– Вот видишь, – десять минут лишних проспал, потерял ночь. А может, и что поважнее, – таинственно пробормотал юноша в джинсовом костюмчике. – А то может, у меня переночуешь?

– А ты приставать не будешь?

– В смысле?

– Ты не голубой?

– А что, похож…?

– Похож…

– Ну, извини. Это у меня лицо такое. А так-то я не по этой части.

– Это хорошо…

– А что, к тебе часто голубые пристают…?

– Бывает…

– Почему?

– Так я ширяюсь… А многие считают, если ширяешься, так ты голубой. Ну, и потом… Конечно, если дозы долго достать не можешь, такая ломка, что и задок подставишь, лишь бы ширнуться дали. Но я не такой. Я терплю. Да и удается пока добывать «бабки» на дозу.

– Чем же ты так хорошо зарабатываешь?

– В основном этим и зарабатываю.

– Не понял?

– Ну, возьму спичечный коробок на Киевском рынке, поеду к МГУ на Ленинские горы, к 34-му ПТУ, или ещё куда, адресов у меня много, продам шесть «парчушек» – седьмая моя.

– Ловок…

– А то…

– Ментам не примелькался?

– Один раз взяли, даже «пальчики» срисовали, адрес записали, проверили. Но взяли меня «чистым», когда я все успел сбагрить, а свою дозу спрятал. Мы всегда так делаем. Вот ментов и обводим вокруг пальца. У них на меня серьезные вроде были наводки, а взять с меня нечего. Кроме «пальчиков» теперь если попадусь с товаром, – сразу по полному курсу пропишут.

– А сейчас-то чего дрожишь? Дозу принял?

– Принял. А все равно холодно.

– Так жара на улице.

– А внутри холодно.

– Вот и выходит, никак тебе на платформе ночевать нельзя. Пошли ко мне. Переночуешь, и завтра – домой. Обещаю, братан, точно не буду приставать по другой я части. Уж ты поверь. Если и обману, так в чем другом.

Парень в черных слаксах и белой рубашке с длинными рукавами согласился. Они посидели несколько минут на скамейке, не уходя с пустой платформы. Покурили. Поговорили за жизнь. У парня в слаксах был тонкий девичий с хрипотцей голос, а у парня в джинсовом костюме – низкий, приятный баритон. Поговорили об армии, в которой оба не служили, о спорте, которым оба не занимались, и о музыкальной группе «Питон-Джоунз», музыкой которой оба увлекались.

И пошли.

– Далеко идти-то?

– А что, спешишь?

– Устал просто. Попить бы, хоть бы воды из под крана, и – спать.

– Ну, то, что скоро отоспишься за всю твою короткую жизнь, это я тебе обещаю, – заметил с невнятным смешком юноша в джинсовом костюме. – Вот мы и пришли.

Действительно, до улицы космонавта Андриана Николаева от станции хода было минут пятнадцать.

Тяжелая стальная дверь надежно защищала жильцов дома от непрошеных гостей.

– Код-то не забыл? – спросил устало улыбаясь юноша в черных слаксах.

– Как можно? Он у меня вот тут, на стене записан. А то один раз действительно было так, по пьянке приехал поздно – ночью из Москвы, а код – как вышибло из головы. Ну и…

– Что, не пустили родные?

– А нет у меня никого. Сирота я. Один живу. А уж соседей не расколешь. Закроются на ночь, как партизаны, и ни звука. А будешь звонить в другие квартиры, стучать, кричать – ментов вызовут, и придется в КПЗ ночевать. А там клопы и тараканы, терпеть ненавижу. Ты иди-ка сюда, не боись, тут первый этаж высокий, окна-форточки закрыты, не услышат соседи, глянь, где у меня код записан.

Юноша в черных слаксах подошел к стене дома, под окнами первого этажа, метрах в двух от подъезда, наклонился, чтобы прочитать цифры кода на стене между словами «Спартак-чемпион» и «Нюрка из 6 квартиры – давалка».

Наклониться-то он наклонился. А вот выпрямиться после этого ему было не суждено.

Пока он всматривался, послушный приглашению, в цифры кода на стене, юноша в джинсовом костюме вытянул из больших командирских часов тонкую проволочку с кольцом на конце, накинул её на шею парню, и, туго затянув петлю, свел руки так, что жертва его едва успела дернуть ногами в напрасном стремлении убежать, спастись, тщетно пытаясь ухватить стальную петлю на шее и освободить мучительно стянутое горло. Агония была секундной. Парень в джинсовом костюмчике знал свое дело.

Освободив стальную петлю, он свободно опустил тросик с кольцом на траву, нажал кнопку на свокх «командирских», и тросик весь ушел в часы, оставив снаружи лишь небольшое, так, чтоб палец входил, колечко.

После этого он обмотал шею юноши в слаксах вынутым из кармана куртки (не для того ли и нужна была ему куртка в эту теплую июльскую ночь, что служила надежным вместилищем для множества необходимых вещей) тонким альпинистским тросом, привязал к концу железный болт, и размахнувшись, забросил болт с потянувшимся за ним тросом на ветку дерева, качавшуюся в метре от окна второго этажа. Закончив эти странные для непосвященного манипуляции, юноша набрал нужные цифры на кодовом замке и, дождавшись, когда стальная дверь бесшумно отворится, вошел в подъезд.

Поднявшись на второй этаж, он достал из верхнего кармана куртки отмычку, и, после недолгих и коротких по амплитуде манипуляций с четырьмя замками на стальной двери, нежно и бесшумно открыл её.

В квартире было тихо. Лишь старинные часы на стене мелодично тикали, вызывая ассоциации с какой-то сладкой и незнакомой музыкой. Согласно наколке на наводку, хозяев в эту ночь дома не «должно» было быть…

Эскориал в Техасе. «Любопытные умирают первыми»

Роберт Локк вжался в нишу. Если не проходить мимо, вплотную, его трудно было заметить с других точек в патио, ни со стороны центральной статуи, ни со стороны овальных бассейнов.

Он скорчился в прохладной тени. По его сухой загорелой щеке (он не потел даже в изнурительную для многих техасскую жару) скользила слеза.

– Когда он плакал последний раз? Когда умер отец? Или когда скончалась его мать? Или когда ему так и не дали найти в России его первую жену – прелестную девочку с множеством тонких косичек… Вот она точно его любила… Искренне и нежно, а главное – бескорыстно. Она ж не знала, что мальчишка-инженер из Америки – сын и внук миллионеров. А вот то, что она сама дочь беков, наследница большого состояния, обладательница уникальных золотых и серебряных украшений с редкими индийскими и афганскими драгоценными камнями, – это она знала. И все-таки любила его. Еще бы, он был первым её мужчиной…

Боль постепенно отпускала. Вначале руку, потом перестало колоть под лопаткой. Только за грудиной оставалось жжение и тупая, душившая его боль.

– А был ли он первым мужчиной для Сабины? Казалось бы, его, столь опытного в любовных делах 60-летнего человека, провести трудно. Раньше он был абсолютно уверен, что чистая и непорочная студентка Массачусетского университета, отделения истории искусства, была до встречи с ним девственницей. В этом она призналась ему, когда он попытался в вечер знакомства на каком-то голливудском кино-банкете уговорить её разделить с ним вначале вечер в его роскошной вилле Беверли-Хиллз, а затем и его огромную и давно пустующую постель.

И он в это поверил.

И сделал ей предложение, когда увидел обнаженной.

В ту ночь она так и не отдалась ему. Но разожгла его страсть до состояния адского кипения.

Они поженились. И венчались. И была первая брачная ночь. И было сопротивление, и естественная преграда, и преодоление этой преграды, и сдавленный крик боли, и приглушенный стон, и слезы, и чуткий сон с нервными вскриками во сне, когда её прелестная головка лежала на его предплечье. Легкое, детское, душистое дыхание горячило щеку, а нежный профиль своей беззащитностью щемил сердце…

Щемило сердце…

Сердце поболело и прошло.

Когда он, держась за черное мраморное тело Сабины, наконец, поднялся все ещё скрываемый краями ниши, и взглянул туда, в солнечное окно, образуемое на мраморном полу возле правого овального бассейна, там уже никого не было. Может, там вообще ничего не было?

Прячась в тени, образуемой колоннадой, переходя от одной ниши к другой, он достиг правого – западного портика, откуда место, где резвились молодые любовники минуту назад, просматривалось особенно хорошо.

Нет, увы, это было…

В метре от края бассейна, на белом мраморном полу, сиротливо лежал коричневый черепаховый гребень с тремя средней величины брильянтами. Он привез этот гребень из Перу. Ни у кого больше в Техасе он не видел таких гребней.

Это было…

Он прислушался к себе. Сердце уже не болело…

Да, так была ли она девственницей? Судя по сопротивлению, которое встретило его копье в ту первую брачную ночь, по вскрику боли, по пятну крови, которое он утром увидел на простыне, да…

Но ведь это был конец 70-х гг. медицина была на высоте. И девственную плеву медики восстанавливали, и сымитировать потерю девственности не так уж сложно.

Был ли этот юноша её давним любовником, с которым они предавались преступной страсти в те дни, когда старина Локк мотался по миру, надзирая за своей огромной империей? Или она соблазнила кого-то из слуг уже здесь, в Эскориале? Все это не так сложно узнать… Правда, сама Сабина вряд ли будет искренней в своем рассказе и объяснении случившегося, если ему, Роберту Локку, пришла бы в старую его голову дурацкая идея порасспросить жену о её похождениях в надежде на искренний и правдивый рассказ.

Он уже понял, что искренность, кротость, нежность, верность Сабины – не более чем маска, притворство.

– Париж стоит мессы. Эскориал стоит даже еженощных минут, ну, пусть часов отвращения – с ненавистным старым мужем…

Во сколько оценивается Эскориал?

Миллионов в 50? Или больше? Если считать мебель, статуи, украшения, которые он дарил Сабине, наверное, значительно больше.

При разводе Эскориал останется Сабине. Конечно, он мог бы переписать завещание. Но это скандал. А его репутация? Нет… переписывать завещание он не будет.

И значит, мальчику, его любимому Хуану, придется забирать завещанную ему коллекцию испанской живописи и «съезжать с квартиры»?

Конечно, он наймет лучших адвокатов. И суд присудит сына ему, Роберту Локку. В крайнем варианте его адвокат надавит на Сабину, – в случае сопротивления решению мужа она может остаться и без Эскориала.

Да… Эскориал никак не делится – ни на троих, ни на двоих…

Эскориал будет потерян для Хуана. Ибо старший Локк никогда не согласится, чтобы при его жизни или после его смерти Хуан жил в одном дворце со своей потаскухой матерью.

Он вышел из тенистого патио, обернулся, встретился с мертвыми, пустыми, по древнегреческим канонам, глазами статуи Сабины в центре патио…

Мертвые глаза… Мертвые глаза… Мертвым не нужны дворцы и драгоценности. Мертвые не занимаются сексом с первым встречным… Мертвые не претендуют на воспитание сыновей. Они вообще ни на что не претендуют. Человек умирает, и с ним в иной мир уходят многие проблемы, которые его волновали при жизни. И раздражали его близких. Мертвые сраму не имут…

Это, кажется, из Библии?

«Мертвые сраму не имут»… Умирает человек. А с ним умирает его позор.

А тот, кому суждено жить так с этим позором и живет… Диалектика… Приказать убить Сабину… Это такой пустяк… Это так легко сделать, все продумав, все учтя, обеспечив себе «железное алиби»…

А его срам куда деть? Его не закопаешь с Сабиной в могилу.

И долгие зимние вечера в тихом Эскориале ему будут слышаться неровное дыхание любовников, резвящихся на прогретом солнцем мраморном полу патио, и песня без слов Сабины, пережившей оргазм.

– Тебе было хорошо? – каждый раз спрашивал её Локк, закончив свои изощренные и умелые ласки.

– О, да, ты был гениален и божественен. Как всегда. И мне было очень хорошо.

И потом она засыпала, доверчиво уткнувшись сопящим носиком в его плечо, и легкой ношей для его предплечья была её прелестная головка.

Он был уверен, что удовлетворял Сабину как мужчина. Но счастье, наслаждение, восторг ей давал этот парень с черной, покрытой волосиками родинкой под лопаткой.

Из его ниши волосики на родинке не были видны. Но он почему-то был уверен, что видел и их. Столь велико было его желание убить и её, и его в ту минуту, столь велика была его ненависть к ним…

Локк вышел из патио Сабины, прошел затемненной колоннадой первого этажа дворца, по узкой лестничке поднялся на второй этаж центрального корпуса, прошел по темному прохладному коридору, увешанному испанскими рыцарскими доспехами. В полутьме таинственно поблескивали толедской сталью сабли и шпаги, кинжалы и стилеты, а те, что были в ножнах, радовали глаз изысканной орнаментикой, сканью, гравировкой.

Он на минуту остановился, подошел к стене, вынул из ножен широкий в лезвии охотничий нож из Толедо, середины XIX века, стилизованный под век ХУП. Опустил нож лезвием вниз. Клинок мягко и тускло сверкнул в полутьме коридора.

– Нет… Не дождетесь… – криво усмехнулся Локк. – Конечно, приятно видеть мертвого, поверженного врага… И, наверное, алая кровь на белоснежном теле Сабины будет выглядеть очень живописно… Но нет… Ни он сам, ни наемный убийца не коснутся тел любовников… Да… – решился он, – они умрут. Но… Но… Словом, они умрут, а он должен жить – во имя сына. И, хотя он виртуозно владел и шпагой, и стилетом, он не будет их убивать. Не будет сражаться на дуэли, с этим плебеем. У него кроме сильной руки есть ещё и сильная воля. И голова – достаточно мудрая, чтобы выстроить хитроумный план мщения, и остаться в стороне.

У него слишком много дел, слишком много планов… Не говоря уж о воспитании сына…

Планов, планов…

Проходя темным коридором, в котором на стенах висели второстепенные картины его коллекции, как правило, ещё не отреставрированные, – принадлежавшие кисти неизвестных художников испанской школы, он на минуту задержался перед «Мадонной с младенцем» кисти, как предполагалось, неизвестного мастера круга Франсиско Сурбарана.

– Вот, и эту картину надо бы отдать опытному реставратору. Есть у сией доски своя – тайна.

Он на минуту закрыл глаза. А когда, как ему показалось, открыл, то вместо затемненного коридора-галереи в техасском Эскориале увидел перед собой обшарпанную стену с портретами Ленина и Троцкого, канцелярский стол и несколько обшарпанных стульев, за столом сидел председатель Реввоенсовета Туркестана бывший балтийский матрос Иван Защепин и, отставив в сторону мощную, покрытую густым рыжим волосом кисть правой руки с зажатой между пальцами самокруткой и огромным якорем во всю тыльную часть, обнажив ровные крупные зубы, весело хохотал:

– Ну, ты даешь, товарищ, мать твою за ногу, инженер из дружественной нам пролетарской Америки…

– А что? – обиделся Локк. Он уже хорошо говорил по-русски, хотя и с мягким акцентом. Языки вообще легко давались Роберту – он свободно владел кроме родного английского ещё испанским, итальянским и французским, а теперь вот, поработав пару лет в Туркестане, ещё и русским.

– Да я не о том, о чем ты, – хохотал, немного глумясь над тупостью американца, Иван Защепин.

– А я тебе говорю, товарищ Защепин, что ящик спирта за эту картину, – хорошая цена…

Тут уж к смеху Ивана Защепина присоединились и другие члены Реввоенсовета – товарищи Петр Слободяник, Самуил Шварц и Хабибулла Тайшиев. Впрочем, Хабибулла смеялся за компанию, так как не понимал, о чем собственно, речь. Он вошел, когда спор американского инженера с хлопкоочистительного комбината и председателя Реввоенсовета уже был в разгаре. Но Хабибулла был человек умный, медресе закончил, ему давно было ясно, что и русские, и американцы – люди в принципе малоумные и поступки у них – труднообъяснимые. Пока они здесь – надо их терпеть. А уйдут, и забудет Хабибулла и этого придурка Ивана Защепина и этого непонятного Роберта Локка.