Год Людоеда. Время стрелять

Значит, отец-то только посмотрел на меня и дальше поехал, а я остался и сам себе думаю: правильно ли я сделал? Да ну, конечно правильно! И тут я объявляю мафии войну и всех их одного за другим валю».

Коля, кажется, окончательно проснулся, открыл глаза и осмотрелся. Он все так же лежал на своей кровати в больничной палате, а напротив него съежился под цветастым одеялом, выделенным Данилычем из гуманитарки, Петька Желтый.

— Петруха, пожар! — закричал Коля, поднял ноги и начал ими быстро делать «велосипед», пытаясь таким образом сбросить с себя одеяло. — У тебя подушка горит!

— Не свисти, Лохматка! — не открывая глаз, среагировал Бросов. — Слухай, Колян, скажи, а это что, в натуре, правда круто, когда тебя мужики в жопу пидарасят? Ну ты, к примеру, к этому делу ради кайфа пристрастился?

— А ты думаешь, Желтый, я поначалу врубался в то, что со мной мужики делают, которым меня маманя на ночь сдавала? Думаю, что в первые разы я вообще ничего не понял, да и забыл уже про это, — тогда у меня еще памяти не было! А вот что помню об этом, так мне все казалось, что мне в очко почему-то все какие-то палки засовывают.

Одеяло сползло с Махлаткина и упало на пол, он прекратил «велосипед», дотянулся ногами до спинки кровати, сунул стопы между металлическими трубками и начал изгибаться.

— Хочу акробатикой заняться!.. Ну вот, я так матке потом и жаловался: чего это они в меня своими палками тыкают? А мать говорит: «Да это к тебе ночью врачи приходили и специальные такие вещи с тобой делали, чтобы ты лучше какал». А я ей говорю: «Да мне чего-то все больнее какать-то, вон и кровь опять идет». А она все свое талдычит: «Потерпи, сынок, ты уже не маленький, потерпи, и все пройдет!»

— А чего, ты сам-то разве за мужиками не бегал? — Петя поднял голову, широко раскрыл свои красивые глаза и изобразил наивное удивление. — Мне Любка, правда, как-то прокололась, что ей на поездах тоже всю задницу разворотили, так она говорила, что все это говенное дело только из-за денег и терпела. А ты, Махлатка, много на этой теме зарабатывал? По чем один сеанс в дупло?

— Прикалываешься? — Махлаткин сел на кровати и начал осматривать свое худое, истерзанное тело. — А я-то откуда знаю, меня что, трахали, что ли? Ты чего, не видишь, что я еще целка?

— Да нет, мне это по правде интересно! — оживился Желтый. — Ну как это вообще бывает? Чего, тебе хер прямо в задницу вгоняют? Больно, наверное?

— А куда же еще? В ухо, что ли? Да! По самые помидоры! — недоверчиво откликнулся Коля. — А ты попробуй! Тебе глиномеса подогнать? Вначале будет малёхо больно, а зато потом — кайф! Вечный кайф!

— He-а, я пока еще подожду! — Бросов тоже вылез из-под одеяла, сел на кровати и часто заморгал глазами. — Чего-то у меня шнифты после сна запотели!

— А тебя что, Петруха, бандюки даже ни разу не трахнули? — Коля облокотился о подоконник, рядом с которым стояла его кровать, и посмотрел в окно, за которым развивалось мутное городское утро. — Для чего ж они тебя у себя столько времени держали, заместо собаки, что ли?

— Да они там только телок каждый день тарабанили, а до меня, может быть, просто дело не дошло, — Бросов начал часто тереть глаза. — А на что я им вообще-то сдался? Буферов у меня нет, жопа, вон смотри, меньше их кулака!

— Ты не скажи, Желтый, у некоторых менов такие запросы бывают, что и твоя жопа сгодится! — Махлаткин наблюдал за тем, как остановился трамвай, в который сразу стали ломиться люди, даже не давая никому возможности из него выйти. — Одним надо, чтобы ты им просто подрочил, другим — отвафлировал, а третьи и сами не знают, чем с тобой заняться, — бабы-то им, видать, надоели, а к пацанятам они еще не пристрастились, вот и фантазируют, а ты заодно с ними инженеришь.

— Слышь, Лохматка, а чего это у тебя мурло, как гнилая дыня? — Бросов кинул в соседа катышок, свернутый им из использованной жвачки, который угодил Кольке в его острое плечо. — На-ка, пожуй мой гондончик!

— А у тебя, Петруха, хайло больше всего на обосранную жопу походит! — не остался в долгу Махлаткин и метнул в Петю огрызком яблока, ударившим мальчика по колену. — Держи себе жопорасширитель!

Бросов взял маленькое зеркальце, оставленное на его столе заботливым Следопытом, и осторожно поднес его к глазам.

— Ну ты, Колян, вообще эксперимент по жизни! — Петя рассматривал свое побитое лицо. — Убил бы лучше меня сразу, а то колошматил по мне, как по боксерской груше!

— Это еще кто кого убил?! — возмутился Коля. — Это ты мне, как буль, в глотку впился! Я, промежду прочим, от твоего засоса даже на тот свет улетел, знаешь как там классно?

— Ну?! А что там, ангелы с герой или с грибами? — Бросов отстранил руку с зеркалом и рассматривал отражение ссадин и синяков на своем смуглом теле. — Ты сам-то чего-нибудь успел захавать?

— Да! Держи карман шире! — Махлаткин продолжал смотреть на то, как трамвай тщетно тужится закрыть свои двери, но ему это не удается, потому что пассажиры, как тараканы, повисли шевелящимися гроздьями на его обшарпанных подножках. — Поначалу там никаких ангелов не было, а просто ничего, как в пустом пакете.

— Из-под воздуха? — Петя перестал изучать свои травмы и попытался поймать луч солнца, чтобы направить на Кольку «зайчика», но это не получалось, потому что солнце очень слабо светило сквозь пепельную пелену городского зашлакованного неба. — Подышать-то хоть дали?

— Ага! Из-под воздуха! — Коля отвернулся от окна и посмотрел на Желтого, который действительно был весь желтый, словно покрытый очень густым слоем загара, а на самом деле просто наполовину не русским, рожденным от какого-то еще более желтого, наверное даже коричневого, мужика. — Тебе бы только наркоты побольше, а другого ничего и не надо! А мне вон Данилыч каждый раз говорит: учись, Колька, пока башка соображает, а то сдохнешь на улице, как бомж позорный!

— Ну ты и учишься, как в рот брать да жопу подставлять! — Бросов широко раздвинул ноги и закинул их за голову. — Ты как сосешь-то, с проглотом или выплевываешь?

— Сволочь ты, братан! Жалко, что я тебя тогда все-таки до конца не приморил! — Коля вязким хлопком выпустил газы, поднес к ягодицам ладонь, сжал пальцы в кулак, выбросил руку в сторону Пети и, надув щеки, что было мочи, дунул вслед своему символическому посланцу. — Получи, фашист, гранату!

— Мальчишки, вы чего опять ругаетесь? — послышался озабоченный голос Следова. — Вы мне что вчера обещали — больше никогда не ссориться, а что я от вас сейчас слышу?

— Следопыт идет! — закричал Махлаткин. — А если с ним Ревун, то это совсем по кайфу!

В палату зашел Борис, а следом за ним Олег. В руках у Следова был полиэтиленовый мешок, в котором, конечно же, содержались гостинцы для Коли и Пети. Мальчики очень обрадовались тому, что о них кто-то помнит и навещает, и тому, что им что-то принесли, но они не привыкли искренне выражать свои чувства, поэтому продолжали кривляться и переругиваться.

— Здравствуйте, мальчики! — Борис настороженно осмотрел палату, ожидая от сорванцов очередного подвоха. — Ну как вы тут, все у вас в порядке?

— Привет, Бориска! Вон какой тут у нас порядок, даже шишка стоит! — Махлаткин вскочил с кровати и, как был, в одних узких трусиках, начал пританцовывать и выгибаться, как бы наступая на гостей. — О, да ты с братаном! Здорово, Ревун!

Коля приблизился к Следову, который тотчас густо покраснел и машинально отступил, но мальчик уже прижался к нему всем телом и обнял, ткнувшись оттопыренными трусами, при этом лукаво поглядывая на окружающих.

— Фу ты, холодный, как жаба! — отпрянул Махлаткин и сунул руку Ревеню: — Здорово, Олежка!

— Здорово, пацаны! — Олег принял пожатие и повернулся к Пете: — Ну чего, как сам-то?

— Здорово живешь, мафиози! — Бросов тоже встал со своей кровати, чтобы поприветствовать друзей. — Спасибо тебе, Бориска! Я теперь тебе по гроб жизни обязан! Ты меня на том долбаном заводе от смерти спас. Теперь мы с тобой тоже вроде как братаны. Годится?

— Ну давай так, если я тебе нужен, — Следов беспокойно посмотрел на ребят. — А зачем же вы, мальчики, встаете? Вам, наверное, это еще рано? Ложитесь-ка поскорее обратно!

— Слышь, Следопыт, а ты скажи врачам, чтобы они у Желтого один глаз сняли и Дениске Нетакову пересадили! — все больше оживлялся Коля. — Пусть Циклопу тоже кто-то в кайф сделает!

— Ага, Бориска, точно! А для Лохматки пусть в морге от жмурика болт отсекут и ему на лоб пришьют! — не остался в долгу Бросов. — Его при такой видовухе чаще на Плешке будут снимать!

— Ну вы, пацаны, даете! — смущенно улыбнулся Олег. — Чего вы тут между собой так все и лаетесь?

— Да нет, Олежа, они оба очень добрые ребята, — Борис еще не полностью отдышался после улицы, и оттого его речь была затрудненной. — Ты понимаешь, сейчас жизнь стала такая жестокая, что вам, мальчишкам, на добрые слова просто времени не хватает. Но это пройдет, я верю, что скоро в нашей жизни все изменится, и тогда мы всех ребят с улицы заберем и очень хорошо их устроим: они будут нормально питаться, учиться, приобретать специальность! Да, я же вам тут кое-что принес! Вот!

Следов поставил мешок на тумбочку, стоящую рядом с третьей пустующей кроватью, и начал доставать гостинцы.

— А покурить пацанам принести ты, конечно, не догадался? — капризно сморщился Махлаткин, подняв свои и без того ломаные брови, а заметив небольшую гроздь бананов, затянул: — Сосу банан, сижу в калоше!

— А Лохматке еще морковь потолще, чтобы ему в его дырявую жопу засунуть! — добавил Бросов. — А то от него так сраньем на всю больницу шмонит, что к нам даже докторишки не заходят! Жопа-то рваная и говна не держит!

— Ну ты, целка-невидимка! Тебя там самого у бандюков ротвейлеры в жопу драли! — не сдавался Коля. — Да я это, гадом буду, сам видел, когда меня туда привезли!

— Мальчишки, если вы будете ругаться, я сейчас уйду! — пригрозил Борис. — Вот вам фрукты, я их сейчас поделю, а то вы из-за них тут еще передеретесь!

Следов начал раскладывать на две стороны бананы, яблоки, творожные сырки и другие дары.

— Ладно, Следопыт, мир! — Петя подошел к Борису и заглянул ему в глаза. — Я с этой американской вонючкой позже расквитаюсь! Ничего, я ему в капельницу ссанья наберу, пусть оно ему его блядскую кровь немного разбавит!

— А я тебе кислотой глаза выжгу! — посулил Махлаткин, заняв позицию с другой стороны от Бориса. — Будешь потом по Невскому с белой тростью ходить и деньги клянчить!

— Да вы чего, в натуре, оборзели? — не выдержал Ревень. — Мы к вам как к людям пришли, а вы друг на друга, как собаки, рычите!

— Ну все, я пошел! — Следов сделал резкое движение в сторону дверей. — Если вы еще не научились по-человечески общаться, значит…

— Да все, Бориска, все! Слышь, ты, Лохматка, фильтруй базар! — Бросов посмотрел на Колю с улыбкой, которая, конечно, могла выражать не только веселое настроение, но и все, что угодно, потому что была для безнадзора привычной ширмой от всех жизненных перипетий. — Слышь, Следопыт, а что, Денис, в натуре, помирает?

— А кто это вам такую глупость сказал? — оторвался от гостинцев Борис. — Ну что за люди такие: им всегда надо, чтобы все в жизни было как можно хуже! Почему не верить в то, что все будет хорошо?

— Да говорят, Данилыч пацанов на ожоговое водил, так Циклоп такой весь страшный лежит, обгоревший, прямо ни одного кусочка кожи не осталось! — Петя поежился. — Я вот и подумал, что раз ему так плохо, то он уже скорее всего и не жилец.

— Да нет, мальчики, конечно, Дениске сейчас очень тяжело приходится, он до сих пор еще даже ни разу не приходил в сознание, но врачи возле него тоже, я вам доложу, сутками хлопочут, и я думаю, что они это, по большому счету, все-таки не зря делают! — тяжело перевел дыхание Следов. — Конечно, Дениска выйдет из больницы очень не скоро, но мы все будем этого ждать, правильно?

— Конечно, Бориска! — согласился Коля. — Это ничего, что он круто обгорел, я на него и на такого у Катькиного сада клиентов найду! Там еще тот отмороз попадается!

В этот момент раздалась мелодия, и исходила она от Следова, который сунул руку под куртку, достал пейджер и, густо покраснев, начал читать сообщение.

— Ну, Следопыт, да ты крутой, пейнджиром обзавелся? — Махлаткин вернулся к своей кровати и оттуда с восторгом смотрел на смущенного защитника безнадзора. — А трубы у тебя еще нет?

— Да мне эта вещь просто по работе необходима! — оправдывался Борис. — Да и мать тоже иногда дает сообщение, она же инвалид! А вообще, ты меня извини, Коля, что я это тебе говорю, но правильно говорят не пейнджир, а пейджер.

— Да он и читать-то еще не научился, куда ему такие слова выговорить! — добавил Бросов и плюхнулся на свою кровать.

Олег подошел к окну и рассматривал надписи, сделанные на деревянной раме и подоконнике. Вообще же в надписях была вся палата: и стены, и тумбочки — буквально всё! Здесь были и имена лежавших когда-то на этих кроватях ребят, и их телефоны, и даже адреса, высказывания, стихи и предложения различных встреч.

— Петя, а ты, если это не секрет, куда после больницы собираешься? — Борис задумчиво смотрел на Колю и Петю, усевшихся на свои кровати. — Я тебя не просто так спрашиваю, мне это, между прочим, действительно интересно знать!

— На Луну! — Бросов вытянулся на кровати, перевернулся на живот и начал раскачиваться. — Меня здесь, в больничке, малёхо подлечат, а потом в космос запустят!

— Хорошо, я твой юмор понимаю и ценю, — Следов закончил разделение гостинцев и теперь переносил равную долю каждому из мальчиков на их обшарпанные тумбочки. — Но ты мне все-таки постарайся ответить серьезно: что ты думаешь дальше делать, где жить, чем заниматься? Неплохо бы и поучиться, правда?

— А он со мной будет на Плешке работать! Видишь, как он уже классно умеет? — Коля схватил подушку и запустил ее в Бросова, угодив тому точно по ягодицам. — А остальному учиться мы сегодня начнем! Хотите, прямо при вас?

— Ага! Обломаешься, понял?! — Петя перевернулся, подобрал подушку Махлаткина и швырнул ее в адрес отправителя. — Не знаю, Бориска, может быть, домой вернусь.

— А ты уверен, что тебе там будет хорошо? Твоя мать ведь уже совсем спилась, в квартире собираются блатные компании, — предостерег Следов. — Там у вас сейчас вообще очень большие неприятности. Я тебе пока просто не хочу про них рассказывать — тебе и так плохо, — позже все сам узнаешь. Я только хотел пригласить тебя какое-то время пожить в нашем приюте, в котором Федор Данилович, кстати, директор.

После этих слов Бориса Коля повернулся в его сторону, внимательно посмотрел на гостя и нахмурился:

— А что, у Желтого еще кого-то замаксали, да? Ну Никиту клоповцы зажевали, а еще кого? Говорят, Любка-проводница пропала? — Махлаткин встал, подошел к Олегу и указал ему на какие-то, видимо, еще не прочтенные надписи. — А еще и про Наташку Хьюстон я что-то слышал: она кого-то там убила, что ли? Ну вместе с этим сыном барыги, как его, Сашкой?

— Все-то ты слышал! — Борис аккуратно сложил опустошенный пакет и сунул его в карман потертой гимнастерки. — Ты, Колька, прямо как журналист — всегда все новости знаешь, даже те, которых еще и не было!

— Да врет он все, что ты, Следопыт, это трепло слушаешь! — потемнел Бросов. — Хорош тебе, Лохматка, свистеть! Ты лучше о своих родичах расскажи! У тебя теперь ни отца, ни матки не осталось! Батяню твоего, Трошку-Ленина, говорят, на заводе сожгли.

— А тебе-то что, бивень?! Ты-то здесь кто такой, а? Тоже мне, в жопу, начальник! — Коля направился к Петиной кровати. — Погоди, я вот поправлюсь, я тебя сам завалю!

— Все, мальчики! Если вы сейчас же не прекратите скандалить, я пойду к дежурному врачу и попрошу, чтобы вас разместили в разных палатах! — не вытерпел Следов. — Не хотите вы быть вместе, не умеете — будете с чужими людьми лежать! Вас это как, очень устроит?

— Ладно, Следопыт, я же его любя прикалываю! — улыбнулся Махлаткин и развернулся в другую сторону. — Если его заберут, с кем я сегодня спать буду, кто мне на ночь письку отсосет?

— Ах ты, падла! — Петя спрыгнул с кровати и бросился в сторону Махлаткина. — Убью, шлюха!

— Стоп-стоп-стоп! — Борис перехватил Бросова и сжал его в своих худых, но неожиданно крепких руках. — Только без рук! Все, я зову сюда врача!

— Слышь, Желтый, а я тебе еще не рассказывал, как я на хате у Носорога малолеткам поганок в суп накидал? — начал как ни в чем не бывало Махлаткин, когда дверь за их гостями закрылась. — Ну этих, тоненьких, которые мы с пацанами летом на Выборгском шоссе набираем?

— Не-а! — спокойным голосом отозвался Бросов. — А чего потом было?

— А потом я, в натуре, чуть не обоссался! — Коля начал сипло смеяться. — Малыши там такое шоу закатили, что Носорог уже хотел врачей вызывать! Ну! А он и сам, между делом, моего супчика змеиного отведал и тоже чуть в окно от радости не прыгнул! А чего это Следопыт тебя к себе в приют позвал, а меня нет? Что я, по-вашему, получаюсь уже вообще не человек?

Глава 7

ОБЪЯВЛЕН В РОЗЫСК

Обычно она убавляла громкость радиоточки до минимума, но полностью, кажется, никогда не выключала — голос диктора, да и другие звуки, исходящие из приемника, а иногда больше даже каким-то образом угадываемые, приобщали Ангелину к внешнему миру, обеспечивали ей ощущение относительного покоя: она не одна, где-то существуют другие люди, продолжается жизнь. Конечно, иногда радио ее будило, но женщина прощала своему спутнику эти провинности, потому что вновь забывалась и окуналась в поистине спасительный в ее бедственном положении сон.

Какой сегодня день? Чем она сегодня занималась и что должна сделать завтра? Шмель не совсем четко представляла себе еще недавние перемещения по городу, когда она была вынуждена приехать в офис ООО «Девять миллиметров», чтобы выдать зарплату тамошним дармоедам, ни к чему более не способным, кроме того как стоять «на воротах» в кабаках или банках. Кажется, она все-таки не смогла этого сделать и, может быть, еще даже не выходила сегодня из дому.

Мысли Ангелины вновь безнадежно сбились, образовав безотрадную, гнетущую бессвязицу, она схватилась руками за голову и повалилась на диван. До этого женщина никак не представляла себе, что не только она, а любой другой человек действительно способен выплакать такое неимоверное количество слез. Плач ее нарастал постепенно, ото дня ко дню, от смерти к смерти, и вот теперь, когда убиты Ляля, Лазарь, Игорь, Рамиз, Вадим, Тит, она оказалась больше не в силах себя контролировать. Ангелина уткнулась в подушки и безутешно зарыдала.

— Девочка моя, родненькая моя, единственная, радость моя, счастье мое, где ты? Вернись ко мне, не уходи! Превратись в кого-нибудь, воплотись, в кого только захочешь, и побудь, ну побудь еще немного со мной! А лучше давай так: я умру, старая сволочь, а ты поживи еще, ну хоть сколько, хоть несколько годочков, малышонка роди, пусть он потом остается и род наш продолжает. Господи! Да за что же это?! Что же я, сатана какая, чтобы меня так жестоко карать? Господи Боже, верни мне мою единственную дочь! Клянусь, что я больше никогда и ни о чем Тебя не попрошу, правда, ничего мне не надо, только хоть раз увидеть ее живую, настоящую, счастливую!.. Нет-нет, ничего этого не будет! Это невозможно! О чем ты, Ангел, что ты просишь? Все кончено: нет ее здесь, нет на этой земле, она уже где-то там, в другом мире, а в каком — ты никогда не узнаешь, пока… Да, пока сама не умрешь. А попадешь ли ты туда, где твоя дочь-мученица, кто ж тебе это скажет? В ад тебя, стерву, сошлют, в геенну огненную низвергнут, и будешь ты там страдать до конца света! А потом что? Потом-то что?

— Мы уже сообщали о дерзком побеге, совершенном из исправительного учреждения города Нетопыря. По данным пресс-группы ГУИН, в побеге участвовало три человека: двое из них задержаны, а третий, собственно и спланировавший, и организовавший побег, рецидивист Руслан Драев, приговоренный к пожизненному заключению, находится сейчас во всероссийском розыске, — голос диктора вывел Ангелину из оцепенения. Драев? Руслан? Тюремный брат Лазаря Вершкова? Вот это новость! Да, уж этот-то человек отомстит за ее семью! Да и за Кумира, и за Рамиза! И ее он не даст в обиду!

Ангелина знала, что Руслан считает себя по гроб жизни обязанным Лазарю за ту услугу, которую Вершков оказал ему на зоне. Тогда по каким-то своим зэковским соображениям несколько человек решили Левшу замочить, а Лазарь каким-то образом об этом проведал и предупредил Драева, с которым они шли по одному делу и которого он считал вполне «достойным пацаном». Объединившись, они нанесли заговорщикам упреждающий удар и, хотя схлопотали за два убийства в зоне еще по три года, вышли победителями и, главное, живыми. С тех пор Руслан и называл Лазаря «братом» и говорил, что при первой же необходимости без заминки отдаст за своего спасителя жизнь.

Руслан… Перед Ангелиной мягко расплылся образ молодого смеющегося Руслана по кличке Левша. А прозвали его так за его коронный удар левой рукой, которой он от рождения владел гораздо лучше, чем правой. А какой у Руслана был крутой нрав! Как что не по нему, против шерсти, — так он сразу лезет врукопашную; и ведь никогда никого не боялся — ни спортсменов, ни десантников, — все ему было нипочем! Да, Руслик (так звала его когда-то Ангелина) даже внешне был похож на зверя из породы кошачьих: желтые глаза, пластичная фигура, вкрадчивая походка. Бывают такие люди, которые и спортом не занимаются, и ни на какой диете никогда не сидят, а выглядят — словно живут по какому-то особому режиму. Вот и он такой же, Руслик! Шмель даже жалела, что он не из ее профсоюза, а то бы она с ним…

Да нет! Куда там! Эти дети тюрьмы — что Лазарь, что Руслан, — они на дух не переносили никаких нетрадиционных, как это в последние годы называют, ориентаций. Ну а сами?! Да сколько раз она твердила тому же Вершку: «Сами-то вы чем от нас отличаетесь? Разве нормальный мужчина станет совокупляться с другим мужчиной? Ты говоришь, в тюрьме женщин нет. Так ты потерпи или найди себе телку — есть же там бабы и в обслуге, и в охране. Наверное, не очень-то и хотелось, правда? Или денег жалко? Ну ладно-ладно, молчу», — продолжала Ангелина свое общение с теперь уже мертвым Лазарем.

Значит, сбежал. Что ж, может, и вправду объявится. А до нее ли ему сейчас? А может быть, оттого и сбежал, что до нее? Почему бы и нет? Сколько же они не виделись? Да, наверное, года три или что-то около этого.

Ангелина дотянулась до книжной полки, достала альбом в пурпурном бархатном переплете с латунными замками, в котором хранились дорогие ей фотографии, раскрыла его и стала листать, вспоминая свою жизнь, закидоны Вершка и роль в их судьбе Руслана Драева. Да, Левша всегда пытался их помирить, убеждал Ангелину, несмотря ни на что, не порывать с Лазарем, говорил, что все у них рано или поздно образуется. А сколько же они все-таки не виделись? Кажется, что целую вечность! А Лазарь ведь ее к Руслану никогда не ревновал! А почему? Потому что из-за бабы базара нет? Скорее всего так…

Шмель отложила альбом, прикрыла глаза и вновь впала в забытье. В последние дни Ангелина не могла с уверенностью ответить на один, казалось бы весьма несложный, вопрос: спала она или нет? Да, она периодически прикладывалась — а в остальное время больше сидела, — но являлась ли эта маета полноценным сном? Пожалуй, не совсем. Это было очень странное состояние, возможно граничащее с безумием, хотя, впрочем, если она так уж легко готова расписаться в своем сумасшествии, то, наверное, оно еще все-таки не наступило. Во всяком случае, не окончательно и бесповоротно. Однако кто сейчас скажет, что для нее на самом деле будет лучше? Первое, о чем она мечтала после жутких событий прошедшей ночи, — это стать маленькой-премаленькой, а что лучше всего — невидимой, чтобы куда-нибудь спрятаться и оставаться там для всего человечества в полной недосягаемости.

Да нет, наверное, она все-таки уже несколько неадекватна, поскольку не теряет сознания, не бьется головой о стены, не рвет на своей несчастной, видимо проклятой, голове волосы — она просто переходит на некий растительный образ жизни, мечтая уподобиться каким-то наиболее простейшим организмам, которым совершенно невдомек страдания истерзанного человеческого сердца.

Когда Ангелина забывалась, она перемещалась в разные места, которые позже даже не всегда могла вспомнить, поскольку, вероятно, никогда в иных и не бывала. Наиболее частым, вполне опознаваемым видением становилась их старая убогая квартирка, в которой они жили с мамочкой. Ах, мамуля моя любимая! Что же хорошего, светлого, по-настоящему радостного произошло в твоей мученической жизни? Родилась в семье раскулаченного крестьянина. Жили в области, жили очень бедно. Дорога была везде заказана. Как же, дочь врага народа!

Замуж вышла рано. Муж поначалу казался приличным человеком: коммунист, производственник. И вот — общий грех! Начал пить! А люди-то поговаривали, что Герман еще и до женитьбы этим делом шибко увлекался. Постепенно их небогатый дом превратился в сущий ад! Ангелина с младенчества знает, что такое пьяный мужик в доме! Сколько же ее несчастной мамочке пришлось от него вынести! И все-то она молчаливо стерпела, все выдержала, но, когда узнала, что у Германа еще на стороне ребенок появился, сказала: все!

Развелись, разъехались. Она — в однокомнатную, Герман — в коммуналку. Да, туда ему, непутевому, и дорога! И что же? Вроде и забыли его уже, и жизнь свою они без него мало-мальски наладили, Ангелина уже восьмой класс заканчивала. Вдруг — письмо! Откуда? Из Тмутаракани. И штамп такой, что мать тотчас свое тяжелое детство вспомнила, когда ее семья в опале жила.

А получилось так, что на тот момент их непутевый папаша в тюрьме томился и оттуда слезно просил о помощи, SOS, понимаешь, объявил! И что же, помогла мать как могла, собрала последнее и — все ему, все ему! Да и не любила она Германа, конечно, куда там, — всю жизнь он ей загубил! Она, честное слово, после него уже и на мужиков никаких не смотрела, до чего ей жестокие уроки Германа Кирьяновича запомнились!

Так ему, наверное, мало того показалось: как соскочил с зоны, сразу к ним! А сам-то?! Его уже и удар хватил, так он свою правую часть, словно пьяного друга, за собой приволакивает. Зубов нет, глаза белые, весь в шрамах! Прямо другой человек на фотографиях, которые у них в альбоме хранились. Вот что с мужиком пьянка может сделать! Просто натуральная замена получается!