Всё началось, когда он умер

К ночи любовники решили, что до возвращения хозяйки поживут у Кати. А там видно будет. Родительская квартира в любом случае есть. И тетушкина шестнадцатиметровая кухня никуда не денется. В будущее заглядывают те, кому плохо в настоящем. Если и будущее сомнительно, уходят в прошлое. А ребятам из их «сегодня» деваться было некуда. «Вчера» они не знали друг друга, но и мысленно не желали быть порознь. «Завтра» сулило вопросы, где и на что жить. А до них — расставания, не бросишь же клинику и университет. Лишь сейчас они наслаждались — голые, первобытно тупые, одни и вместе. Только раз парень надолго застрял в ванной, а потом объяснил, что стирал трусы и носки. Катя лишь покивала, Андрей тоже сам себя обслуживал. Но на миг ей показалось, что Кирилл ждал другого. Интересно чего?

3

Трифонова не ошиблась в том, что любовь Кирилла могла становиться жестокой из-за мгновенной бурной реакции на любую ерунду. Объяснениям он внимал, первое мнение изменял не тушуясь. И Катя твердила себе, что от нее зависит, не превратятся ли объяснения в оправдания. Проще говоря, молодой любовник был ревнив. Он желал точно знать, кто у нее был раньше. Причем уверял, что интимные детали его не волнуют. Но что Катя чувствовала? О чем думала? Была ли счастлива? Как с ним? Больше? Меньше? Они куда-то ходили развлекаться? Трепались или беседовали? Те умения, которыми она его радовала, достались ей от бабника? У него был знакомый, который двинул к проституткам, чтобы научиться удовлетворять любимую жену, да так там и застрял.

Доводы вроде того, что совсем недавно она не знала о существовании Кирилла, не чаяла его встретить и любить, он не принимал:

— И у меня была жизнь до тебя. Без тебя. Я всегда предпочитал серьезные длительные отношения. Поэтому донжуанский список короток. Готов честно всем поделиться. Две чешки, немка и москвичка.

— Оставь себе, — взмолилась Катя. — Понимаешь, их больше нет. Только воспоминания.

— Пусть. Но я не женщин предлагаю, а себя. Тебя не занимает, каким я был?

— Ты бесподобен. Извини, пожалуйста, но зачем оглядываться так далеко? У нас самих тоже есть прошлое. К примеру, две недели тому назад ты не допрашивал меня о связях.

— Да не о связях. О том, как ты к ним относилась.

— Какое это имеет значение? Давай лучше скажу, как отношусь теперь. Они — пустые и какие-то невсамделишные. Почему я думала, что это любовь? Скорее, дружба.

— С сексом? — горько вопрошал парень.

— Нет, ну тогда же я верила, будто люблю, — окончательно запутывалась Катя.

При этом они были счастливы. Искушение ликвидировать единственное беспокойство становилось все мощнее. И умная в общем-то Трифонова совершила все-таки глупость. Она подумала, что если расскажет хоть немного, то он успокоится. Чутье сигналило, Кирилла особенно задевал «бабник». Мальчишка из училища, первая безумная страсть, оставившая грубый шрам на душе, ему до лампочки. Хотя часто повторял:

— Мне очень нравится выражение «душа в душу». Оно про нас с тобой, только про нас, потому что у меня так никогда еще не было.

А попробуй заикнись о том ее рубце, который будет царапать его незримое, отвернется, дескать, быльем поросло. Она верно поняла, что отношения к ее мужчинам у Кирилла избирательное, что он пытается найти среди них достойного соперника. Нужно было задать себе единственный вопрос: «Зачем?» И стало бы ясно, что ему нужна точка отсчета, запуск механизма ревности, который не имеет обратного хода. Нельзя было позволять этого. Когда ревнивец начинает с соседа, который все время пялится на его женщину в лифте, с начальника, который со стопроцентной вероятностью ее домогается, он еще управляем. У его фантазии поверхностные корни. А описывая человека, с которым давно рассталась, но, выходит, помнит его, женщина глубоко укореняет болезнь любовника. И ведь как описывает! Еще ни одна не выдала правду. И трифоновская повесть нуждалась в корректировке. Историю о том, как медсестра из поликлиники отдалась дедку со своего участка, пражскому искусствоведу и московскому экономисту лучше было не слышать. И ему преподнесли все несколько иначе:

— Кирилл, мы оба любим, но такие разные. Я довольствуюсь тобой нынешним. В собственном прошлом копаться бессмысленно, а уж в твоем… Ты упорно ищешь что-то. Мне кажется, что не то и не там. Но вдруг я не понимаю, а для тебя это важно. Неловко, но я уступлю. И прошу тебя это оценить. Первый мальчик случился еще в училище. Я его уже и забыла, встречу — не узнаю. А тогда была уверена, что это навсегда. Второй, он же твой предшественник, нашелся здесь, в Москве. Пять лет назад. Заболел тяжелейшим бронхитом, я делала ему уколы на дому. Работа была такая, участковая медсестра, не хмурься. Зрелый мужчина, сорок лет…

— Что? — взвился Кирилл. — Больше десяти лет разницы? И тебе не противно было?

«Сорок лет разницы не хочешь?» — неприязненно подумала Катя. И сразу так испугалась собственной неприязни, что безропотно пошла на поводу:

— Сейчас, когда я с тобой, противно. А тогда мне сравнивать было не с кем.

— Все равно тебя должна была остановить элементарная брезгливость. Потасканный мерзкий развращенный тип, да еще больной.

Ловушка захлопнулась. Возражать было немыслимо. Равноправие в их любви кончилось, хозяин определился. Теперь Кате предстояло собственноручно бросать дрова в костер его ревности, то есть говорить об Андрее Валерьяновиче снова и снова. Инстинкт самосохранения подсказал:

— Кирилл, прошу тебя, о мертвых или хорошо, или ничего.

— А кто умер?

— Он. Его физически нет уже четыре года.

— Есть! — загремел парень. — Я надеялся, что ты прозрела и бросила его. А это он тебя бросил! И не важно, в сущности, убрался в могилу или в другой город. Признайся, ты его все еще любишь? Ты во мне видишь того старого любителя эротических игр, которого заводит белый халат? Я отдаленно на него похож? Мне достаются ласки, которым он тебя обучил?

— Не ори на меня, — жалобно попросила Трифонова, сообразив, что натворила.

— Извини, я не ожидал, что вы с ним так расстались. Я люблю тебя. Я ревную, как дурак, к трупу. — Кирилл бросился перед ней на колени, приник, обнял, неразборчиво забормотал о том, как дорожит. Катя прилегла рядом на пол. Они возились забывшись. Стонали. Всхлипывали. А за ужином он мрачно спросил: — В какое место ты ему уколы делала?

Дрова в костер. Молодой любовник успокаивался лишь тогда, когда Катя отвечала на вопросы о старом. Возникло ощущение, что Голубев стоял между Катей и Кириллом, но не разъединял, а связывал. Парень действительно никогда не спрашивал, что они делали в кровати. Но выяснять, о чем говорили, не стеснялся.

— Почему ты заставляешь меня постоянно его вспоминать? Я переполнена одним тобой. Как ты можешь вытеснять себя им? У тебя есть какая-то цель? — изредка переходила в наступление Катя.

— Есть. Ты должна забыть его совершенно, — твердо говорил Кирилл.

— И действуешь таким способом?!

— Именно. Я вытяну его из тебя полностью. Пока ты не отдашь его мне всего, ты — не моя.

Казалось, ревнивцу наконец удалось сформулировать то, что терзало его и чем он терзал любимую. «Может, он осуществил такой нажим, чтобы поскорее закрыть тему Андрея? — думала Катя. — По большому счету испортил мне целую неделю. Он вытягивает из меня мужчину, который был до него, как нитку. Вообразил, будто она сшивает нечто и это опасно для нашей близости. А я злюсь и постоянно обрываю ее. Сопротивляюсь. Мешаю. Хотя надо бы помочь. Исповедаться один раз, и все».

Она не призналась в обмане. Для Кирилла Голубев так и остался сорокалетним предпринимателем. Но больше ничего не скрыла. Пересказала все его истории, заодно убедившись, что многое забыла. И так же, как на женщин в общежитии и поликлинике, на ее мальчика самое сильное впечатление произвел Антон Каменщиков. Тот самый щуплый рыжий парень с напрочь съеденными безжалостным кариесом передними зубами, который выручил незадачливую журналистку. Три дня молодые люди говорили только об Андрее Валерьяновиче. А на четвертый, когда Катя, плача, заново переживая свой ужас, описывала звонки несуществующим его друзьям, в висок кольнула мысль. Как объяснить наличие такой записной книжки у вполне трудоспособного бизнесмена? Не пришлось. Кирилл примерил ситуацию на себя и твердо заявил:

— Так он разорился. И вмиг остался безо всех Ленуль, Борисов Львовичей, Котовых и прочих. Не поверишь, они за считаные часы растворяются: дома нет, по телефону недоступны, на письма по электронке не отвечают. Тогда банкрот и составил поминальник. Вот они, предатели, с адресами и номерами, только не заедешь, не позвонишь. Даже биографии им придумал хорошие — всем-то они помогают, всех спасают. Остроумный мужик. Поместил отвернувшихся в неактуальную бумажную записнуху.

— А сотовый? — Катя на минутку поверила любимому. — Очистил память и выбросил? У него был только городской телефон.

— Почему нет? Знаешь, когда такое происходит, все с ума сходят. Но, как говорится, каждый по-своему. Рано или поздно возрождаются из пепла. И сжигают записные книжки, которые помогли выжить.

— Когда захватили твой бизнес, ты тоже страдал? — погладила Кирилла по щеке девушка.

— А то нет, — рассмеялся он. Впервые за те дни, когда требовал информацию о Голубеве и получал ее. — Как бы мне хотелось самому увидеть эту книжку. Покажи, а? Пожалуйста.

— Кирилл, я бы с удовольствием. Но оставила ее в квартире. Правда.

— Чтобы девочка не взяла такую вещь на память? Не поверю. Ну, Катя, немного осталось. Найди эту штуку, и мы оба освободимся от твоего Андрея Валерьяновича навсегда.

— Так тебе вещественное доказательство нужно? — вымученно улыбнулась Трифонова. Но дойти до конца и отдохнуть было слишком заманчиво. И главное — железно обоснованно логически. В сущности, он уже предложил эффектную концовку. Они вместе спалят записную книжку, выпьют вина, отдадутся друг другу. И ее впечатлительного мальчика больше не испугает тень предшественника. Не узнавая собственного голоса, как это с ней часто бывало в последнее время, Катя медленно пообещала: — Как-нибудь сосредоточусь и буду вспоминать. Уверена, что не брала. Но ты поколебал эту уверенность. Я поищу. Вдруг действительно прихватила.

— Давай быстрее, умоляю. У меня нервы на пределе, — сказал Кирилл. — Я не шучу. Мне действительно необходимо разобраться с этим.

— Ты ведь завтра и послезавтра допоздна в библиотеке? Так я затею генеральную уборку, разберу старье, куда-то запихала его, когда переехала. Кажется, на антресолях мне хозяйка место выделила. Только особо не надейся, — упрямо предостерегала девушка.

Но было похоже, что ее согласие искать и освобождать их любовь ему дороже перечня каких-то людей. Во всяком случае, он не предложил штурмовать антресоли немедленно. «Успокаивается, — подумала девушка. — Вот ведь характер — настоять на своем. Не то что у меня».

Два вечера бесхарактерная Трифонова упоенно предавалась странному занятию. Жаль, что Кирилл этого не видел: на столе потрепанный телефонный справочник хозяйки, горка ручек с черной и фиолетовой пастой, кусок наждачной бумаги, обломок кирпича, маленький отпариватель и купленная по дороге с работы недорогая строгая записная книжка. Катя и не мечтала наткнуться в магазине на такую же, какая была у Андрея Валерьяновича. Но гордые остатки родной промышленности все выпускали и выпускали советский ассортимент. На девушку тоже приятно было взглянуть: челка кисеей занавешивала глаза, усердие вытолкнуло язык и загнуло его на верхнюю губу, при этом она ерзала на подложенной под ягодицы левой ноге. Катя старательно подделывала то, что однажды зачем-то подделал Андрей Валерьянович. Угрызений совести она не испытывала. Если Кириллу для полного счастья не хватает блокнота с недостоверными данными о фантомах, то она обеспечит любимому покой и радость. В чем проблема? Выписывать из справочника любые адреса и не соответствующие им телефонные номера? Забавно. Менять ручки, имитируя записи, сделанные в разное время? Легко. Уродовать красивый почерк школьницы-отличницы под взрослый мужской? Пожалуйста, ведь даже сходства с голубевским добиваться не надо, Кирилл его никогда не видел. Состарить обложку? Не вопрос, сейчас в моде потертости на джинсах и даже обуви, добиваться нужного вида с помощью наждака и кирпича весь бедный молодняк умеет. Добавить потасканности страницам? Тут годится личный опыт. Как-то отпаривала блузку и ненароком попала горячей влажной струей по бумажке, которая в меру скукожилась. Ни дать ни взять ее сто раз в руках подержали. При этом Катя дразнила Андрея Валерьяновича «знатным аккуратистом», так что его книжка была в отличном состоянии, добиваясь которого важно было не переборщить. Кроме того, у начинающей копиистки не достало бы терпения записать и половину того, что осилил пенсионер с фантазией. Так, на букву «с» у него, помнится, было шесть фамилий, а Катя обошлась двумя. Вариант получился облегченный. Но представление об оригинале у Кирилла должно было сложиться точное.

Парень демонстрировал редкостную для себя выдержку, не заговаривая о ходе генеральной уборки. Не верилось, что умолял девушку поторопиться, дабы у него не сдали нервы. Он был задумчив, тих и нежен, словно боялся вспугнуть Катю. И она это ценила, как всякий тяжкий труд. Придумала было «найти» книжку при нем. Якобы достану-ка резиновые сапоги, вдруг завтра пойдет дождь, ой, а что это в углу тумбочки завалялось, Кирилл, будь добр, вытащи. Но вкус не позволил осуществить фарсовую затею. Утром медсестра, уходившая в клинику раньше, чем студент в университет, оставила на видном месте то, что он так хотел подержать в руках, с запиской: «Ты прав. Целую». Она была довольна своим подарком. Начинался двадцать пятый день их чудесной близости.

С работы она возвращалась минут на сорок раньше, чем обычно. После смены не задерживалась, и с транспортом повезло — объявилась новая удобная маршрутка. Во дворе ей померещилось, будто впереди слева мелькнул Кирилл. Но он был на занятиях, следовательно, видела она лишь свое желание его увидеть. «Придется ждать вечера», — мечтательно улыбнулась Катя. А войдя в квартиру, обнаружила, что исчезла большая сумка любимого и все, что он привез от тетушки: рубашки, белье, ноутбук. На столе валялась раскрытая записная книжка. Из нее был вырван листок с буквой «к». С единственной фамилией и именем на нем — Каменщиков Антон. Не Катина лень оставила его в одиночестве на странице, так было и в реальной книжке Андрея Валерьяновича.

Трифонова быстро вышла на улицу. Она знала, куда ей нужно. Неподалеку был расселен обшарпанный, но крепкий старый дом. Ремонт в нем все никак не начинали, электричество, газ, воду не отключали, и он постепенно заселялся восточными людьми. Поначалу вечерами светились два окна на первом этаже. Гуляя с Журавликом, любопытная Катя заглянула в одно и увидела нары человек на десять. Она сунулась в распахнутую дверь подъезда и обнаружила то, что хотела. Грязные исписанные стены не могли отвратить ее от широких лестничных пролетов, пологих ступеней, ажурных перил. Тянуло подняться наверх, но было страшновато. И Катя лишь обвела площадку цепким взглядом. Он благодарно вобрал крупную латунную табличку с цифрой три. Сколько ей лет, Катя и предполагать не бралась. Примерно же через месяц ожили все этажи, и теперь возле дома слонялись не только узкоглазые мужчины, но и их отпрыски в изрядных количествах. Иногда появлялись женщины, кто в джинсах, кто в шароварах. Запирать подъезд эти люди так и не научились. Катя буквально заболела особнячком. И «поселила» в нем, в квартире номер три, главного героя лучшей сказки Андрея Валерьяновича. Так что если Кирилл действительно собрался в гости к Каменщикову, то Трифонова не могла с ним разминуться.

Когда она дошагала до места, парень уже был внутри. Теплый сентябрь все длил пору открытых окон. Идти следом за Кириллом в дом было не обязательно. Достаточно было приблизиться к источнику звука.

— Так, проверка вентиляции. Давно вы здесь? Когда понаехали? В этом году? В прошлом? Позапрошлом? Где кухня? — быстро спрашивал невидимый любимый. И вдруг приказал кому-то: — Стремянку принес, быстро.

Двигаясь за его голосом, Катя оказалась под тем окном, в которое не заглянула, играя в разведчицу. На сей раз пришлось. Удача! Помимо звука сразу появилось изображение. Невысокий человек в спецовке коммунальщика опасливо пристраивал длинную стремянку там, куда указывал перст Кирилла. Ему мешала широченная газовая плита, но он старался. Второй — в футболке и тренировочных штанах — стоял навытяжку и молчал, явно не понимая, чего добивается ворвавшийся с улицы псих. А тот вынул из сумки какой-то крюк и полез к забранному старинной решеткой вентиляционному отверстию. Наверху проворчал:

— Да она с Первой мировой в стену вмурована.

Подцепил решетку и дернул с невероятной силой. Только на третий раз она оторвалась и полетела вниз. Мужчины закричали. Раздался грохот встречи тяжелого металла с плиточным полом. Кирилл сунул руку в дыру, повертел кистью и зарычал:

— Кто сюда лазил?

Даже Трифонова, вспомнив, как он отдирал преграду, сообразила, что никто и никогда. И кинулась бежать под отборный мат разъяренного любовника.

Дома она, не отрываясь, выпила стакан воды из-под крана и плюхнулась на табурет. Увиденное не поддавалось осмыслению. И даже если бы со временем все разъяснилось, у девушки Кати оставалась всего минута жизни. Потому что хлопнула входная дверь, и мужские шаги начали отмерять секунды — одна, две, три… На счет «десять» Кирилл навис над ней:

— Зачем ты подменила книжку? Где настоящая?

— Что случилось? Откуда ты? Почему с сумкой? Я только что зашла. Всю дорогу от остановки хотелось пить. В маршрутке так жарко. — Операционная тренирует хладнокровие, и Катя напряженно, но убедительно врала, понимая, что обманывает смерть.

— Где настоящая записная книжка Голубева, сука?

— Кирилл! Опомнись!

— Где?!

Он вцепился ей в горло. У Кати со средним медицинским образованием хватило ума не шевелиться, пока хватка не ослабла. Она жестом показала, что будет отвечать. И после нескольких глотательных движений прохрипела:

— Там, где я ее оставила. В квартире покойного. Вернее, догнивает в тоннах мусора на пригородной свалке. Говорила же, не брала. В голову не пришло. Но ты не слушаешь. Ты не веришь, что «девочка не взяла такую вещь на память». О ком? О чем? О беспросветном одиночестве Андрея? О его отчаянии? Будто памяти нужен чужой хлам. Но я решила тебя порадовать. Потому что люблю, люблю, люблю. Два вечера занималась не уборкой, а изготовлением. Всех, кого запомнила, вписала. Адреса и телефоны — из справочника. Только Антона Каменщикова взяла в соседи. Ты ведь слушал историю о нем, открыв рот. Тут наискосок через двор есть прелестный особняк. Но он там никогда не жил! Я не помню ничего, кроме этих идиотских имен и кличек. Я звонила, мне отвечали, что тут таких не было, нет и не будет. Все, черт бы тебя побрал! Все!

Кирилла трясло, лицо мерзко исказилось и посерело. «Вот оно, лекарство от любви, — поняла Катя. — Жаль, подействовать не успеет».

— Тварь безмозглая! Я столько времени с тобой потерял! — Он снова вцепился в ее шею.

На сей раз дышать стало неимоверно трудно мгновенно. И тут в кухню просочился Журавлик. Маленький трусливый двортерьер оценил обстановку, поджал хвост и зарычал на взбесившегося человека. Потом тонко залаял и стал бегать вокруг. Кирилл завертел головой, невольно ослабив хватку, и молча пнул его. Пес легкой махровой тряпкой вылетел в дверной проем, ударился о стену и пол и издал короткий душераздирающий вопль. Отбросив руки Кирилла, Катя вскочила и истошно завизжала. Обидчик дернулся всем телом, подхватил сумку и вырвался из квартиры. Не переставая визжать, Катя подобрала ключи, брошенные Кириллом на пол, захлопнула и заперла дверь, а потом метнулась к Журавлику. И, лишь посмотрев в его испуганные глаза, поняла, что он жив-здоров. Села рядом, не шевеля, не ворочая, осторожно прошлась рукой по морде, позвоночнику, лапам, ногам. Выдохнула:

— Уф, переломов нет. В цыпленка табака тебя не превратили, остался дворнягой. Отлежишься. Терпи, все заживет как на собаке — быстро и качественно.

Катя ушла в кухню, откуда хорошо просматривалось распластанное воплощение сильнейшего ушиба. Минут через двадцать оздоровительной неподвижности оно приковыляло к ней. Со стоном упало на бок, и началась пантомима «я гибну». Когда Катя достаточно испугалась, пес намекнул на последнее желание.

— Холодная сосиска устроит? — поинтересовалась она. И оказалось, что уже может преодолеть сопротивление мимических мышц и улыбнуться.

Как же Кириллу удалось провести ее? Ведь прокалывался с самого начала. Чего стоит истерика в кафе. Готовился, производил впечатление европейским детством, и вдруг она начала интересоваться Словакией и устройством раскладушки. Он решил, что издевается, что может сорваться с крючка, и чуть не заревел. Но вывернулся.

Катя резко потянулась к сумочке и достала телефон. Ленка сама вбила туда свой номер.

— Сейчас разберемся хотя бы со вторым высшим, — пробормотала недавняя гостья. И бодро затрещала: — Привет… Да, я… Хрустальная мечта Мирона? Ты серьезно?.. Я не против, но сейчас занята, давай в конце недели созвонимся… Лен, у меня вопрос. Кирилл с какого курса учится вместе с твоим мужем?.. Никогда не учился? Значит, я чего-то недопоняла… Ах, приятель друга бывшей жены твоего брата! Конечно, они одного возраста. Спасибо за информацию… Обязательно, обязательно… Пока.

Заманчиво было счесть Кирилла человеком, стоящим на учете в психоневрологическом диспансере и мучимым осенним обострением именно на этом этапе. Тогда не пришлось бы ломать голову над дальнейшим. Итак, парень никогда не учился на экономическом факультете. Один из спутников взрослой богемной компании, забегавший демократично опрокинуть рюмку водки и глянуть, нет ли новеньких с иняза, конечно, примелькался. Молодняк знал: он свой. Представляться студентом удобно: у окружающих не возникает претензий к любому распорядку дня. Но зачем было тащить Катю на вечеринку, где она могла проверить его легенду? Не безопасней было бы поужинать вдвоем в ресторане? В итоге Катя вынуждена была признать, что идея развлекаться в Ленкином сумасшедшем доме была гениальной. Он сразу отпустил ее бродить по комнатам, надолго исчезал с глаз. И никто не воспринял их как пару. Ее не спрашивали о нем. Она не лезла с вопросом: «Все ли семинары посещает Кирилл?» А даже если бы спросила? Если бы в ответ услышала: «С какой стати этому дяде посещать наши семинары?» Легко отовраться, дескать, у мальчишек белая горячка, сокурсников не помнят, нельзя ужираться без закуски. Приобретал же соблазнитель многое. В ресторанной атмосфере тет-а-тет влюбленные сцепляли бы пальцы в ожидании блюд, умничали и манерничали. Вряд ли Катя разрешила бы на прощание целовать себя в губы. О позднем кофе речь тоже не зашла бы. А в разгромленной квартире, где на одиннадцать мальчиков, которым за двадцать, всего шесть девочек в тех же летах, где жажда сексуальных приключений заменяет кислород и влюбленный в тебя парень ускользает куда-то, она дозрела быстро. Эффект просмотра порнухи. У Кирилла не было времени на ухаживания. Ему нужно было добраться до записной книжки.

И потом он действовал жестко и слишком напористо. Пока не додумался до изящного пассажа про выматывание из нее Андрея, вымотал все нервы. Но ведь она купилась! Подделала книжку, лишь бы угодить ему. Трифонова вспыхнула и ощутила металлический привкус во рту. Кирилл не мог не знать, сколько лет Голубеву. А она пела: «Сорок, сорок». Мерзавец. Уж так нажимал, выпытывая подробности, так цеплялся к каждому слову. Зато когда убедился в том, что она сдалась, что развязка близка, красиво предложил опереться на его локоть. То есть сам объяснил, почему молодой еще мужик исписывал записную книжку чушью. Хотя должен был зацепиться за несоответствие поведения возрасту и фонтанировать ревностью.

— Эй, страдалец! — обратилась Катя к лежащему возле ее ноги и горько поскуливающему во сне Журавлику. — Хочешь еще сосиски? Нет? Тогда спи и слушай. Я расскажу, как было дело, вслух. Когда думаешь, все кажется правильным. А стоит заговорить — бред. Но нам с тобой необходимо докопаться до истины и решить, сегодня бежать в полицию или ждать до завтра. Как же так вышло? Кирилл — сопляк. Ненавижу его. Гипнотически действовал, только когда пуговицы на блузке расстегивал. Медленно, одну за другой, умел, подонок. А если на это не отвлекаться, мы с тобой быстро его жалкую загадку разгадаем. Андрей, вот кто меня по-настоящему задел из гроба. Вот кого уже не раскусишь. Но знаешь, пес, кажется, я догадываюсь, с чего начинать.

Однажды Андрей Валерьянович Голубев в воспитательном раже сказал Кате, что всю жизнь благодарен одному человеку. Она доказывала, что это глупо. Никто ничего не даст, если по личным мотивам не испытывает потребности дать. Не то что просить, умолять бесполезно. Старик разбушевался: «Он сам предложил! Я не смел рассчитывать на его поддержку!» Почему-то тогда у Кати сложилось впечатление — благодетель был ровесником Андрея или чуть старше его. Так за какой подарок чувствуют себя обязанными до конца дней? За избавление от смерти. На ее глазах этим ежедневно занимался доктор Серегин. И его проникновенно благодарили. Но через год не здоровались на улице. А накал признательности Голубева не ослабел.

Оставался только дар свободы. Вряд ли в совке некий продвинутый аристократ отпустил крепостного Андрейку на волю. А вот не рассказать про соучастника, на которого милиция ничего не нарыла, взять вину на себя какой-нибудь «благородный преступник» мог. Вообразить Андрея Валерьяновича уголовником Трифоновой дано не было. Скорее всего, неопытных дураков втянули в мошенничество. Или банально подставили. Разумеется, Андрей собирался с повинной. Но друг упросил не ломать свою жизнь и один пошел по этапу. Она часто видела такое в кино и уверовала в реальность сказки о настоящих мужиках.

— Как важно все проговаривать, Журавлик, — упорно общалась со спящим псом Катя. — Какая там мужская дружба, какое благородство. За то, что один сидел, второй охранял деньги. Это было опасно. Милиция его не вычислила. А бандиты? Те, которые втянули и подставили. Но как тогда украденное оказалось у Андрея и его друга? И что украли, если оно помещается в узкой вентиляционной шахте? Легкое должно быть, чтобы не оторвалось и не упало вниз. Нет, версия с преступлением мне категорически не нравится.

Пришлось объединять жизнь и свободу. Человека, который спас при пожаре или наводнении Голубева и его родителей, дал всем троим денег на лечение, выплатил их долги, да мало ли что, арестовали. Не за спасение и прочее добро, разумеется, а за кражу того, что он успел передать Андрею на хранение. Тот это надежно спрятал, причем не в собственной квартире. Может, у верного человека с его согласия. Может, без согласия хозяина, когда ремонтировал его кухню. Информацию о «камере хранения» Андрей тоже скрыл. Завел обычную с виду алфавитную книжку — десятки имен и фамилий, адресов, номеров телефонов, взятых с «потолка», не связанных друг с другом. И все ради того, чтобы растворить в этой путанице один-единственный адрес. Хитрец даже его снабдил выдуманным телефоном. Катя звонила Антону Каменщикову в вечер смерти Андрея Валерьяновича. Ей сказали, что такого здесь нет. Правильно, у телефона свой адрес, по которому Антон не проживает. А у нужного адреса другой телефон, которого нет в записной книжке. Никогда не догадалась бы. Андрей Валерьянович исполнил долг и стал жить, не прикасаясь к чужой добыче. Работал, котлеты жарил, Шекспира читал, медсестру любил. Остроумно развлекал ее выдуманными историями. Просто чтобы девочка не скучала, верила в удачу и хороших людей. Ждал, когда объявится владелец и заберет свое. И скоропостижно скончался. Надо полагать, человек, которому он служил, об этом не знал.

— Хочешь верь, хочешь не верь, псина, но неизвестно, какие слова являются ключевыми для расшифровки, то есть означают — вот этот адрес, именно этот. Антон Каменщиков? Или сложнее: передние зубы, испорченные кариесом? И не псевдоним ли указан в книжке вместо настоящего имени и фамилии? Ничего себе конспирация! Через справочное бюро не выяснишь. Ты, собака, можешь объяснить, что прячут с такими предосторожностями? — допытывалась Трифонова. Журавлик дрых.

Годы шли. Тот, кто оставил нечто Голубеву на хранение, вышел на свободу. Надо полагать, больным и старым. Для того чтобы приехать в Москву, встретиться с Андреем Валерьяновичем, получить книжку, отправиться по адресу Каменщикова, снять решетку и засунуть руку в вентиляционный канал, ему понадобился помощник. Кирилла наняли. Либо он мог быть наследником тайны и содержимого тайника. Невесть чей агент явился к пенсионеру Голубеву и услышал о его смерти. Консультировался ли он с шефом или обладал полномочиями действовать самостоятельно, неизвестно. В любом случае парень двинул в народ. Милейшие соседи вспомнили, что в последний год жизни к Андрею Валерьяновичу зачастила участковая медсестра Трифонова. Наверное, многозначительно закатив глаза и еле заметно ухмыляясь, добавили: «А он был абсолютно здоров и еще работал». Она его и нашла мертвым.

— Журавлик, выходит, книжка должна была лежать в оговоренном месте — рядом с телефонным аппаратом в прихожей. На случай, если ее придется забирать, когда Андрея не будет дома. Иначе он просто спрятал бы ее от меня, чтобы не лезла с вопросами. — Неприятные предчувствия заставили Катю снова обратиться к дворянину. — А Кириллу нужен был только заветный адрес. Значит, он искал людей, которые опечатывали квартиру, рылись в шкафах после похорон, вывозили мебель. И у всех спрашивал: «Видели там-то такую-то записную книжку?» И ему по очереди отвечали: «Нет… Не было… Ручка валялась, а больше ничего, точно помню…» Тогда он и уверился в том, что это я прихватила сувенир и храню его. Ой, малыш, представить жутко, как бы он выбивал из меня эти записи. Так что, решив подделать их, я спасла нам с тобой жизнь.

Выжав из дворовых сплетников все, Кирилл запасся шоколадками и отправился в поликлинику. Там ему сообщили, что Трифонова два года назад уволилась, и направили в общежитие за подробностями трудоустройства. Девчонки не разочаровали, упомянув какую-то новую частную клинику. Какую именно, не составило труда выяснить в Интернете, она тогда одна открывалась. При наличии фамилии разыскиваемой, точного места поисков и мужского обаяния, результат получают быстро: «Есть Трифонова в хирургии, работает каждый будний день с утра плюс дежурства. Через час их смена будет уходить, и мы вам нашу Екатерину покажем». Кириллу пришлось помотаться за ней, покружить возле ее дома, чтобы узнать о собаке, площадке и режиме. Дальнейшее — дело техники: «Здравствуйте, девушка! Можно войти? Хочу насчет выгула посоветоваться…» Сволочь. Но, обзывая парня, Катя чувствовала, что ее распирает от гордости. Столько усилий, терпения, времени потратить, чтобы добраться до обычной медицинской сестры. Это надо или одержимо любить, или профессионально шпионить. И снова началось:

— Журавлик, Журавлик, меня осенило, а вдруг они разведчики? Ведь сложновато для обывателей так шифроваться. И Андрей, и Кирилл, представляешь? Тогда никакого старого больного уголовника просто нет. И какое иностранное государство заинтересовано в моих страданиях и твоих травмах? Эй, ты не умер?

Хорошо, что звериная природа крепчайшим сном лечила без тяжелых последствий впечатанного в стенку песика. От такого количества обращений мог сорваться на лай даже благовоспитанный человек. Катя прикрыла глаза. В Москве, в некоем доме, в какой-то квартире, в вентиляционном ходе, была спрятана, то есть уже похоронена, флешка с секретными данными, или мешочек с бриллиантами, или пачка валютных купюр самого крупного достоинства. Покоился с миром Голубев Андрей Валерьянович. Поджарый молодой жестокий волчара Кирилл рыскал в Сети, охотясь за информацией обо всех Антонах Каменщиковых, или готовился перейти к неведомому «плану Б». Усталая, никем больше не любимая Катя Трифонова второй час говорила сама с собой, потому что боялась услышать тишину. А осенние звезды с каждой ночью мельчали и удалялись, дескать, не лежать фантазерам и влюбленным в траве, глядя в небо, до следующего лета. Какая в холода романтика?

Катя заставила себя сосредоточиться на Кирилле. Представила, как утром он нашел изготовленную ею книжку и записку: «Ты прав». Расхохотался? Презрительно улыбнулся? Листал или сразу раскрыл на «к»? Выдрал страницу. Побросал в сумку свои тряпки. И ушел, чтобы не возвращаться. Правда, ключи остались в куртке. Забыл, потому что мысленно уже выдирал решетку. Этого фанатика не смутило, что дом расселен. Лишь бы на его месте пустыря не было. Нужны была кухня и вентиляция, стремянка и инструмент. Все-таки личность человека, живущего по единственному настоящему адресу и условно именуемого Антоном Каменщиковым, не имела значения. И Катина тоже. Он явится требовать книжку снова? Или поверил в то, что любящая женщина способна на глупость глупостей? Будет за ней следить или она перестала для него существовать? Господи, пусть любовник считает ее отработанным, но не подлежащим утилизации материалом. Боже, пусть никогда не придется умолять об этом впредь.

Несмотря на молитву, Катя почти не спала. Она навсегда запомнила безжалостные сильные пальцы на своей шее. И слишком отчетливо поняла, насколько эта шея тонка и хрупка. Ужас перед физической расправой неизвестно за что переполнял Катю. В туалет она бегала каждые полчаса. Даже когда Трифонова взяла большой кухонный нож и положила под подушку, легче не стало. Но нет худа без добра: наутро сил бояться не осталось. Их не хватало на то, чтобы пугливо озираться по сторонам на улице и прислушиваться, не ломится ли кто-нибудь в дверь дома. На осунувшемся лице Кати было крупно и разборчиво написано: «Будь что будет». «Зачем Кириллу меня убивать? — спрашивала она себя. И равнодушно отвечала: — Только он знает, и этого достаточно, чтобы я перестала быть». Впервые она не думала о справедливости. Ей нужна была не справедливая, не честно-радостная, а любая жизнь.

4

Неделя миновала. Кирилл не появлялся. И что-то начало подгонять Трифонову изнутри: «Ты заметила, но постаралась не думать о том, что тебе грандиозно повезло. Уже никогда не выяснится, почему он собрался и ушел так поздно. Должен был сорваться, как только нашел книжку, а найти, как только открыл глаза. Значит, это случилось за полчаса до твоего возвращения. Ты в клинике старалась не рухнуть на пол от недосыпа, а он отсыпался на твоей тахте. Поэтому ты и успела заметить его с сумкой, „проводить“ до расселенного дома и узнать, где находится тайник. Не теряй времени. Он вряд ли сдался».

Катя пошла в ванную. Там на стене висел ободранный деревянный шкафчик, в котором хранился стиральный порошок, мыло и зубная паста. Две коробки с синтетическим моющим средством были открыты и наполовину пусты. Одна — полна и запечатана. Катя достала ее, унесла в комнату, постелила на стол газету. Распорола верх пачки ножницами и высыпала содержимое. На бумаге возникла горка песка из дворовой песочницы. Из нее ребром выпирала записная книжка Андрея Валерьяновича Голубева, тщательно упакованная в целлофановый пакет.

Она действительно взяла книжку на память. Хотелось иногда касаться того, к чему он приложил руки. Тогда это был живой сгусток человеческого одиночества, которым Андрей нашел в себе мужество ее забавлять. И лежала книжка на дне шкатулки с нитками и пуговицами — странно, но уютно. А потом возник Кирилл. И сразу принялся требовать откровений. Он ярился, унижал соперника, даже зная, что тот мертв. А Катя боялась его защищать, но в глубине души осознавала, что не защищает себя. Она действительно верила, что молодой любовник перебесится. И готова была сдать все позиции, на которых словно бы укрепилась с Андреем. Все, кроме одной. Она физически не могла отдать Кириллу записную книжку на растерзание и сожжение. С какой стати великовозрастное ревнивое капризное дитя будет тешиться уничтожением того, что принадлежало другому человеку? А теперь, между прочим, Кате. Голубев ничем перед ним не провинился. Она тоже. Но главное — болезненно вытягивая из нее Андрея, парень не спрашивал, мешает ли тот ей. И не желал понять: все, что внутри, — это уже не другие люди, но она сама. И Трифонова по-женски спрятала книжку от ревнивца. Аккуратно вскрыла пачку, высыпала порошок, восполнила вес чистым сухим песком и заклеила картон надежным клеем.

Катя перекрестилась и освободила стол, чтобы было чисто. Развязала пакет и вынула из него уже не сгусток одиночества, а тайну Андрея Валерьяновича. Свое опасное приключение. Орудие мести Кириллу. Деньги, если снова повезет. Она готова была превратить в них все, кроме государственных секретов. Осторожно раскрыла книжку. Вот он, Каменщиков Антон. Вот — заветный адрес. Кстати, не слишком далеко отсюда. Минут тридцать на метро. Она представления не имела, как проникнет в чужую кухню. Наймется в домработницы, пристанет к хозяину на улице, влезет в открытую форточку… Надо торопиться. Ей нужна собственная крыша над головой. Она сама должна ее купить. Если только на любимых и любящих мужчин надеяться, то не исключено, что сдохнешь одна под забором. А Катя Трифонова больше не хотела умирать. Никогда.