Помоги проекту - поделись книгой:
Кроме того, находясь в прифронтовой полосе, шпионы должны были распространять слухи о том, что немцы не причиняют советскому населению никакого зла.
Выполнить эту обширную шпионскую „программу“ Крохмалю и Тарасенко не пришлось. Вскоре после того, как они пробрались через линию фронта, шпионы были задержаны и разоблачены.
Военный трибунал приговорил немецко-фашистских шпионов к расстрелу.
Предатель
Степан Червяков колебался недолго — они знал, что отец его был арестован органами советской власти за работу на немцев. И Червяков решил перейти фронт. Это было в июле. Теперь он пойман, изобличен и, опустив голову, рассказывает мерзкую историю своего предательства.
— Немцы задержали меня в конце июля, — рассказывает шпион, — и под конвоем отправили в Клеховские мхи, где стоял их штаб. Там я пробыл 25 дней. Здесь было нас несколько человек, завербованных для работы в немецкой разведке. Верховодил нами один старик, бывший кулак, шесть лет просидевший в тюрьме. Среди нас были дети раскулаченных и репрессированных. Были и такие, которые согласились стать немецкими разведчиками под прямой угрозой расстрела. Разведывательной школой, в которой мы обучались, руководил немецкий лейтенант.
Шныряя по сторонам воровскими глазами, Червяков нехотя рассказывает о занятиях в шпионской школе: они изучали винтовку, автомат, пулеметы, гранаты, подрывное дело, сигнализацию, обучались пуску ракет, передвижению ночью. Учились они и меткой стрельбе. Об этой отрасли обучения Червяков рассказывает о особой неохотой. Но, припертый к стене неопровержимыми уликами, он вынужден процедить сквозь зубы:
— Меткой стрельбе нас обучали на связанных пленных красноармейцах. Делалось это для того, чтобы мы не боялись стрелять по живому человеку. Красноармейцев раздевали догола, привязывали к колу, чтобы лучше видно было, куда стрелять. Сам я застрелил нескольких бойцов.
— Если кто-нибудь боялся или отказывался стрелять по живым мишеням, — говорит Червяков, — то немцы им самим угрожали расстрелом. Однажды трое наших отказались стрелять в пленных красноармейцев. Отказавшиеся тут же были расстреляны.
Когда „курс наук“ был окончен, диверсантов сфотографировали, сняли оттиски пальцев и ладоней и направили на передовые позиции. Отсюда часть их под видом- беженцев была переброшена на нашу территорию. Червякову вместе с другим шпионом был указан маршрут, даны задания по разведке и сигнализации, разброске антисоветских листовок и распространению панических и ложных слухов. Сигнализировать самолетам шпионы должны были электрическим фонарем-динамиком и ракетами. Были установлены также сигналы для указания стоянок и скоплений войск и т. д.
— В мои задания, — рассказывает Червяков, — входили также убийства, метание гранат в дома мирных жителей и скопления людей, распространение паники.
Получив по 20 гранат, по ракетному пистолету с патронами и по автомату, Червяков с приятелем остались после отхода немцев на отбитой у них территории. Здесь Червяков сделал все, чтобы оправдать возлагавшиеся на него немецким командованием расчеты. Он трижды подавал сигналы немецким самолетам. Проходя ночью через поселок, бросил гранату в окно какого-то дома.
— Для чего вы это сделали?
— Для распространения паники. Кроме того, во второй половине сентября с тою же целью мною было убито из-за угла трое или четверо мирных жителей.
Шпион становится словоохотливым и добавляет:
— 20 сентября утром в березняке за деревней Слепцы мой товарищ бросил гранату в ребят, собиравших грибы.
— А это для чего вы сделали?
— Чтобы сеять панику и страх.
Этот вражеский агент, предатель родины, потерявший человеческое обличье, сидит перед нами и, сознавая всю неизбежность ожидающего его возмездия, бормочет:
— Фронт я переходил дважды. У нас был специальный опознавательный знак, который мы предъявляли немцам. Все свое оружие хранили у старика в деревне Горбачах. Когда с наступлением темноты мы выходили на „дело“, он нам выдавал все необходимое. Днем жили, как беженцы, в колхозе, который нас кормил…
Их кормили колхозники. Они ели советский хлеб и держали нож за голенищем. Ночью они пускали его в дело. Теперь диверсанты и убийцы схвачены за шиворот.
Берегитесь шпионов, помните — враг может оказаться среди нас в любой личине. Будьте бдительны!
Спасая шкуру
До начала войны Алференко работала в местечке Дворец, Барановичской области. Попав к немцам вместе с другими беженцами, уходившими из зоны военных действий, Алференко была завербована немцами для диверсионной работы в нашем тылу.
На следствии Алференко показала следующее:
„Не доходя до Борисова километров 50, нас задержал немецкий отряд под командой офицера. Немцы загнали нас в колхозный сарай и держали там в течение трех суток. Допрашивали нас по одиночке. Первыми на допрос вызывались мужчины. Возвращаясь с допросов, они говорили, что немцы требуют подписки с обязательством помогать Германии. Если кто отказывался дать такую подписку, того избивали плетьми“.
Ответ: „По-моему, с допроса все возвращались избитыми“.
На следующий день меня снова вызвали на допрос. Под угрозой расстрела Гуммер предложил мне дать подписку в том, что я соглашаюсь работать в пользу Германии. Боясь за свою жизнь, я согласилась и дала подписку“.
Вопрос: А разве вы верили этому? Разве вы не знаете, как на самом деле немцы обращаются с нашим населением?
Начались расспросы, кто мы и куда идем. Затем немцы отобрали из толпы 18 человек и повели в сторону от дороги. Нас тоже стали подгонять за ними. Я видела, как немцы подвели их к какой-то яме, примерно в рост человека, и столкнули в нее трех человек. Остальным солдаты стали совать в руки лопаты и заставлять их закапывать яму.
Мы все стали разбегаться в разные стороны, солдаты открыли стрельбу по убегающим. Я видела, как падали люди. Всю ночь мы прятались в лесу.
На следующий день мы пошли в сторону Минска. По всем дорогам шли беженцы. Они рассказывали о жутких зверствах немцев над населением. Я старалась не слушать, так как то, что они рассказывали, было страшно. После я сама все это видела. Когда мы сидели в сарае, немцы также издевались над нами».
Как только нас загнали в сарай, к нам пришел офицер Гуммер с солдатами и стал спрашивать, кто желает остаться в Германии. Никто, конечно, не согласился. Гуммер подошел к одному мужчине и спросил его, согласен ли он остаться в Германии, и когда он отказался, ударил его плеткой, а солдаты начали избивать его. Он был весь в крови. Так немцы поступали со всеми. Гуммер подходил к каждому из нас, задавал один и тот же вопрос и после отказа хлестал плеткой, а потом набрасывались солдаты и били чем попало. Мельчукову Людмилу Ивановну, девушку 16 лет, за ее ответ: „Ничего не знаю, вы не русский, и я вас не понимаю“, Гуммер приказал солдатам изнасиловать. Солдаты схватили девушку и увели в лес».
Ответ: «Да, известна. После Мельчуковой солдаты увели в лес еще много женщин, в том числе и меня. В лесу я видела следующее: около деревьев стояли доски, к которым штыками была приколота еле живая Мельчукова. На наших глазах немцы отрезали у Мельчуковой груди и окровавленным куском человеческого мяса мазали ей лицо. Остальные солдаты в это время смеялись.
Вместе с Мельчуковой была уведена в лес Березникова Варвара Михайловна.
Так же, как и все другие женщины и девушки, она была изнасилована большой группой немецких солдат. После этого солдаты издевались над ней, отрезали у нее груди, резали тело ножами, а затем застрелили. Я видела в лесу много трупов женщин и девушек. По лесу все время раздавались крики и стоны женщин и выстрелы. Многие немецкие солдаты были пьяны и все время громко смеялись. Многих женщин, в том числе и меня, немцы подвергали насилию со стороны целых групп солдат… Из 75 женщин нашей колонны были изнасилованы и затем зверски убиты немцами 35 женщин и девушек. Это я знаю хорошо. О судьбе остальных женщин я не знаю».
Она осталась жива, эта гадина, родившаяся в нашей области. Спасая свою шкуру, она стала фашистской шпионкой и пошла к нам в тыл выполнять фашистские задания, вредить, разрушать то, что мы создали своими руками, что любим и защищаем, готовые отдать всю кровь, капля за каплей. Вместо того, чтобы умереть героем, предательница кончила жизнь презренным врагом своей родины.
Люда из щелей
Двадцать пять лет создавался новый человек в нашей стране. Выросло новое поколение, не знающее ни подлости прошлого, ни унижения человеческой личности. Большинство людей старшего поколения поняло правду нашего времени, стало строителями и поборниками нового общества.
Но есть еще люди, которые более двадцати лет, как клопы, жили в щелях. Почти четверть века, прикрытые профсоюзными и иными билетами, обвешанные значками Осоавиахима и МОПР, они ходили среди нас с загримированными лицами. Мы в спешке Дней принимали этот грим) за человеческий облик. Понадобилась война, жестокое испытание, когда с человека сдирается мякоть приспособленчества, когда он должен не обещать, а действовать, и мы впервые за двадцать пять лет увидели их настоящие лица. Осоавиахимовские значки слетели, как погремушки, и подлинный облик врага, разносителя слухов и сплетен, паникера и шептуна, появился в эти грозные дни.
Москвичи прозвали этих людей агентством «ОГГ» («Одна Гражданка Говорила»). Это остроумное прозвище не выражает, однако, существа подобных людей, среди которых немалая часть — агентура врага, распускающая нелепые, ядовитые и подлые слухи: «Немцы сбросили парашютный десант за Крестовской заставой»; «Все железнодорожные пути и узловые станции давно разбомблены»; «Артисты МХАТ прислали в Москву ходока за хлебом»…
С облезлой собачонкой на ременном поводке или с кошелкой за продовольствием они проползают по московским улицам, похожие на выгоревшие фотографии прошлого века, эти шепчущие громкоговорители, эти люди, у которых нет родины и чести и которым все равно, перед кем сгибать шею, кому льстить и перед кем заискивать. Некоторые из них пролезают на заводы и фабрики, чтобы и сюда, в наши здоровые и мужественные рабочие районы, принести свой зловещий шепоток, свою бактерию клеветы.
…Он входит в шестом часу вечера в московское кафе. В дни, когда батальоны уходят на фронт, он необычно оживлен и торжественен. Его обвислые, как у старого пойнтера, щеки свежевыбриты, на нем крахмальный воротничок с большими углами — мода 1914 года, его голенастые ноги вывертываются на ходу. Он с прискорбием оглядывает посетителей в этом кафе — советских граждан. Он хотел бы крикнуть официанту: «Человек!», как в былые времена, когда, может быть, царская охранка оплачивала его труд провокатора. Он проволочил сквозь 25 лет свое тощее тело, свою лакейскую привязанность господам, перед которыми можно сгибать подагрические колени… Он сидит за столиком, оглядывает мутным взглядом под красноватыми веками посетителей и победоносно шмурыгает длинным носом с полипами. Что ему родина, честь, судьба русского народа, судьба русской земли? Было бы плачено, а за плату можно расторговать свою поганую душонку, которую четверть века, как куколку бабочки, прятал он под профсоюзным билетом с аккуратно наклеенными марками взносов.
…Кулацкий выкормыш, хмурый детина с хмельными глазами, этот пробрался на московский завод. Он больше всех обычно кричал на собраниях, больше всех горячился, доказывал, стукал себя кулачищем по бычьей груди. Стоило запахнуть в городе войной, тревогой близкого фронта, как именно он со своими нахальными хмельными глазами начал нашептывать, смущать честных рабочих, особенно женщин, став вдруг из рвача подозрительным ходатаем и болельщиком за чужие дела. Мы узнаем в его облике громилу, подлеца и погромщика. В сложные дни войны он хотел бы вызвать замешательство, воспользоваться посеянной паникой и загребастыми руками в рыжей шерсти отхватить «военную добычу», узел, украденный с грузовика, или мешок с продовольствием…
Тихонький, нейтральный старичок, с постными зализами седых редких волос, любитель кактусов или канареек, в прошлом обладатель домишка где-нибудь в Замоскворечьи или на Таганке, скромный счетовод, аккуратный чинуша.
Тем же тихим, вкрадчивым голоском, каким он докладывал начальству о своих счетоводных делах, сеет он сейчас слухи и зловонные сплетни. С клетчатой кошелкой, завсегдатай соседних по его месту жительства молочных, булочных и бакалейных магазинов, он стоит в очереди среди женщин, повествует о последних происшествиях, тут же выдуманных, размноженных и преподносимых, как свидетельство очевидца. Получив свою долю продовольствия, посеяв в легковерных умах сомнения, он так же кротко прошествует домой, к канарейкам, к тихому уюту «совершенно аполитичного» и вполне до поры, до времени «советского» человека.
Доверчиво развесив уши, повторяя непристойные сплетни, иные обыватели, сами того не подозревая, становятся агентурой враждебной и организованной силы. Врагу нужны паника и замешательство. «Мирный гражданин», «нейтральный» старичок, сомнительный рабочий, неопределенные личности, которые двадцать лет ходят в литераторах, но более популярны среди литераторов, как специалисты игры на биллиарде, притихнувшие, притаившиеся обыватели, которые из своих обжитых уголков выпускают бациллу оплетен и паники, — это его, вражеская агентура.
Целые семьи наших лучших людей уходят с батальонами на фронт. Красная Армия героически защищает нашу родину. А в тылу какое-то моральное рванье старается прогрызть здание, которое около 25 лет строилось усилиями всего народа. Что им родина, великая слава и достоинство русского народа, независимость родной земли, гордый Пушкин… Они никогда не читали его стихов, им было всегда наплевать на родину и русский народ — главное, чтобы их паршивые жизнишки были в безопасности.
Это не русские люди. Россия им не мать. Они недостойны даже лежать в русской земле, эти трусы, сеятели паники, громилы и шкурники. Они вылезли из своих щелей, но ошиблись во времени. Народ, ожесточенно борющийся с врагом, видит мелкоту и подлость вылезших из щелей и сделает все, чтобы не позволить им уйти в щели вторично.
Начеку
Сотни километров отделяют этот город от фронта. Но город начеку. Люди молчаливы. Излишние расспросы вызывают настороженность.
Молодые патриоты стали внимательнее и зорче. Ни один подозрительный факт не проходит мимо их внимания. И часто, казалось бы, незначительные наблюдения приводят к важным открытиям…
Около Н-ского завода однажды днем появился старик — самый обыкновенный дед, в теплой шубе, больших валенках и рукавицах. Нос у него был красный от мороза и нес он большой мешок, как рождественский дед с гостинцами.
Дед ходил вдоль заводских стен и, прищурившись, смотрел на крыши длинных корпусов. Его внимание привлекли крыша гаража и большой нефтебак. Потом он, будто от нечего делать, стал смотреть на крыши соседних зданий.
«Кровельщик, либо маляр», — подумал комсомолец Григорьев, ожидавший знакомую девушку у заводских ворот.
Любопытный дед подошел к молодому человеку и начал что-то шамкать о плохой краске, об олифе и о других тонкостях малярного искусства.
В этот же день совершенно случайно комсомолец встретил старика в другом районе города, опять около завода. Снова старик рассеянно смотрел на крыши.
Молодой человек задержал прохожего. Сначала старик удивился, говорил, что он малограмотный, показывал паспорт. Много позднее он сознался, что по заданию фашистского шпиона собирал сведения об окраске важных военных объектов, заводских и других зданий в городе. Такая информация была необходима для немецкой авиации, которая, по-видимому, собиралась бомбить этот тыловой город.
Был поздний вечер. На трамвайной остановке около Н-ского завода небольшая группа граждан ждала вагона. Подошел трамвай. Все уехали. Остался лишь один человек. Он курил.
Подошел еще один трамвай, человек вошел в вагон, пошарил в кармане и сошел. Через минут десять снова подошел вагон, постоял немного и тронулся. Человек на ходу вскочил на ступеньку, отъехал метров двести, соскочил и опять вернулся на остановку.
— Вам, гражданин, случаем не на вокзал? — спросил молодой рабочий Викторов, наблюдавший за поведением незнакомца.
— О да, на вокзал, ду-ду, далеко, далеко. Едем со мной.
«Сумасшедший, — подумал Викторов, — но одет аккуратно… Говорит нечисто… Эвакуированный, что ли?»
И, словно, угадав его мысли, незнакомец начал рассказывать, что он приехал из Риги, бежал от фашистов. И все это выпалил скороговоркой, потом бессмысленно рассмеялся, предложил закурить.
Когда подошел трамвай, Викторов пригласил незнакомца сесть. Тот отказался. Викторов позвал его к себе домой:
— Переночуете, я рад помочь.
Но и тут получил отказ.
«Дурака валяет, — решил Викторов. — Надо бы проверить личность».
Рядом оказался милиционер. Вместе они задержали «сумасшедшего». При первом допросе задержанный плел чепуху или молчал. Потом он заговорил.
Он — чех, из Праги. Долгое время был без работы. Однажды его вызвали и предложили поехать в Советский Союз в целях шпионажа. В качестве заложников оставили семью.
— Если не выполнишь задания, расстреляем семью, — сказал немецкий офицер.
X. перешел линию фронта и попал в один прифронтовой город. Вместе с жителями эвакуировался в глубь страны.
На допросе выяснилось, что во время империалистической войны X. был взят в плен и несколько лет жил в России. За это время он изучил наш язык, обычаи и правы.
Юноши, друзья Михаил и Константин днем шли по берегу реки. Они заметили парусник, который скоро причалил к барже, стоявшей на рейде. Издали было видно, как человек быстро забрался на баржу, пробыл там несколько минут и снова вернулся в лодку с каким-то свертком.
Товарищи остановились. Лодка подошла к берегу. Из нее выпрыгнул мальчик лет одиннадцати. Он запнулся, из рук у него полетели листовки. Мальчик начал их торопливо собирать, но товарищи все же успели заметить выделявшееся крупным шрифтом бранное антисемитское слово.
Мальчуган перепугался. Когда его начали расспрашивать, он сразу же заявил, что накануне к нему подошел какой-то «дяденька» и обещал дать 400 рублей, если он раскидает по городу листовки.
— А ты сумеешь узнать этого человека?
— Да.
На этом же паруснике товарищи вместе с работниками НКВД вернулись на баржу. «Дяденьку» арестовали. Выяснилось, что он немец. Был переброшен в Советский Союз еще в 1924 году. Учился в советском ВУЗе, окончил его и долгие годы скрывался под личиной служащего. Когда началась война, он по подложному паспорту устроился на баржу уборщиком. Пребывая в этой скромной должности, шпик собирал важные сведения и распространял фашистские листовки.
Резкий голос пронзительно звенел по всему магазину. Женщина сначала ругалась с соседками, потом с кассиршей и продавцами.
Соседям по очереди эта женщина шепотком рассказывала, как все хорошо у немцев: и в плен не берут, и обращаются вежливо, и даже на дорогу шоколад с булкой дают.
— Да что там булку! — шипела она. — Немцы с аэропланов колбасу кидают!..
Поделиться книгой: