Нелюбимая

Надежда, только что мечтавшая об однокомнатной квартирке для Любы-мамы, вздрогнула, еще крепче сжала в руках ключи, как последний оплот, и тоскливо прошептала:

— Расскажите — как? Почему?

На большее сил у девушки не было. Она приготовилась слушать, зажмурив глаза и прикусив губу… Тетка Наталья горестно начала:

— Папашка твой родимый был здесь, в поселке! Его же в депутаты выбрали. Так он приехал с избирателями встречаться. В председательском кабинете принимал посетителей. Вот мы с Любашей и послали тебе телеграмму — увиделась бы с отцом… Чай, помог бы немного. За всю жизнь Люба копейки от него не видала! А мамка твоя, горемыка, еще и оправдывала его: «Заработался Платоша, не до нас ему. Вон какой большой начальник. Да и семья у него другая». А в этот раз момент такой выпал — увидел бы тебя отец, и вдруг — сердце дрогнуло… Глядишь, и квартирку бы в городе прикупил. Сам-то, говорил его охранник, во дворце живет. А на какой машине приехал, так я и в телевизоре такой не видала!

Наталья замолчала, потерла уголком фартука глаза.

— Моя вина, признаюсь! Я же вместо Любаши к нему ходила. Она дома ждала. Мне бы Любке соврать что-нибудь: мол, не попала к нему — очередь большая. Или заболела… да вообще не пошла никуда! А я со злости, что Платошка такой паршивец оказался, все нашей Любушке и выложила: какой он важный да как со мной разговаривал: «Не помню, как ваше отчество Наталья?..» Я отвечаю: «Тетей Наташей меня звал все время, забыл?» Ну и сразу поняла, что мою просьбу он не выполнит. Я-то хотела просить пособие на ремонт дома. Не стала даже говорить о пособии, а сразу о тебе и Любке. Ты, мол, закончила институт, Любаша болеет, помочь бы им немного, Платон Федорович! Это будет по-божески… А он, паршивец, посмотрел на часы так, чтобы я увидела (задрал рукав, мол, мое время вышло), и мне в ответ: «Сейчас много фондов открыто. Пусть обращаются, глядишь — кто и поможет!» А о вас с Любкой даже не спросил ничего… Вот…

— Ну а мама? Мама-то как?.. — жалобно, по-детски перебила Надя.

— А как? Я, дура, все это ей и выложила… А она за сердце сразу. Плохо ей стало. Любаша надеялась, что он к ней зайдет… А платье-то какое на ней было надето! Я раньше не видала у нее такого. Берегла, видимо, покойница, на случай встречи с этим подлецом. Ее и схоронили в этом платье… — Наталья помолчала и горько закончила: — Совсем еще молодая баба — пятьдесят лет всего-то. Ей бы еще жить и жить!

Какое-то время женщина и девушка сидели молча. Затем Наталья, с удивлением оглядев Надю с ног до головы, воскликнула:

— Так ты еще и в дом не заходила? Открывай замок, заноси сумку да пойдем на кладбище! Покажу, где могила Любаши.

— Тетя Наташа, спасибо! — Надежда, не двигаясь, просительно продолжила: — Я на кладбище пойду одна… Знаю, где могила. Мне Люба-мама давно показывала могилку тети Груни, маминой сестры. Там оставлено место. Мы там всегда цветы сажали. Мама говорила: «Пусть растут цветы, все подумают — место занято».

Наталья поднялась и требовательно спросила:

— А ты почему не плачешь?! Или уже плакала? — Затем решительно опять села на скамью и твердо сказала: — Уйду, когда начнешь плакать! Рыдать! Давай начинай.

Надя прижала к груди побелевший кулачок, в котором были зажаты ключи.

— Уходите, Наталья Николаевна… Я плакать буду, только потом… Когда одна.

Женщина поднялась со скамьи и миролюбиво проворчала:

— Ладно, ухожу. Оно понятно — одной поплакать легче. Загляну потом, поговорим, что дальше делать.

Надя зашла в дом, сумку поставила у порога, будто чужая. Постояла какое-то время, затем обошла комнаты, пытливо заглядывая во все углы, еще не до конца осознав — Любы-мамы там не найти… На глаза попалась висевшая на спинке кровати косынка. Девушка машинально повязала ею голову и вышла во двор. По привычке закрыла на замок дверь, повесила ключи на гвоздик и, выбирая дорогу побезлюднее, пошла на кладбище. Сначала не спеша, потом быстрее и быстрее, а под конец уже бежала. Знала — куда.

Невысокая береза росла у могилы тети Груни. Люба-мама называла ее «ворчунья». Как только они с Надей в день поминовения подходили к холмику, где покоилась сестра Любаши, береза, даже в самый безветренный день, обязательно шумела ветвями. Пошумит-пошумит и успокоится.

Надя подошла к могиле тети Груни, поглядела на березу, та зашумела, поприветствовала, сбросив Надежде под ноги несколько пожелтевших листиков…

Надо повернуть голову, поглядеть в сторону… Надо! И она поглядела. Из кучи искусственных и завядших цветов виднелся деревянный крест с портретом ее мамы. На фотографии мама была молодой, яркой… Казалось, из ее смеющихся глаз радость искрилась во все стороны… Много ее было, радости, хватит всех одарить!..

Девушка присела на землю, где стояла. Вытянув руку, коснулась креста с портретом. Она не голосила, лишь тихонько стонала, будто больная, периодически всхлипывая. Рот зажала рукой — не услышал бы кто да не пришел. Они с мамой только вдвоем должны быть. Всю жизнь вдвоем и теперь тоже! Когда Надежда забывалась и всхлипывала громче, береза тоже начинала шуметь.

Девушка придвинулась ближе к изголовью могилы, прижалась щекой к деревянному кресту и, подавив слезы, начала разговор:

— Помнишь, Любочка-мама, что я тебе обещала? Я ведь все выполнила… Привезла диплом тебе показать. Есть у меня вроде неплохой парень — Костик. Я тебе говорила о нем. Думаем строить с ним жизнь. И тебя хотела забрать к себе в город. Помнишь? А еще я тебя обещала замуж выдать. А ты хохотала и замахивалась на меня полотенцем, помнишь, мама?.. Ты же у меня еще совсем молодая, мамочка! Не выполнила я этого — не выдала тебя замуж…

Солнце клонилось ближе к закату, когда соседка, тетя Анюта, нашла Надежду на кладбище. Девушка уже не плакала, молча сидела около могилы. Вроде все переговорено, но вот как оставить здесь Любу-маму, а самой уйти — не знала.

Анюта, успокоенная, что нашла наконец Надю (ведь ходила на другой конец поселка к Наталье!), присела рядом с девушкой, обняв ее за плечи, ласково предложила:

— Пойдем уже домой, Надюша! Негоже вечером живым на кладбище находиться. Ночевать будешь у меня, и не спорь — нам есть о чем поговорить. Я последняя, кто разговаривал с Любой.

Надя послушно поднялась и ушла с Анютой домой. Пока не прошли кладбище, соседка постоянно твердила: «Только не оглядывайся! Нельзя! Гляди вперед».

Уже поздно вечером Анюта уложила Надю в постель, сама села рядом:

— Не буду тебя утешать, ты вон уже какая грамотная стала. Диплом получила, можешь других учить. Так что понимаешь — жизнь, вот она такая, и хочешь не хочешь — принимай ее. А нравится нам это или нет — никто не спрашивает… Любаня мне деньги передала, когда уже совсем плохая была. Сейчас тебе весь отчет покажу.

— Тетя Анюта, не надо отчет, я и так верю!

— Знаю, что веришь, но надо обговорить, как дальше поступать. У меня вот на бумажке записана сумма, которую Любка оставила. Ты ее забирай и осенью, когда могила осядет, поставишь оградку, ну и плиту с надписью. Это уже как захочешь. Далеко и ехать не надо — у нас в поселке все можно заказать. Они же и установят.

Надежда тоскливо поглядела на Анюту и ответила:

— Я пока не буду брать эти деньги. Очень прошу вас, сделайте осенью все, как положено. Думаю, к тому времени у меня уже будет работа. Я все ваши хлопоты оплачу. А дом продам. Дам объявление, и вы, Анна Артемовна, также этим займетесь, вы здесь рядом. Считайте, это ваша работа — все будет оплачено. Мне придется начинать новую жизнь, без мамы. Вы только займите мне сейчас немножко денег, пока я буду искать работу.

* * *

Через день Надежда уехала. Анюта, провожая на автобус девушку, не выдержав, шепнула:

— Из-за него подлеца, твоего папашки, ушла Любка раньше времени! Куда только Бог смотрит?

Затем, промокнув платком набежавшие слезы, три раза перекрестила Надю. Девушка мысленно возразила соседке: «Бог здесь не виноват. А „папашка“ получит свое, обязательно!»

Когда села в поезд, ощутила совершенно новое, неизвестное ей состояние. Не одиночества, нет. А какой-то незащищенности, что ли? Всю жизнь у нее за спиной стояла Люба-мама. Больная, здоровая, старая, молодая — все равно. Сейчас Надежда одна. Хотя почему это одна? У нее же есть Костик!.. Все-таки хорошо, что он есть! (Поймала себя на мысли: почему все-таки?) Первое, что скажет Надя, как зайдет в их квартиру (сегодня воскресенье — Костик дома), это: «Костя, мне очень больно!» И прислонится к нему, лицо спрячет на груди…

Правда, он сначала не поймет. Спросит, где ударилась или чем порезалась?.. Потом, после, она ему все расскажет: мамы больше нет. А дальше они станут планировать свое житье-бытье. Надежда срочно даст объявления через Интернет о поиске работы — мол, молодой преподаватель, имеющий практические навыки (она каждый год от института проходила практику в разных детских заведениях), ищет работу… Ну и так далее. Может, Костик вспомнит, что пора бы и отношения узаконить? Особенно теперь, когда Наде так сиротливо без мамы.

* * *

Поезд благополучно прибыл к вокзалу, и Надя, в предвкушении встречи с Костей, поспешила к жилью, куда они недавно переехали. «Наверное, еще спит. Он любит поваляться в выходной. Тихо надо открывать замок — пусть поспит, пока буду разбирать сумки — есть время», — подумала Надежда.

Дверь открылась бесшумно, так же тихо девушка ее закрыла и начала раздеваться. В ванной слышался шум воды из душа. Неожиданно дверь в коридор, где раздевалась Надя, открылась, и на пороге появилась девушка. Рубашка Костика, подаренная Надеждой для корпоративной вечеринки, прикрывала ее голые плечи.

Девушки в изумлении глядели друг на друга большими глазами, затем та, в рубашке, спохватилась:

— А как ты сюда попала? Дверь была на замке, я помню! — Девица протяжно крикнула в сторону ванной: — Ко-о-ть, здесь какая-то деваха пришла!

Надежда, еще ничего не осознав, так и стояла, перебирая в руке связку ключей. Из ванной послышался голос Костика:

— Лапуля, я жду. Ты обещала ко мне в ванную прийти!

Надя более внимательно всмотрелась в лицо девушки и вдруг вспомнила — это дочка директора фирмы, где работает Костик. Когда-то в магазине он издали показал Наде эту девушку, добавив, что зовут ее Вика…

И… пришло прозрение, налетело ураганом! «Вот оно — как Любе-маме, так и мне… Только мы были вдвоем с мамой, а мне теперь — одной».

На лице Нади не отразилось никакой горечи, только глубокое удивление себе самой… Во время их совместной с Костиком жизни она иногда задавала вопрос в пространство: «Неужели это то, что мне надо?» Но вспоминала судьбу Любы-мамы и смирялась.

В ванной слышался плеск воды и фальшивое пение Костика: «Я встретил вас, и все былое…» Надежда спокойно потеснила так и стоявшую на пороге Вику и прошла на кухню. Перебирая посуду, походя, саркастически подумала: «Вот уж чистота жанра!»

Между тем Вика открыла дверь в ванную и обеспокоенно воскликнула:

— Котик, эта чувырла у нас на кухне что-то шурует!

— Викуля, какая чувырла?! Ты о чем?

Он быстро смыл с себя пену и, набросив халат, вылез из ванны. Зашел на кухню и… застыл соляным столбом. Только молча следил за Надей. Затем нашелся и выдал:

— Ты должна быть у себя в поселке! Только через три дня приезжаешь, я хорошо помню! — Потом, на всякий случай, добавил: — Это совсем не то, что ты подумала, Надюха. — и с надеждой предложил: — Не делай поспешных выводов, а?

Костику неведомо было ни о жанре, ни тем более о чистоте. Видимо, по этой причине он следовал четко его законам.

Мысль его претерпевала изменения: «Дочь директора фирмы — это хорошо. Но вдруг я ее папаше как зять не понравлюсь? А с Надюхой уже все проверено, да и ежемесячный пенсион от ее матери, хоть и небольшой, но стабильный! Вот как тут не прогадать?!» Он повернулся к Вике и, пытаясь соблюсти приличия, картинно указав на Надежду, произнес:

— Моя двоюродная сестра Надежда!

Надя, продолжая в это время что-то искать в шкафчике, насмешливо бросила:

— Троюродная!

Костик с облегчением подхватил:

— Да, точно! Троюродная!

Вика, у которой скорость мышления мало отличалась от Костиковой, озабоченно спросила:

— А что она тут делает?

Вопрос Вики помог Костику мыслить дальше: «Наверное, Надюха обиделась и сейчас уйдет, — догадался он. — Это хорошо. Придет позже, куда ей деться?»

Увидев, что Надя держится за ручку сковородки, Костик встревоженно спросил:

— Ты сковородку берешь, да? А на чем я утром яичницу пожарю?

Не отвечая, Надя отодвинула сковородку и, засунув руку в угол шкафчика, наконец вытащила, что искала: алюминиевая кружка, с нацарапанной на стенке пятиконечной звездой, потемневшая от времени, сопровождала Надежду все пять лет ее студенческой жизни.

Эта кружка — еще ее прадеда, Ивана Григорьевича. В войну он был в партизанах — кружка с тех времен. Люба-мама, как большую ценность, отдала ее Наде, напомнив ей: кружка — лечебная. Любу-маму, еще маленькой, поили из нее чаем с малиной, когда заболевало горло. И ее, Надюшку, мама тоже поила, когда та была совсем крохой. Помогало.

Надежда бережно положила кружку, предварительно обернув ее полотенцем, в сумку. Вика, глядя на Костика, снисходительно бросила:

— Коть, да дай ты ей нормальную чашку, не жмотничай! У нас их много стоит.

Костик молча отмахнулся, он во все глаза следил за действиями Надюхи. А она, достав чемодан, прошла в комнату и стала упаковывать свою одежду. Затем отцепила из связки ключ и положила на стол. Посмотрев на Вику, подошла, аккуратно сняла с ее плеч рубашку и вытерла ею свои мокрые от дождя туфли. Подтерла около порога пол и положила скомканную рубаху перед дверью вместо коврика.

Вика и Костик ошалело глядели на действия Надежды, и девица утвердительно сказала:

— Она хоть и троюродная, но вывихнутая точно! — Поглядев на Костю, предложила: — Может, моему папаньке позвонить, пусть охрану пришлет?

На что Костик отрицательно качнул головой.

Надя в это время подошла к столу и положила рядом с ключом деньги, буднично бросив Костику:

— Моя часть за квартиру!

Обрадованный Костик (возможно, не все потеряно!) благодушно ответил:

— Да можешь и попозже отдать, еще рано. До конца месяца целая неделя.

Она, не обращая внимания, взяла собранные вещи и вышла, тщательно прикрыв за собой дверь, стараясь не хлопнуть.

Да, Надя была расстроена, но не обижена. Обидеть может только равный. Они с Костиком никогда не были равными.

* * *

Идти Надежде было некуда. Невдалеке от дома располагался парк, и она направилась туда. Все скамейки оказались заняты молодыми парами или мамашами с детскими колясками. Надя с чемоданом и сумкой устала и принялась выискивать глазами, где бы можно присесть? Ага! Вон на скамейке сидит пожилая женщина, и девушка направилась туда. Вежливо спросила: «Можно присесть?» — и устроилась на конце скамейки, поставив рядом чемодан и сумку. Вспомнила сцену с Костиком и равнодушно хмыкнула: «Как в анекдоте, муж приезжает раньше с командировки… Только у меня наоборот — жена приезжает».

Сейчас ей надо решать, что делать дальше? А в голове — пусто. То, что с ней недавно случилось, будто ее не касалось. Произнес бы кто слово «Костик» — она спросит: «Кто это?»… Надежда потерла пальцами виски, вспомнив — ей надо найти жилье. Сделать это срочно — ночевать негде! Мысли ее неожиданно прервались вопросом старушки, сидящей рядом:

— Тебе, наверное, нужна квартира?

Надежда вздрогнула, удивившись прозорливости женщины, и ответила:

— Да, так получилось, что мне негде ночевать.

— Это, красавица, может случиться с каждым. Жизнь такая. Пиши адрес — моя приятельница берет квартирантов. Две девушки у нее жили — уехали, закончили учебу.

Надя записала адрес, заверив старушку, что доберется легко, город знает — прожила здесь пять лет — и поднялась со словами благодарности.

— Спасибо вам, помогли мне!

Старушка в это время рылась в своей огромных размеров сумке, перебирая какие-то вещи.

— За это ты у меня купи что-нибудь. Сегодня ничего не продала. Никому ничего не надо — все стали богатые! — Неодобрительно жаловалась она.