереть, как подобает воину.
Воин сиу, по имени Железный Медведь, который нагнал его, был известен своей храбростью.
Он приближался к ворону, распевая воинственную песнь и готовый нанести врагу смертоносный удар. Но, увидя перед собой безоружного воина, мужественно ожидавшего смерти, он остановил свою лошадь и поднял кверху копье.
— Кто ты, ворон? — спросил он.
— Я зовусь Буйволовый Рог, — отвечал молодой ворон.
— Так живи, Буйволовый Рог! — воскликнул Железный Медведь, спрыгивая с коня и протягивая руку врагу. — Если бы у меня был сын твоих лет — увы! у меня только одни дочери — я хотел бы, чтобы он так же, как ты, бесстрашно умел смотреть в глаза смерти. Иди домой и скажи отцу, что вождь воинов сиу — Железный Медведь, который совершил больше подвигов, чем у него пальцев на руках и ногах, велит сказать ему, что Буйволовый Рог — храбрый воин. И с этими словами Железный Медведь отдал ему свою лошадь и все свое вооружение. Он слегка ударил его копьем по плечу, потом помог ему взобраться в седло, и Буйволовый Рог умчался…
Остальные воины сиу продолжали погоню за тремя беглецами, которых они старались обойти с двух сторон. У воронов было мало надежды на спасение. Они скакали все трое рядом, и Бычачий Зуб сказал:
— Дети мои, если я буду продолжать скачку, я так разгорячусь, что мое тело не будет годиться даже в пищу волкам. Я решил остаться здесь и умереть. Честная смерть оставит обо мне хорошую память.
— Отец, ты сказал хорошо, — ответил ему мой дед, — но ты стар, и мясо твое жестко и сухо. Его будет недостаточно, чтобы накормить голодного волка. Я умру здесь с тобой, чтобы он съел и мое мясо.
Третий спутник их, по имени Волосатый Медведь, задержал свою лошадь и спрыгнул на землю……
— Я люблю животных, — сказал он. — Я хочу, чтобы волк, о котором вы говорите, мог устроить себе настоящий пир.
И они встали все трое, прислонившись спиной друг к другу и вооружившись ножами. Воины сиу, увидя, что у них нет огнестрельного оружия, окружили их плотным кольцом. Тогда вороны запели песнь смерти своего народа…
Бычачий Зуб знал наречие племени сиу и понимал, о чем они говорили между собой.
— Это — храбрые воины, — сказал один из них. — Неужели мы убьем их из-за лошадей?
— Нас пятьдесят, а их лишь трое, — сказал другой. — Если мы убьем их, нам будет мало чести от этого.
— Давайте накормим их, — поддержал третий, — и, когда они отдохнут, пусть вступят в бой с троими из нас.
Сиу стояли, опершись на копья. Плотное кольцо их окружало воронов, которые не обнаруживали никакой боязни и смотрели на врагов, не опуская глаз. Наконец один из сиу, который был, повидимому, вождем, выступил вперед и громко сказали:
— Пусть те четверо, чьи лошади были украдены, решают судьбу воронов!
Все воины подняли громкий крик, потом из рядов их вышло четверо, и они сказали в один голос:
— Пощадим их! Это была интересная погоня, и вороны доказали, что они храбрые воины.
С этими словами они подошли к воронам и протянули им руку.
— Неужели мы отпустим их с пустыми руками? — сказал тогда опять тот же вождь. — Что они расскажут своим соплеменникам о воинах сиу? Скажут, что они не великодушны? Нет, лучше пусть они вернутся к своим, и потом снова приходят воевать с нами. Если все наши враги будут трусами, то нашим юношам негде будет научиться сражаться, как сражались их отцы и деды.
После этого воины сиу начали слезать с лошадей и отдавать их воронам. Бычачий Зуб, как вождь, получил десять лошадей, мой дед — шесть, а Волосатый Медведь — восемь. После этого воины сиу одарили их одеждой и пищей и проводили до пределов их земли, чтобы защитить от бродячих шаек. Сиу горды и заносчивы, но правда также и то, что они великодушны и щедры…
— Ну, а как же твой дед? — спросил я у индейца. — Женился он на девушке, которая тогда отказала ему!
— Друг мой, — ответил индеец, закутываясь в одеяло. — Женщин много, и погоня за ними напоминает охоту на буйволов. Если вы не поймаете одного, останется целое стадо. Мой дед, приобретая славу храброго воина, сделался более требовательным и женился на дочери другого, более могущественного вождя…
…Огонь в очаге догорел, и осталась лишь кучка угля. Мы подбросили в нее дров и легли спать.
КАК ЭТО БЫЛО
В этом новом отделе «Всемирного Следопыта» редакция помещает короткие истории, посвященные необычайным встречам, приключениям, открытиям и интересным наблюдениям (по возможности, оправданные или документами, или фотоснимками, или зарисовками). Не каждый может быть беллетристом, но многие бывалые люди могут вкратце описать пережитые ими исключительные случаи, относящиеся к программе нашего журнала. Особенно это относится к морякам, водникам, звероловам, охотникам, натуралистам, горнякам, геологам, этнографам, археологам, ж.-д. строителям, лицам, работающим в заповедниках, на различного рода промыслах и, вообще, ведущим жизнь под открытым небом. Редакция рассчитывает, что «короткие истории» отдела «Как это было» помогут вместе с тем редакции выявить среди лиц, дающих материал, новых авторов. Помещаемые нами ниже две интересные встречи описаны молодым студентом-этнографом Ленинградского университета В. Чернецовым.
Зоопарк вогула Алхати
Весь конец августа был дождливый. Я в это время жил в юрте своего друга вогула, на берегу р. Токты. В описываемый вечер мы сидели, по обыкновению, перед горящим чувалом[48]) и прислушивались к завыванию ветра в вершинах старых сосен. Непогода расстраивала все наши планы, и теперь, пребывая в вынужденном бездействии, мы немилосердно скучали и на все лады проклинали дождь, который как на зло час от часу становился все сильней и сильней.
Обычно в такие дни Алхати — так звали моего друга — рассказывал бесконечные вогульские сказки и легенды или посвящал меня в различные загадки из жизни леса. Сегодня он уже успел рассказать одно сказание и теперь смотрел, как я зарисовывал в альбом причудливую орнаментировку берестяной коробки.
— А дай мне палочку для писания, я тоже чего нарисую, — сказал вогул, когда я кончил рисунок.
Я обрадовался такой идее и немедленно передал в его распоряжение карандаш и бумагу.
Алхати пошевелил сначала дрова в чувале и, когда они разгорелись, уселся на свернутую оленью шкуру, положил тетрадь на колени и принялся рисовать.
Сначала он нарисовал нарту, желая изобразить всю упряжку (табл. I, рис. 1). Но видя, что ему не хватит места, нарисовал другую (I, рис. 2), и при ней трех оленей. Над нартой поместился человек, правда, по сравнению с оленями очень маленького роста. В одной руке он держит вожжу, а в другой — харей[49]). Рисуя оленей, вогул подчеркнул наиболее характерные особенности этих животных, как, напр., длинный подшейный волос, имеющий вид бороды, выступающие лопатки и растопыренные копыта. Наряду с этим он довольно равнодушно отнесся к такому важному органу, как глаза, и наградил ими лишь одного оленя.
Закончив рисунок, Алхати полюбовался на него и добавил еще одного оленя (I, рис. 3) и собаку (I, рис. 4).
— Пусть она тоже бежит, — сказал он и, немного помолчав, добавил — Видишь, ничего не боится, хвост кверху держит!
С этими словами Алхати приделал собаке небольшую закорючку, которая должна была изображать хвост. От собаки его фантазия перенеслась к глухарке (I, рис. 5), а затем к глухарю, (I, рис. 6), которого он поместил немного правее. Обе птицы были изображены с растопыренными крыльями и распущенными хвостами.
Теперь, повернув тетрадь, чтобы удобнее было рисовать, вогул исполнил лося (I, рис. 7), широкие рога которого имели многочисленные отростки.
— Старый мужик! — заметил он, любуясь на свое произведение. — А вот знаешь, — продолжал он, — видел я однажды утку! Таких уток здесь нет, она тогда пролетом на озеро села. Нос у нее больно широкий, а на голове перья торчат…
С этими словами он нарисовал птицу с широким, как у колпика[50]), клювом, но— в отличие от последнего — ноги были коротки и с плавательной перепонкой, которую Алхати изобразил в виде двух кружочков на каждой ноге (I, рис. 8).
Войдя во вкус, он продолжал с воодушевлением рисовать, прибавив к своему зоопарку белку, горностая, зайца, гагару и налима (I, рис. 9-13). Нужды нет, что белка вышла почти одного роста с зайцем и больше гагары, а последняя уселась зайцу на спину. О расположении изображений вогул не заботился и повертывал бумагу, как было ему удобнее. Но зато каждое животное имело какую-нибудь отличительную черту, характерную для него, по которой его невозможно было спутать с другими.
— Вот, смотри! Это — заяц. Видишь, лады какие толстые; он по снегу бегает, потому они и такие. А у белки опять хвост большой. Ты лодкой едешь, веслом правишь, а она, когда по деревьям скачет, хвостом себе помогает.
У гагары вогул подметил длинную тонкую шею, а у налима характерные для него сросшиеся спинные, хвостовые и брюшные плавники.
Видя, что места на листе нехватает, я подсунул приятелю еще бумаги, на которой он продолжал рисовать с еще большим рвением. Здесь появились на свет: цапля (табл. II, рис. 1) с длинной шеей и большим клювом, ястреб (II, рис. 2) с крючковатым острым носом и изогнутыми когтями, ворон (II, рис. 3), рябчик (II, рис. 4) и кедровка (II, рис. 5). Рисуя последнюю, вогул вставил ей в разинутый клюв шишку.
— Она всегда кричит «какв, какв»— так вот пусть с шишкой и живет. Осенью она их много к себе натаскивает. Я прошлый год у нее фунтов пять орехов нашел, и все хорошие, крупные.
Выдру (II, рис. 6) Алхати изобразил с длинным туловищем, короткими ногами и прямым хвостом. Кузнечик (II, рис. 7) и мышь (II, рис. 8) напоминали настоящих довольно отдаленно, в особенности первый; но здесь приходилось уж верить на слово самому художнику. Зато корову (II, рис. 9) он снабдил прекрасными рогами, а лошади (II, рис. 10) приделал длинный толстый хвост.
— Ну, вот, всех рисовал! — сказал он, с восторгом глядя на свое художество. — И корова, и мышь, и ястреб — все есть!
— А знаешь, Алхати, — сказал я ему. — Ты вот мне про виткину[51]) рассказывал, — так нарисуй-ка ее…
— Кого, виткину?.. — тут вогул громко рассмеялся — до того ему показалось забавным нарисовать самое виткину.
— А что, попробую! — наконец промолвил он, снова усаживаясь на свою шкуру. — А ты не боишься, она ведь страшная, виткину, людей ест, — продолжал он, все еще смеясь.
Виткину (II, рис. 11) вогул нарисовал в виде длинного существа с большой зубастой пастью и громадным рогом на голове. Своими плавниками она напоминала рыбу. Покончив с чудовищем, Алхати нарисовал сбоку громадный треугольник (II, рис. 12), который он тщательно зачернил.
— Это «сас-поли-яны-нел»[52]), леший, у него нос во-о какой! — Здесь вогул далеко раздвинул руки, показывая, какой большой нос у лешего.
— А почему же берестяный?
— Кто знает… Я не знаю, такой уж живет… Это он ночью кричит: «Охо, охо!» У, мы боимся, беда!..
Здесь Алхати пришел в полный восторг от своего зоопарка, и в избытке веселья разразился хохотом, покатившись на оленью шкуру. Его смех был настолько искренен и заразителен, что я последовал его примеру, — да с таким усердием, что ручная белка, спокойно разгрызавшая до того времени орешки, моментально нырнула в свой ящик. Оттуда она выглядывала, опасливо поводя усатой мордочкой.
Насмеявшись, Алхати поднялся и вышел из юрты. Когда он вернулся, у него был необыкновенно довольный вид.
— Ну, вот, — сказал он, — пока мы здесь рисовали, дождь прошел, и на небе видны звезды. Ветер хороший стал. Теперь дождя больше не будет, и завтра мы пойдем.
Эта весть меня очень обрадовала, так как я уже было совсем отчаялся попасть в интересовавшее меня место до наступления холодов. Теперь же дело повернулось удачной стороной. Улегшись спать, я с наслаждением думал о предстоящем походе…
Встреча с лапландской совой
Однажды, во время скитаний по северу, я спускался на лодке по быстрой горной речке. Ее пороги, коварные подводные камни и водовороты на каждом шагу готовили для моей утлой посудины разные пакости, и потому мне постоянно приходилось держаться на чеку. После особенно упорной войны с порогами, я решил отдохнуть и, прельстившись красивым местом на берегу, зачалил лодку. Развести костер было делом недолгим, и вскоре огонь весело потрескивал под закопченным котелком с водой. В ожидании чая я задумал осмотреть берег, где громоздились серые скалы, поросшие густым лесом. Скалы всегда привлекают меня, и я люблю лазать по ним, с любопытством заглядывая в каждую расщелину, в каждую пещеру в надежде найти там что-нибудь интересное.
Добравшись до самой вершины, я повернул было назад, как вдруг услыхал за спиной шорох. Моментально обернувшись, я увидел двух сов, сидевших на корне небольшой раскидистой березки. Они угрожающе щелкали клювами и топорщили оперение. Мне сразу бросилось в глаза, что птицы были линные и у них почти не было настоящих перьев. Вследствие этого совы не могли лететь и при моем приближении неуклюже заковыляли вниз по откосу, помогая себе крыльями. На бегу они угрожающе щелкали клювами.
«Мы не хотим с тобой связываться, но попробуй, подойди, и увидишь, как мы тебя отделаем» — слышалось в этом щелканьи, а злобное шипенье, напоминающее змеиное, красноречиво подтверждало их намерения.
Как только совы побежали, во мне вспыхнул охотничий инстинкт. Такой он, должно быть, был у наших предков, когда они бродили, одетые в звериные шкуры с каменными топорами в руках. Ружье осталось в лодке, и я, быстро нагнувшись, схватил осколок камня и, почти не целясь, швырнул им в одну из сов. Удар пришелся в голову, и сова, издав каркающий звук, сковырнулась вниз, распластав крылья. Два последующие удара докончили ее, и через мгновение она была мертва.
И тут на меня напало раскаяние. Я не переношу убийства бесцельного и тем более, когда зверь совершенно беспомощен, как было в данном случае. К тому же, сова была страшно худа и не годилась для еды, а ее шкурка, лишенная перьев, не могла быть пригодной для чучела.
Но сделанного не воротишь. Надо воспользоваться хоть другой совой и сфотографировать ее. Приняв это решение, я бегом пустился к лодке и вскоре вернулся с фото-аппаратом. Найти птицу было нетрудно, и я увидел ее сидящей между старой сосной и нависшим камнем. Когда я подходил к ней, она только шипела, но раздвиганье штатива повергло ее в сущее неистовство. Сова захлопала крыльями, а громкое щелканье клюва было похоже на звук кастаньет. Она грозилась изорвать меня на клочки и съесть, но я мужественно перенес ее угрозы и поспешил запечатлеть ее гнев на пластинке.
После этого я вооружился прутиком и, несмотря на великое негодование врага, перегнал его на другое место. В выборе этого места у нас вкусы сильно расходились. В то время, как сова искала глубокой тени, я предпочитал свет и солнце. Наконец, мы сошлись на небольшой ямке под защитой скалы, при чем большая часть птицы была хорошо освещена.
Установив аппарат, я замер, чтобы дать возможность сове успокоиться. Загнанная в угол, она чувствовала себя, повидимому, сильно угнетенной, а может быть, и смерть товарища произвела на нее впечатление. Но мне показалось, что в ее глазах виднелся укор, а вместо недавней злобы мелькал страх поставленного в беспомощное положение животного. Перья на голове ее сильно топорщились, что служило показателем сильнейшего волнения.
Я постарался, успокоить совушку, начав говорить с ней. Пока я говорил, она сидела без движения, уставившись на меня круглыми немигающими глазами. В это время солнце выглянуло из-за облаков, я нажал спуск и, сложив аппарат, поспешил отойти, не желая больше надоедать птице своим присутствием.
Поделиться книгой: