Зеленый луч, 2017 № 01

1997 г.

Ольга Судомляк

«Не держу я камней за пазухой…»

Не держу я камней за пазухой И хулящей молвы не боюсь. Хоть совсем не богата запасами, Не задумываясь поделюсь Светлым золотом своей осени — Высшей пробы и не найти — Речки, леса и неба просинью И развилкой немого пути — Ведь дороги дождями размытые, Не добраться к теплу костра… Вот и речка уже пестра, Первоснежным туманом покрытая… Только что-то — то в душу, то в голову Простучит, не спросясь, тут и там, Пронесется над спящим городом И влетит леденящим холодом, Жарким холодом по ногам… То мурлычет… котенком ластится… Коготки выпускает вновь — Тяжким камнем запала на сердце Неугаданная любовь?

«Эти строки нежные, напевные…»

Эти строки нежные, напевные С отсветом чистейшей бирюзы… Да, стихами нервными и верными, До переизбытка откровенными Ты не выжмешь у нее слезы. И не капельки сентиментальности Не прольется из холодных глаз. Видимо, совсем не той ментальности, Видимо, не тронет божий глас. Что там выжать — сами морем выльются — Вот теперь попробуй, удержи… Чтобы выжить, Чтоб самим не выжаться Пусть читает… плачет… Ты — пиши.

«Земля ждала. Ждала зимы…»

Земля ждала. Ждала зимы, Осилив слякотный покой, — С морозом, с северной пургой. Ее все не было. С переполнявшего тепла Боясь совсем сгореть дотла, С оглубиневшей низины Взывала к небу. Я шла по слякотной земле В полурассвете, в полумгле, Споткнулась о небесный луч — Запахло снегом. И снег внезапно повалил С сгустившихся внезапно туч, Осел на грязном сапоге Лукавой небылью. И пусть смеется надо мной Зима в застывших каплях слез. В заплыве светлых облаков Прочту прощенье. С отверденелою землей И с новой чистою водой Под новорожденный мороз Приму крещенье.

«Я хотела показать тебе рассвет…»

Я хотела показать тебе рассвет — Но ты спал. Я не стала тревожить твой сон… Я хотела увести тебя к солнцу — Ты был занят и не пришел… В лунном свете чтоб увидел вечер — Но ты опоздал… Я хотела подарить тебе ночь со звездами Ты — уже устал.

«Глупое межсезонье…»

Глупое межсезонье. С давних каких-то пор Между зимой и весною Вновь разгорается спор: Вдруг в постфевральской стуже Оттепель заблестит… Следом — мороз потуже Лужи заледенит. Сыта — двухсмысленным мартом. Верить? — отталым снегам… Солнце — лучом поманит; Ветер — хлестнет по щекам. И отзовется пустошь Из летнего далека Воем смирившейся суки, Что родила щенка. С нежностию телячьей Бархатным языком Вылижет плоть дитячью… Преданностью собачьей Благословит на тепло.

«Мой ангел… Хранитель… Спаситель…»

Мой ангел… Хранитель… Спаситель… Блуждая по сумрачной мгле, В поисках верной обители Шагала по зимней земле. И было пространство — незримо… И время — летело стрелой… Твоими стихами любима, Любовью твоею хранима… Лечу я над вешней землей.

Петр Подкопаев

«Разбитая и склеенная ваза…»

Разбитая и склеенная ваза Не будет целой, как ты ни крути. И в жизни неизвестны мне пути, Где не споткнуться путнику ни разу. Но тайное стремление души, Обычному невидимое глазу, Подобно драгоценному алмазу Проявится в Божественной Тиши.

Бессоница

Хотелось спать, И вот, не спится. Как будто огненная спица Пронзила грудь мою. Пуста кровать, Как колесница Без лучника и без возницы, Поверженных в бою. Теней неясных Хороводы Кружат. Предчувствие невзгоды Мой омрачает лик. В мольбах напрасных Ночь проходит… Бессонница, — Беду ль приводит, Оберегает ли?

«Сегодня нет числа…»

Сегодня нет числа, Сегодня — день вчерашний. Хоть статус до конца И не определён, Но знаю точно я: В рутинности домашней Годами может длиться он. И с удивлением, А может быть и с грустью, Увидев в зеркале Случайно седину, Не дожидаясь, когда сердце Боль отпустит, Не петлю затяну — Избавь, Господь, от этой глупости, — В души своей бездонность загляну.

«Там за рекой какая-то деревня…»

Там за рекой какая-то деревня. Белеет приглушённо шифер крыш, Корявы обнажённые деревья, У берега стеной стоит камыш. Всё это далеко, недостижимо. Как люди там живут — непостижимо, И тайной вечной будет для меня. Глаза прикрыв рукой и лоб наморщив, Пытаюсь я представить быт их общий В позднеосенней сумрачности дня. А впрочем, всё обыденно и просто: Обжит и обитаем этот остров, И люд вполне обычный там живёт. Без суеты, не мудрствуя лукаво, Размеренно, и разные забавы, Что в городе в ходу, не признаёт. И день за днём проходят мимо годы. Как отзвуки далёкой непогоды, Событья в мире не волнуют их. К чему раздумий тягостных мученье: В чём жизни смысл и в чём предназначенье? — Лишь праздные умы утеху ищут в них. А здесь, свою судьбу вверяя Богу, И к золоту прохладны, и к свинцу, Проходят жизни торную дорогу, Ведущую к единому концу.

«Вспомнилось. Наш поздний ужин…»

Вспомнилось. Наш поздний ужин. Блеск глянцевитый волос. Хотелось бы быть её мужем, Но что-то не склеивалось, Что-то не стыковалось, Недоговаривалось. Казалось, вот, самая малость, И разрешится вопрос. Томительно-тяжкое бремя, Будто под дулом висок. Уходит текучее время В непониманья песок. Наверно, нужна была смелость, А, может, и дерзость. Но вот, Совсем не так, как хотелось, Закончился эпизод — В простом ритуале прощанья коснуться губами щеки… «Пока, дорогой». «До свиданья». Шаги её были легки. И сердце печалью остыло, Как в лютые холода. Но самое трудное было — Не оглянуться тогда.

Голуби

Холодно очень, но это понятно — зима. Снегом украшены улицы, парки и крыши. Птичий лихой пересвист уже больше не слышен, Даже ворон не видать — им хватило ума Место себе подыскать, где немного теплее. Днём, когда бледное солнце согреет Узкий карниз у закрытого плотно окна, Сизых чета голубей греться сюда прилетает. И осторожно, красавцев спугнуть не желая, Щель приоткрыв, им я насыплю пшена.

Элеонора Татаринцева

Был человек

А я знаю, какая она будет! Вот в самые первые дни какая. Я ее очень ясно вижу. Говорят, младенцы в это время еще полуфабрикаты и друг на друга похожи, но это для посторонних. Я ее все равно отличаю. Одно смущает, почему черноволосенькая? Тут мне бы хотелось чуть исправить, — чтоб в тебя…

И постарше вижу, месяцев в семь-восемь. Чтоб тельце уже упругое, чтоб глазки большие, светлые, а мордашка веселая-веселая и, конечно, счастливая.

Я еще и не такую ее вижу. Всякую вижу. Почти каждую ночь. Во сне. Вот уже больше года.

В дверь постучали… Соседка позвала помочь малышку искупать. У нее почти такая же — мячик упругий, плещется, из рук выворачивается, хохочет. Надюшкой звать. Надя, Надежда… А мне как назвать? Вера? Верить не дано, надеяться не на что, значит — Любовь? Люба, Любушка, Любава…

А больничная палата мне не снится. Я ее и так помню.

Раньше всех пришла и один на один с ней встала. Интерьер в стиле «а ля модерн больничный». Шесть скучных коек и один топчан на «сверхнормовую» единицу.

Подумалось: «Ну что ж, коль пришла — за дело! С видом на море здесь не предложат, а к стенке прислониться стоит — будет чем мозги остудить, да и соседи только с одной стороны придутся». Достала постельное белье, свое, домашнее. В поликлинике предупредили:

«Потоком идете, прачечная не успевает, так что позаботьтесь о себе сами!»

Откинула теплое мохнатое одеяло — ишь, какие сейчас дают! — и замерла, матрас весь в темных пятнах. Что смущает? Сколько предыстории у каждого пятна!

Может, и твое здесь завтра будет?

— Вы ощущаете свою беременность?

Конечно, ясноокая медсестра, незыблемая, как больничная тумбочка. Яростно ощущаю. И живот своей жизнью уже полнится, токсикоз налицо, который (надо же) может доставить удовольствие, если есть перед кем покапризничать.

— Вы замужем?

Безо всякой заминки:

— Нет!

Медсестра все же пишет «замужняя». Зачем? Разве этот вопрос может смутить женщину, когда ей за тридцать?

Теперь лечь, расслабиться. Взгляд в окно. Там белесое студеное небо, зажатое в квадрат рамы.

Мы с тобой строим дом на минном поле. Знать бы, какой шаг может оказаться последним? Знать бы, какая травинка обманет?

Ты идешь ко мне, порой улыбаясь, порой спотыкаясь, и я вздрагиваю каждый раз от прикосновений рук… Но поле молчит пока…

И хотя каждый кирпичик, сложенный нами, может разрядиться взрывом, дом растет, обнимаемый твоими руками.

Я выхожу на порог. Солнце уверенно светит. Вокруг так крупно и спокойно, цветут цветы. А я думаю, что же вызовет беду: твои безмятежно-громкие слова, мой счастливый смех или первые шаги нашего ребенка?..

Скрип двери. Еще одна представительница «поточной продукции». А у этой что? А у этой муж — пьяница, и, согласно научно-популярным лекциям, знания о том, что количество неполноценных детей от подобных вариантов катастрофически растет.

Эта не будет допускать вариант… А глаза, как у побитой кошки: в себя и в злость. Ну, что ж, можно еще и в подушку — принимай больничная, да не выдавай, тебе привычно.

Вот еще одна. Тихая, вальяжная, женственная. Что у нее? Муж, сын, дом и токсикоз. Тоже причина?

Впрочем, что это я в чужих причинах копаюсь — не оправдания же искать! Все сейчас равны, причины не имеют значения. Во всяком случае, для того, что будет завтра.

А что у меня? А у меня тоже сын, лягушонок когда-то, а сейчас верста коломенская, жеребенок голенастый, и вообще — мудрейшее создание в подростковом варианте.

Дружим пока, а это обязывает на равных. А значит, надо было спросить, хотя бы так, хотя бы в шутку:

— Знаешь, Санька, вот возьму и рожу тебе сестричку?

Невозмутимое мое и уже слегка усатое чадо чуть подумал и возразил:

— Замуж не идешь, а родить собираешься?

— Ну и что же! — с вызовом уже. — Разве так не бывает?

— Бывает. Только я думаю, что у ребенка должен быть отец.

Хлестанул. Впрочем, ему виднее на собственной шкуре.

Быстрый извиняющийся взгляд — и в сторону глаза.

Жалеет. А что же делать, сыночка, если судьба послала любимого, да чужого? «Да минует тебя чаша сия!»

Имею ли право оторвать его от своего, уже рожденного ему другой женщиной? Вот и думай тут, стенка больничная!

Какой шаг грозит взрывом? Не проще ли обезвредить запал!

Вот койки уже обжиты, очередь за топчаном. Вспрыгнула на него худющенькая девчонка: ножки — палочки, сама моща — мощой, а шустрая! Сбегала в соседнюю палату к «аборигенам», чай организовала. Молоденькая совсем, а на все ловкая, легкая. К ней не придут: муж в командировке. Хвастает, что лежать долго не собирается, некогда, потому и на топчан не в обиде, и что не придут не в обиде — так задумано. А вот эта от окна не отрывается — ждет. Все уже знают, как у них с мужем хорошо и какой Костик у них растет славный, крепкий. Муж обещал после работы картошечки отварить. Живут напротив. И картошечка приходит, и селедочка к ней, а вот чай с малиной не доставил недогадливый мужчина, и он отправляется во второй рейс, а вся палата вкушает щедрые угощения. И молодая жена так и светится радостью.

Чему она радуется? Ведь завтра у нее не будет второго ребенка!

И у меня завтра не будет второго ребенка. И ко мне не придут. Хоть бы мать эти два дня без «скорой» выдержала! Только и запомнились преданно-беспомощные глаза ее:

— Если бы я могла тебе помочь!

— Лежи уж! Если бы ты могла мне помочь, мне бы сам черт не страшен был.

О, господи! Если бы сейчас — ты! Выскочить в коридор, наткнуться на твои глаза, чтоб в них упрек, чтоб в них — приказ. И тогда — пальто в охапку и домой, домой к моей девочке, которую можно будет ждать…

Чуда не будет! Ты и не знаешь…

Трезво и спокойно фиксируя свои возможности, откладываем на счетах судьбы мамкину пенсию, смехотворные Санькины алименты, весьма сомнительный вариант — подработать, регулярное явление «неотложек» в нашей жизни и строгие Санькины глаза. Больше нечего.

Чуда не будет! Будет утро. У закрытой двери в операционную соберется очередь. Что-то жалкое в улыбках. Храбримся! Тут, говорят, применяется новейшее достижение науки, операцию ведет вакуумный автомат. «Адская машина», «пылесос» — так метко его окрестили применяющие. Главное — скорость.

Вся процедура занимает 2–3 минуты.

«Пылесос», «пылесос», зачем ты так страшно называешься?

Еще можно одеться и уйти, еще есть возможность…

Виском к стене — охлади мозги! Из операционной раздался странный гул. «Пылесос» заработал. Один, два, три… сто пятьдесят — остановка. Одного уже нет.

Следующий!

Конвейер в действии. Побледневшие и усиленно улыбающиеся, они выскакивают одна за другой и неестественными шагами добираются до своих равнодушных коек. Освободились!

Путь к месту действия отмечен кровью. Теперь уже далеко последующая смотрю на эту густую, кажется, еще шевелящуюся кровь на полу, на больничных тапочках, на ступеньках кресла… И вот — эта посудина, не убираемая после каждой, некогда! А может, специально, смотри! Вот они, едва начавшие жить зародыши человечков, месиво человеческих детенышей.

Сейчас здесь будет и мой…

— Ощущаете ли вы свою беременность?

— Сегодня ей ровно восемь недель (день рождения).

— Почему не хотите рожать? — Я бы родила…

— Так что же, может, пойдете? (Может, и впрямь еще можно?)

— Нет, доктор, нельзя. Я не вытяну еще одного на свою зарплату.

— А муж?

— Нет у меня мужа.

— Простите, пожалуйста…

Вот и все вопросы отметены. Сосредоточенная подготовка, а врач моложе пациентки! Только, почему «простите»? Ты же не виновата, что твои руки будут сейчас убивать. Выбор наш. Твое дело сделать это так, чтобы принести как можно меньше вреда женскому организму.

— Потерпите, будет немножечко больно!

Меня бы назвали в больнице позднородящей. Появился такой термин сейчас — те, кому за тридцать, ринулись в бой. А мне просто будет немножечко больно.

Так — рывок, нажим на живот, туже, туже — тупая тянущая боль.

Прощай, моя девочка! Раз, два, три… шестьдесят восемь… сто пятьдесят. Все! Нет, снова: один, два, три… тридцать шесть… Холодно. Руки принимают стылость кресла, не дышится, не стонется. Под аккомпанемент противного жужжания уходит одна жизнь, за ней тянется другая.

— Не закрывайте глаза! Восемьдесят пять, восемьдесят шесть… Стоп. Все!

— Дойдете сами?

Хватит ли сил сказать: «Дойду, что мне сделается!»

Резко: «Взгляните мне в глаза!»

Летящие молнии воды, толчок сердца — пошло!

— Доведите ее. Быстрее! Следующая!

Койка. Злополучная простыня, прикрывшая чужую кровь, принимай меня, теперь уже пустую. Взрыва не будет. Заплачено!

Пусто. Знаешь, это быстро проходит. Двадцать-тридцать минут слабости и возвращается тепло. Вокруг такие же посиневшие губы, вогнутые лица. Еще немного, и мы потянемся к остывающим тарелкам с мутноватым больничным супом.

И появится голод, протолкнувший противный комок токсикоза теперь уже окончательно в ту пустоту, которая внутри. (Ощущаете ли вы свою беременность?) Что вы ощущаете сейчас? Неужели только голод?

Вспомни…

Он сидел на старом табурете напротив Людмилы Ивановны и, не отрываясь, смотрел на нее через стол. Ласковые мысли складывались в цепочки непроизнесенных слов…