Она чуть волнуясь повернула ключ в замочной скважине верхнего отделения сейфа.

Ничто не зазвенело, не запищало, не завыло. Не было в сейфе секретки.

…На верхней полке сейфа были изделия из серебра, но рангом, повыше, чем то, что стояло на столе и висело на стене.

Первой она осторожно взяла хрустальную коробочку с серебряной крышкой. Гравировка не оставляла места для сомнений: 1818 год. Одна из первых созданных ювелирами коробочек для дамских шпилек. Хотя шпильки практически хранились в подушечках, такие коробочки для шпилек стали в начале XIX века одной из самых модных вещиц в будуарах европейских прелестниц.

Но Сигма ничего этого не знала и знать не хотела. Она всегда немного презирала дамочек, уделявших своей внешности слишком большое внимание.

Ее внимание на минуту привлекла странная вещица из серебра с черной блестящей ручкой. Ручка была эбеновой, но слово это Сигме ничего бы не сказало, даже если бы она услышала его из уст человека которому доверяла. Изящная интарсия из серебра по эбену не могла бы не вызвать восхищения даже у человека с черствым сердцем. Надо ли говорить, что и эта вещица оставила Сигму равнодушной.

Вскоре в сумку последовали серебряные щипчики для сахара причудливой формы, буквально увитые виноградными листьями, серебряная щетка для волос выполненная в стиле «Арт Нуво» и крохотный серебряный кофейник фирмы «Сэмюэль Кирк и сын» из Балтимора, о чем свидетельствовала фабричная гравировка на донышке с указанием года изготовления – 1815-ый. Что же касается стиля «Арт Нуво», то Сигма, естественно, никогда про него не слыхала. Как и обладатель коллекции, бывший партийный коллекционер. 0н собирал вещицы, которые ему нравились, которые ему приносились в дар в виде скрытой взятки, или которые доставала приятная дама Анна Пудовая, или которые покупала в комиссионках его жена Вера Тимофеевна. Вот почему никто из перечисленных граждан, как живых, так и мертвых, не знал, что для стиля «Арт Нуво» характерно использование мотивов цветов и растений, непременное повторение мотивов основного тела вещи в её ручке и глубокое тиснение по серебру. Так что знаток долго бы охал и ахал, разглядывая щипчики для сахара или щетку для волос, сделанные в этом стиле.

Сигма же привычно взвесила вещицы, прикинув их вес, хотя и знала, что когда речь идет о старом серебре, вес играет последнюю роль.

Может, и прогадала Сигма, запросив за эту конкретную работу по тарифу – 7 тысяч баксов за «кровь» и 5 – за то, что аккуратно возьмет все вещи по списку. Да не переиграешь. А Игуана страсть как споров не терпела…

…На нижней полке вещицы были исключительно старинные.

Она, внимательно рассматривала все гравировки на вещицах. Просто любопытно было. А времени на каждую уходило – секунды.

Чуть дольше задержала в руках смешную пивную кружку в виде туловища молодого парня с глумливой улыбкой. Пиво заливалось в дыру в его голове, покрытой треуголкой. А ручка была приделана к спине и затылку. Серебряный пивной кувшинчик-тоби был вещью крайне редкой и весьма ценимой у коллекционеров… Само слово знакомо немногим. Тоби Филлпот – вымышленный персонаж, придуманный Фрэнсисом Хоксом. Потом появился рисунок тоби-пьяницы, потом – изделия из глины. Первого «тоби-пропойцу» сделал гончар Ральф Вуд из Страффордшира в 1761 году. А вот серебряный «тоби» – вещь уж и вовсе редкая. На днище кувшинчика Сигма разобрала составленные из английских букв слова: Эндрю Э. Уорнер-младший, Балтимор, 1886г. Не удержавшись, щелкнула тоби-пропойцу по носу, и сунула вещицу в сумку…

Два серебряных подсвечника работы Обадайа Рича середины XIX века с изумительно выполненными лисьими мордочками вскоре составили компанию тоби-пропойце.

– Ну, кажется, все, – с облегчением вытерла взмокший лоб рукавом вьетнамской курточки Сигма.

И уже направилась к двери, как вздрогнула.

– Черт, чуть не забыла.

Она резко обернулась. В темном углу кабинета, между двумя стеллажами, стояло небольшое кресло, покрытое то ли тканью под леопарда, то ли настоящей шкурой. Кресло было сделано из металла или дерева, но поверху покрыто серебряными пластинами. Отдирать пластины приказа не было, тащить все кресло, – уж и вовсе глупо. Так что Игуана наказала отвинтить серебряные фигуры пантер, литые, тяжелые, в чем Сигма вскоре убедилась и изрядно почертыхалась, представляя, как потаранит эту тяжеленную сумку до своего «Жигуля».

Все бы так хорошо, однако, и кончилось. Кровь ей была заранее оплачена на случай непредвиденных обстоятельств. Но специально бабку она убивать не собиралась. Спала бы старушка, так и спала бы. До скорой уж теперь смерти. Но то ли – пузырь переполнился оставленным приходящей по утрам прислугой чаем, то ли что-то услышала, или приснилось что, – теперь уж не у кого спросить. Факт остается фактом. Когда Сигма, сгибаясь под тяжелой сумкой с серебром вышла из кабинета в дверях, ведущих в гостиную из старухиной спальни, стояла она, – тучная, простоволосая, седая, с лицом покрытым глубокими морщинами, в прозрачной, ещё из Германии, трофейной ночной рубашкой. Сквозь первоначально тонкую, ставшую с годами и вовсе прозрачной, ткань просвечивало старое тело.

Сигма сразу поняла, что придется убивать, быстро вытащила из-за ремня за спиной маленький «байярд» (тогда она на дело ходила, как правило, с «байярдом»), вскинула его, мгновенно сняла с предохранителя и изготовилась к стрельбе.

Старуха поняла, что грабительница сейчас убьет её, и крикнуть она не успеет, и помолиться, и жизнь прожитую вспомнить.

А поняв, кричать не стала.

Пуля у «байярда» – 6, 35 мм. Магазин на пять патронов.

Старухе хватило и одного. Пуля вошла в лоб, чуть выше бровей, точно между глаз, пробила мягкую старушечью кость и застряла в мозгу.

Сигма боязливо перешагнула через тело старухи, заглянула в спальню. Точно, на тумбочке старухи стояла недостающая для полноты коллекции вещь – серебряный стаканчик, в котором в белесой воде мокла старухина челюсть. Брезгливо взяв двумя пальцами серебряный стаканчик с густой резьбой в виде крупных листьев и цветов, она выплеснула зубы вместе с водой на серый, украшенный голубыми павлинами и цветами ковер, протерла висевшим тут же не фирменным, а скорее больничным вафельным полотенцем, и сунула стаканчик в сумку.

Вот и все, делов-то куча, как говорил её тренер по стрельбе старший прапорщик Никифор Расторгуев, единственный мужик, с которым она ощутила оргазм.

На площадке было тихо…

Взвалив сумку на плечи, она постаралась идти так, чтобы со стороны не было видно, какая сумка тяжелая.

Секьюрити нового соседа партийной старухи вроде бы на неё внимания не обратили.

И те, кто на улице охраняли подъезд своего босса, нового русского иерарха, тоже. Но когда она уже пересекла двор и до машины, припаркованной за углом, оставалось метров десять, один из охранников её все же догнал.

– А ну, стой. Ты в какой квартире была?

Она наугад назвала квартиру, этажом выше старухиной.

– У кого? – явно блефуя, спросил охранник.

– У Марьи Антоновны, двоюродной тетки, часы настенные вот несу в ремонт, – равнодушно ответила Сигма.

– Ты вот что. Ты сюда больше не ходи: тут серьезные люди живут.

– А с теткой как быть?

– А и она скоро отсюда переедет. Режимным будет дом. Наш банк его весь купил. Поняла?

– А пошел бы ты! – не удержалась Сигма.

И получила удар ребром ладони по почкам. Такой силы, что минуты три не могла ни вздохнуть, ни выдохнуть. А парень осклабился и повторил:

– Так поняла? Не ходи сюда больше. А часы тетке на новую квартиру сразу неси. Куда? А на Ваганьковское, – трубно рассмеялся он.

С тех пор она месяца два мочилась кровью, потом кровь перестала сочиться, а боли остались. Так что она каждое утро проверяла, – нет ли крови. Иногда она бывала.

Но сегодня не было. И это показалось ей хорошей приметой.

На сегодня у неё работенка была легкая.

В том смысле, что вещь – одна, хотя и потянет, по предварительной вскидке, килограмм 5-6. Но с той тяжелой сумкой с серебром, когда ей почку отбили, не сравнишь. Тогда разве что не приползла к машине. Взобралась, завела, поехала. Как добралась до блат-хаты, уже и не помнила. Но ничего, оклемалась. Снова стала дело делать. А как иначе – она ж на сдельщине. Сколько потопаешь, столько и полопаешь.

А реликварий этот, если на бабки перевести, стоить должен сумасшедшие деньги. И, хотя Игуана никогда не платила своим исполнителям процент со стоимости похищаемых ими вещей, все же учитывала навар.

Если реликварий потянет, как был «цинк», на 5 миллионов баксов, то к обычным 7 штукам «за кровь» и пяти за изъятие вещицы вполне может добавиться премия.

Она припарковалась, проверила оружие, обошла дом, в котором жил объект, прикинула возможные пути отхода по ситуации «атас», ещё раз обвела неказистый двор черными холодными глазами.

– Ну и живут наши миллионеры-коллекционеры: чем богаче, тем дерьмовей, – удивилась она, и, сплюнув на цветущий палисадник, вошла в темный, пахнущий мочой подъезд.

– Ни тебе кодов, ни стальных дверей, – удивилась она.

Впрочем, стальная дверь была. И как раз в квартире объекта. Об этом наводчик её не предупредил, но набор ключей и отмычек должен был снять и эту проблему. Главное, что среди соседей нет «новых русских».

Эскориал в Техасе. «Любопытные умирают первыми»

Хуан Роберт Локк был карликом…

Часто перебирая толстыми кривоватыми ножками по густому ворсу персидского ковра, он подковылял к отцу и, снизу вверх, шаловливо улыбаясь, взглянул на него.

– Вот единственный человек в мире, который любил меня, любит и будет любить до смерти, – умиленно подумал Роберт, нежно гладя подагрическими пальцами густые и жесткие локоны сына.

У Хуана Роберта Локка ручки были такие же коротенькие, как и ножки, короткий мощный торс с прекрасно развитыми (плавание, работа на тренажерах) мышцами. Голова была крупной, с более широкими, чем у отца скулами и, как у всех карликов, выпуклым лбом. Из-под густых каштановых бровей смотрели на отца совершенно голубые глаза.

– Глаза у него – от матери, – подумал старый Локк. – И слава Богу, это единственное, что он унаследовал от матери.

Мать Локка-младшего была той ещё мерзавкой – так считал Локк старший.

И, пожалуй, у него были кое-какие основания относиться к покойной матушке его любимого сына несколько, можно сказать, критически.

…Это произошло, когда Хуану Роберту Локку было года полтора.

Локк старший вернулся из Бахрейна раньше намеченного срока. У него и в мыслях не было проверять молодую красавицу жену. После того, как она на протяжении почти трех лет убеждала его (и не только словами, вот именно, не только словами) что, несмотря на порядочную разницу в возрасте она его обожает, оснований не доверять милой доверчивой девочке, для которой он столько сделал, у Локка не было.

Посудите сами – к моменту женитьбы ей было 20 лет и 6 месяцев, а ему 60 лет и 7 месяцев. Ну, если отбросить месяцы, Бог с ними, к чему в любви такая скрупулезность, – то выходит, что жених был старше невесты ровно на сорок лет. При этом, обратите внимание, – спортивен, строен, по-прежнему красив, с ровной загорелой кожей, с плоскими растянутыми мышцами теннисиста и пловца…

Локк был опытным любовником, и его трудно было обмануть инсценировкой оргазма.

Он точно знал, что мог и умел приносить женщине наслаждение.

А в остальном – о таком женихе можно было только мечтать. Один из самых богатых людей Америки. Владелец огромного и роскошного, как дворец испанских королей, имения в пустыне Техаса, окруженного, как и положено дворцу, искусственными водоемами и садами, не уступающими пышностью и красотой садам Семирамиды. Вдов. И никаких наследников…

Наследника родила ему Сабина. И он после этого полюбил её ещё больше.

Несмотря на то, что в результате какого-то генетического сбоя (как выяснили нанятые Локком специалисты – в роду Сабины) она родила ему карлика.

Но Локк был счастлив. Он обожал и свою молодую прелестную жену, и своего умненького, лукавого и быстро развивающегося крохотного сына.

Сына он обожал до сих пор.

Любовь к Сабине умерла в тот день, когда он слишком рано приехал из Бахрейна.

Личный самолет Локка приземлился на его личном аэродроме в пяти километрах от имения. Небольшой – на одного пассажира – вертолет перенес усталое тело хозяина в тенистое патио в глубине дворца, прозванного по аналогии с дворцом иорданских королей – Эскориалом…

Локк с трудом разогнулся, выйдя из кабины с кондиционером на холодную мостовую патио: хитроумно сделанные навесы крыши и тенистые кроны посаженных вокруг патио деревьев и кустов создавали в квадратном внутреннем дворике приятную прохладу. Локк потер поясницу, – сколько ни занимайся спортом, сколько ни трать денег на врачей и массажистов, остеохондроз тебя все равно настигнет… Это как гроза в поле, – беги, не беги, – она все равно догонит.

Он минуту постоял в тенистом патио, любуясь сложной орнаментикой каменной резьбы на потолке и изящной глазурованной керамической – плиткой, чередующейся с фрагментами резных каменных плакеток.

– Это ж надо же придумать название – Эскориал… По-испански «эль эскориа» значит – «груда шлака»… Селение на Мадридском плоскогорье называлось Эль Эскориал, потому что когда-то там были старинные копи, после которых осталась груда шлаков. А уж потом у подножья южного склона горного хребта Сьерра Гуадаррама придворный архитектор испанских королей Хуан де Эррера построил это одно из величайших сооружений Испании.

Строительство настоящего Эскориала было закончено в 1584 году, а начато ещё в апреле 1563-го. Неплохо, а? Более двадцати лет.

Второй Эскориал – в Техасе – был начат строительством в 1970-м, а уже через восемь лет он преподнес его своей невесте Сабине в качестве свадебного подарка.

Всякий разумный человек, особенно, если он очень, очень богат, имеет завещание.

Было оно и у Роберта Локка. Когда родился сын, он записал на него в завещании всю коллекцию картин, стоимостью в 345 миллионов долларов. А Эскориал был записан на Сабину. И, даже если бы сын и жена после его смерти поссорились (что трудно себе было представить Роберту Локку, в то время обожавшему и сына, и жену) то могли бы поделить банковские счета на 3, 6 миллиарда долларов, акции холдинга «Дайолог», но не коллекцию… И не Эскориал. Каждому свое.

Трудно сказать, кого он в те дни любил больше – нежную, доверчивую, верную и преданную Сабину, или шаловливого, ласкового, быстро умнеющего сына…

Так же трудно, как сказать, что ему дороже – его коллекция испанской живописи, или построенный, по сути дела, если не по его чертежам, то с учетом всех его пожеланий, дворец, как две капли воды похожий на дворец испанских королей.

Сложными арочными переходами Локк прошел из патио, в которое сел его мини-вертолет (и, выплюнув из своего прохладного чрева сухопарого хозяина, вертикально взлетел чуть накренился на бок и взял курс на аэродром) – в круглое патио, где в центре бил фонтан, создавая дополнительную прохладу серебристыми струями. Здесь одуряюще пахло египетской магнолией, создающей своими сиреневыми мелкими цветами странное мерцание настоенного испарениями цветов воздуха.

Вообще-то план дворца был на удивление прост. Он лишь казался огромным и сложным по конструкции. С запада и юга к зданию примыкали обширные, выложенные гранитными плитами площади, окаймленные невысокими каменными парапетами, кроме того, с южной и восточной стороны техасского Эскориала были разбиты парки, засаженные цветущими кустарниками и деревьями. Никаких тебе набивших оскомину в Техасе кактусов. Весь комплекс дворца был вписан в огромный прямоугольник 200 на 160 метров с выступом на восточной стороне, где и были расположены спальные апартаменты мультимиллионера Роберта Локка и где его в эти минуты ждала любящая, нежная и кроткая жена и умненький, преданный сын…

Конечно, Роберт мог бы приказать посадить вертолет ближе к апартаментам супруги. Но, с одной стороны, ему было приятно после долгого отсутствия пройтись минут 10-15 пешком по патио, крытым переходам, под арками, украшенными сложной мавританской каменной резьбой, мимо садов, бассейнов, фонтанов, сквозь арки из цветущего кустарника. С другой стороны, жена наверняка слышала, как прилетел и сел на аэродром его реактивный самолет. Как прошелестела над Эскориалом своими лопостями стрекоза-вертолет… И теперь, торопливо и страстно принимала душ, натиралась благовониями, чтобы встретить своего супруга во всеоружии своей юности, прелести и преданности…

Проходя через отрытый центральный двор – «дворик королей» («патио де лос Рейес»), он на минуту задержался, ополоснул водой разгоряченное лицо. Вода, бившая из маленького питьевого фонтанчика, была холодна и приятна, когда он втянул в рот струю, чтобы сделать один, два глотка не больше, – в жару не стоит много пить – холодом заломило зубы…

Наконец Роберт достиг большого квадратного двора-клуатра, с четырех сторон огражденного двухъярусной галереей. В центре двора, засаженного подстриженной зеленью стояла мраморная статуя Сабины в натуральную величину. Прекрасное, обнаженное, совершенное тело, гладкое и прохладное – это чувствовалось даже на расстоянии.

Роберт залюбовался безупречным телом жены – не худенькая и не полная, с тонкой талией и высокой грудью, округлыми бедрами и стройными ногами с точеными коленями и щиколотками, – она была просто совершенна.

– Я заказал статую в Италии, на родине великого Микеланджело. Из каррарского мрамора. И Джованни Белуччи не подвел меня. Хотя в жизни Сабина ещё прекраснее.

Двор был засажен подстриженной зеленью, которая изящно оттеняла белизну мраморного тела. Двор был обрамлен колоннадою в дорическом стиле, перебиваемой четырьмя дорическими портиками. Промежуточные плоскости были обработаны нишами, в которых стояли статуи Сабины меньшие размером – примерно в половину её реального роста, – из белого, голубоватого, серого, черного мрамора.

По диагонали в дворике были вытянутые овалами бассейны с зеленоватой прозрачной водой.

Солнце под причудливым углом проникало в квадратное патио, оставляя пространство под крышей, внутри колоннады, тенистым, позволяя в то же время, при желании, наслаждаться теплыми в эти утренние часы, а не жарко жалящими лучами техасского беспощадного солнца.

И действительно, какая то парочка не теряла времени даром…

Низкая мраморная балюстрада, окружавшая каждый из бассейнов, не позволяла сразу увидеть их.

Лишь сделав ещё несколько шагов по патио, Локк заметил обнаженную пару.

Первая реакция была снисходительной, – он и сам до женитьбы на Сабине перепробовал на прогретой утренним солнцем мраморной постели не одну красотку, заехавшую навестить одинокого миллионера в его техасском имении.

Вторая реакция была раздраженной – мужа, хозяина.

– Должно быть, кто-то из прислуги резвится в патио хозяйки с садовником или шофером. Непорядок. Пока Сабина готовится встретить своего господина, на теплом мраморном ложе… Они забыли, кто здесь хозяин… Это, в конце концов, негигиенично… Потом на это место может прилечь сама Сабина… Или пробежит, смешно перебирая короткими толстыми ножками, юный Хуан… Конечно, эти незадачливые любовники, которых он застал на мраморном полу патио в столь ранний час, должно быть приберут за собой, помоют нежную мраморную поверхность… И все же, все же…

Он подошел ближе. Ему с того места, где он остановился, была хорошо видна спина молодого человека с черной крупной родинкой под левой лопаткой… Его мощные ляжки, неутомимо направляющие копье этого иноходца в лоно лежащей на спине с закрытыми глазами красотки, его сухие, волосатые ноги…

– Что ж… В фигуре ему не откажешь. Лет сорок назад и он, Роберт Локк, выглядел не хуже… Да-да… Лет сорок назад…

Девушка, чье тело было почти закрыто телом страстного любовника, а лицо, растрепавшимися каштановыми волосами, несколько раз вскрикнула в оргазме, и, когда юноша, сделав последнее стремительное движение снизу вверх, обессиленный застыл на ней, вдруг запела незнакомым, высоким, божественно красивым голосом. В песне не было слов. Лишь странная, дикая, незнакомая мелодия. В песне без слов были страсть, радость, счастье, наслаждение жизнью…

– Так может петь только очень счастливая женщина… Кто ж эта проказница? – пожал все ещё мощными плечами Роберт Локк. Усмехнулся, скривив тонкие губы за щеткой черных с проседью усов. – Что-то не узнаю.

Хотя только по щиколоткам – совершенной, точеной формы, похожим на щиколотки самой Сабины, узнать незнакомую женщину трудно. Должно быть, кто-то из новых девиц, взятых в услужение. Сабина могла не согласовывать с мужем такие пустяки, как женские покупки в пределах нескольких десятков тысяч долларов и наем прислуги в пределах 10-15 человек…