Венера из меди

– Тоже нет. Она только дает понять, что все три случая с недолго прожившими мужьями, были самыми банальными.

– Умна.

– Фалько, я уже сказала тебе, что она опасна!

Вещи начали выглядеть интригующими (я был мужчиной; я был нормальным: опасные женщины всегда меня очаровывали).

– Поллия, давай решим, что ты хочешь от меня: я могу расследовать прошлое Северины, надеясь пригвоздить ее за какую-нибудь промашку…

– Ты не найдешь доказательств. После смерти ее третьего мужа делом занимался претор, – пожаловалась Поллия, – ничего из этого не вышло.

– Преторы тоже могут не заметить важных вещей. Это может быть нам на руку. Даже охотники за золотом всего лишь люди; и они делают ошибки. После трех удачных случаев люди начинают считать себя полубогами; именно тогда, подобные мне люди, и могут заманить их в ловушку. Скажи, Гортензий Нов знает ее историю?

– Мы уговорили его спросить ее. У нее был готов ответ на любой вопрос.

– Профессиональная невеста должна быть подготовлена. Я попытаюсь спугнуть ее тем или иным способом. Иногда, оказывается достаточным просто показать, что за ней следят, и они удирают, чтоб начать охотиться на более легкую добычу. Вы думали предложить ей деньги?

– Если это поможет. У нас много денег.

Я улыбнулся, подумав о счете, который выставлю. Я знал богачей, что делали из своего состояния тайну, и я знал людей, которые владели своим состоянием, и относились к этому с легкостью. Вульгарное хвастовство Сабины Поллии заставило меня понять, что я встретился с новым наглым миром.

– Я узнаю ее цену, а потом…

– Если она у нее есть!

– Она обязательно есть! И непременно будет меньше, чем Гортензий Нов воображает. Понимаешь, знание того, в какую малую сумму тебя оценивают, часто помогает увлеченным влюбленным взглянуть на предмет своей страсти иными глазами.

– А ты, Фалько, циник!

– Я часто работал на мужчин, которые думали, что они влюблены.

Она лукаво посмотрела меня через полузакрытые веки. Мы снова свернули на скользкий путь.

– Фалько, ты не любишь женщин?

– Я люблю их!

– Кого-то особо?

– Я сам особенный, – огрызнулся я грубо.

– У нас другие сведения.

Их сведения устарели.

– Я спрашиваю, – Поллия постаралась оправдаться с видом нахальной невинности, – потому, что мне надо знать, не будут ли тебе опасны чары Северины…

– Северина оставит любые поползновения на мой счет, как только узнает, что в моем денежном ящике лежат лишь свидетельство о моем рождении, увольнительная с военной службы и несколько дохлых мотыльков моли.

Я повернул разговор обратно к делам, получил еще немного полезных сведений, в которых я нуждался (адрес, имя претора, и, что самое важное, договоренность о моем гонораре), и попросил разрешения удалиться.

Когда я спускался по широким мраморным ступеням лестницы, скорчив гримасу, от того, что они были скользкие (как и хозяева дома), я заметил, что прибыл паланкин.

При нем было шесть одетых в синие туники огромных, широкоплечих, черных и лоснящихся нумидийцев, которые могли бы пройти весь Форум от Государственного Архива до Дома Весталок, ни разу не сбившись с шага несмотря на толпу. Паланкин был резной, блестящий, инкрустированный черепахой, с малиновыми шторами, лакированными горгонами на дверцах и серебряными украшениями на концах шестов. Я сделал вид, что подвернул лодыжку, и под этим предлогом задержался, чтоб посмотреть, кто из него выберется.

Я не жалел, что задержался.

Я решил, что это Атилия.

Она закрывала нижнюю половину лица вуалью, чтоб выглядеть привлекательнее, над вышитым краем вуали светились темные, влажные глаза, выдававшие восточное происхождение. Она и Поллия имели доступ к большим деньгам, и, очевидно было, тратили на себя столько, сколько хотели. Она звенела дорогими украшениями филигранной работы. На ней было столько золота, что для одной женщины было просто незаконно. Ее платье цвета аметиста переливалось такими оттенками, словно краску делали из перемолотых драгоценных камней. Когда она ступила на лестницу, я приветствовал ее самым любезным жестом и отступил в сторону.

Она сняла вуаль. "Доброе утро!" Это было самое большее, что я смог выдавить; у меня перехватило дыхание.

Она была столь же холодна, как белая шапка на вершине горы Ида38. Если Сабина Поллия была персиком, новое видение было плодом богатой и темной тайны из некой экзотической провинции, где я еще не бывал.

– Ты, должно быть, информатор.

Выражение ее лица было серьезным, и крайне умным. Я не тешил себя никакими иллюзиями; в старом доме Гортензия она была, вероятно, судомойкой – но все равно, она имела взгляд настоящей восточной принцессы. Если Клеопатра могла кинуть подобный взгляд, это объясняло, почему почтенные римские полководцы отбрасывали прочь свою добрую репутацию на грязные отмели Нила.

– Я Дидий Фалько… Гортензия Атилия?

Она утвердительно кивнула.

– Я рад засвидетельствовать свое почтение…

Ее изысканное лицо помрачнело. Серьезное выражение подходило ей; ее лицу шло любое выражение.

– Прости, что не присутствовала на разговоре, я отвозила своего маленького сына в школу…

Заботливая мать: замечательно!

– …Ты думаешь, что сможешь помочь нам, Фалько?

– Пока еще рано о чем-то говорить. Но я надеюсь помочь.

– Благодарю тебя, – выдохнула она, – не смею отнимать твое время теперь…

Гортензия Атилия подала мне руку так церемонно, что заставила меня почувствовать себя неловко.

– …Зайди навестить меня, и рассказать, как продвигаются твои расспросы.

Я улыбнулся. Женщины, подобная ей, ждет от мужчины улыбки; я думаю в большинстве случаев мужчина постарается не разочаровывать такую женщину. Она тоже улыбнулась, потому что знала, раньше или позже, но я найду предлог нанести визит. Ради таких женщин мужчины всегда готовы пойти на это.

На полпути с холма я остановился, чтоб полюбоваться Римом. При взгляде с Пинция, город лежал купаясь в золотом свете утра. Я ослабил пояс, туника в районе талии стала влажной от пота, успокоил свое дыхание и подвел итоги. Поллия и Атилия оставили меня с чувством, что я несказанно рад от того, что мне так повезло покинуть их дом живым.

Предзнаменования были любопытны: два очаровательных клиента, вульгарный образ жизни которых гарантировал, что я славно развлекусь, охотница за приданым, чье прошлое было столь живописным, что давало реальный шанс выставить ее из игры там, где официальный чиновник потерпел неудачу (я люблю доказывать, что преторы тоже ошибаются); плюс большой гонорар – и, если повезет, за совсем ничтожную работу…

Идеальный случай.

VII

Прежде чем я занялся охотницей за золотом, я решил навести справки насчет хозяйства Гортензия. Люди рассказывают о себе гораздо больше, чем им кажется, тем, где они живут и вопросами, что они задают, а соседи могут быть еще откровеннее. Теперь я имел общее впечатление, и был готов посетить еще раз кондитерскую лавку, где получил первоначальные сведения.

Когда я добрался туда, курица, что любила светскую жизнь, клевала крошки. Лавка размещалась против каменной сосны. У нее был откидной прилавок под матерчатым навесом спереди, и маленький очаг, спрятанный сзади. Места было столь мало, что владелец проводил большую часть времени сидя на скамье через дорогу в тени сосны, и играя сам с собой в латрункули39. Если подходил потенциальный покупатель, он давал ему достаточно времени, чтоб тот захотел что-нибудь из товара, а потом медленно переходил дорогу.

Землевладельцы Пинция не допускали соседство магазинов; но им нравились роскошные вещи в них. Я могу понять, почему они позволили этому парковому пекарю обосноваться на своем холме. Недостаток в архитектуре его киоска компенсировался пышностью лакомств.

Центральное место занимало огромное блюдо, где целые плоды инжира были погружены в липкий пласт меда. Вокруг этого блюда соблазнительные деликатесы были разложены так, что образовывали прихотливые завитки и спирали, с пропусками то там, то здесь (таким образом покупатель не чувствовал, что он нарушит целостную композицию). Тут были финики, фаршированные цельными ядрами миндаля теплого оттенка слоновой кости, а другие были заполнены интригующими начинками пастельных оттенков; хрустящие печенья, согнутые полумесяцем или прямоугольником, которые были прослоены тягуче сочащимися фруктами и посыпаны растертой в пыль корицей; свежий чернослив, айва и очищенные груши в сахарной глазури для придания им блеска; бледный заварной крем, посыпанный мускатным орехом, некоторые пластами, другие надрезанные, чтоб показать, что их запекали на слое бузины или шиповника. На полке с одной стороны прилавка располагались горшки с мёдом, маркированные от Гимета40 до Гиблы41, или целые соты, если вы хотели бы сделать более театральный подарок на вечеринке. Напротив, темные пластины африканского торта, пропитанного молодым вином прохлаждались рядом с другими кондитерскими изделиями, которые владелец палатки выпекал тут же сам из пшеничной муки пропитанной молоком, нанизав на вертел, и пропитывал медом, перед тем, как добавить декоративно нарезанные ядра лесного ореха.

Я изошел слюной над его фирменным блюдом: глазированными голубями из печеного теста, начиненными изюмом и орехами, прежде чем владелец лавки перебрался на мою сторону дороги.

– Вернулся! Нашел дом, что искал?

– Да, спасибо. Знаешь семейство из дома Гортензия?

– Еще бы!

Кондитер был сухощавым мужчиной с осторожными манерами человека, торговля которого завязана на тонком искусстве. На верхушке палатки, вместо обычной надписи "СЛАДОСТИ", было указано имя владельца — "МИННИЙ".

Я рискнул и задал прямой вопрос:

– Что они за люди?

– Ничего плохого не могу сказать.

– Давно их знаешь?

– Больше двадцати лет! Когда я впервые встретил этот выводок расфуфыренных петушков-задир, они были всего лишь посудомойкой, погонщиком мулов и мальчиком, который подрезал фитили домашних светильников!

– Они с тех пор поднялись! Я получил работу от женщин. Знаешь Сабину Поллию?

Минний рассмеялся:

– Я помню, что раньше она причесывала хозяйку и звалась Ирис!

– О! А Атилию?

– Образованная! Я имею в виду, что если она скажет, мол служила секретарем, это не означает, что она была чем-то вроде греческого книжника. Атилия просто царапала списки белья для прачечной!..

Он усмехнулся собственной остроте.

– …В те времена я торговал вразнос фисташками в Эмпории. Теперь я все еще продавец сладостей – в палатке, что принадлежит одному из этих Гортензиев – мальчишке, следившему за светильниками в доме. Во всяком случае, для меня это шаг вниз: клиенты грубее, я плачу этому ублюдку слишком высокую арендную плату, и я скучаю, сидя на одном месте…

Он разрезал дурманящий торт, сочащийся медом, и дал мне попробовать. Многие люди, едва кинут взгляд на мое дружелюбное лицо, и уже испытывают неприязнь. По счастью другая половина человечества ценит открытую улыбку.

– Спроси меня, как им это удалось!..

Я бы так и поступил, но мой рот был заполнен восхитительными крошками.

– …Еще тогда, когда они принадлежали Павлу, все они были предприимчивыми людьми. У каждого из них под кроватью хранился полный горшок медных монет, которые им удавалось заработать самостоятельно. Они ловко находили для себя всякие мелкие поручения, за которые получали свои чаевые. Если твоя Поллия…

– Ирис! – я сладко улыбнулся.

– …Если Ирис дарили шпильку, или обрезок бахромы, она сразу превращала их в денарии.

– Старый Павл одобрял это?

– Не знаю, но он позволял им это. Он был довольно приятным человеком. Хороший хозяин позволяет своим рабам накопить деньги, если те сумеют.

– Они купили свою свободу?

– Павл избавил их от этого огорчения.

– Помер?

Минний кивнул головой.

– По профессии он был полировщиком мрамора. Для них всегда полно работы, хотя он никогда не старался ухватить все заказы, с которыми к нему обращались; он довольно щедро одарил своих людей, когда преставился.

Павл мог отпустить на волю по завещанию значительную долю своих слуг; мои клиенты выглядели как преуспевающие рабы, уверенно числившие себя среди любимчиков, которым он даровал привилегию стать свободными.

– Они быстро приумножили свои сбережения, - задумчиво сказал Минний. – Есть ведь какие-то особые махинации с грузовыми судами?

Я кивнул.

– Поощрительные выплаты за постройку зерновозов…

По стечению обстоятельств я как раз недавно занимался изучением ввоза хлеба и хорошо разбирался во всех связанных с этим делом плутнях.

– …Еще император Клавдий42 издал тот закон, чтоб поощрить плавание в зимний период. Он предложил премию в зависимости от грузоподъемности судна тем, кто будет строить новые корабли. И страховку за любое судно, что затонет. Закон никто не отменял. Любой, кто об этом знает, может извлечь выгоду.

– У Поллии был корабль, который утонул, – сказал мне Минний довольно мрачно, – ей удалось слишком быстро раздобыть новый…

Он, очевидно, предполагал, что это был тот же самый корабль, только с новым названием – интригующий намек на мошенничество банды Гортензиев.

– Она оснащала судно сама? – спросил я. В соответствии с замыслом Клавдия, женщина которая сделает такое, приобретает такие же привилегии как мать четырех детей: моя ма говорила, что их суть – право рвать на себе волосы публично и постоянно подвергаться оскорблениям.

– Кто знает? Но она скоро стала носить рубины в ушах и сандалии с серебряными подошвами.

– Чем мужчины Гортензии заработали свое состояние? Чем занимаются сейчас?

– И тем и этим. Практически всем, что может прийти на ум…

Я почувствовал, что моим собеседником овладевает робость: значит пришло время отступить. Я купил двух выпеченных из теста голубей для Елены, и, вдобавок, несколько ломтиков торта для моей сестры Майи – в награду за ее заботу о проглоченных фишках.

Цена была ровно настолько непомерной, как я и ожидал на холме Пинций. Но я получил небольшую опрятную корзинку, устланную виноградными листьями, чтоб донести сладости до дома, не трогая их грязными руками. Это отличалось от тех исписанных чернилами обрывков, что выдраны из философских трудов, в которые заворачивают заварной крем на Авентине, где я живу.

С другой стороны, на виноградных листьях нечего читать, когда вылижешь их дочиста.