Воля за пределами воли?

Можно даже просто беседовать на разные темы, скользя спокойным сознанием по мирским и «небесным» делам. Такова, например, была традиция «чистых бесед» (цинтань) в Китае — бесед, ведущихся как будто бы и не для чего, но все время заставляющих человека следовать потоку мировых изменений, не застывать, а находиться в духовном странствии по Дао. Таково и ушу — на первый взгляд имеющее четко очерченную цель самозащиты и оздоровления, но на самом деле превращенное в некий горизонт саморазвития.

Встречается и обратное — десятки лет тренировок могут не принести успеха, а обыкновенное ремесло никак не перерастает в «искусство Дао». Это было связано с обретением гунфу — центральным понятием боевых искусств, которое иногда используется как полный синоним ушу. Запад узнал о китайских боевых искусствах именно под термином «кунфу», или «конгфу» искаженное от «гунфу». В китайском языке гунфу имеет массу оттенков и может менять свой смысл в зависимости от того, по отношению к чему оно употребляется.

Далеко не всякий занимающийся ушу обретал гунфу. Этот термин сложно перевести буквально, и легче понять его душой. Это «Великая работа», «упорный труд», «священное мастерство», «подвижничество».

В самом широком смысле — это момент самореализации, самораскрытия, внутреннего откровения. В ушу этот термин пришел из неоконфуцианства философского течения, соединившего в себе морально-этические постулаты конфуцианства и метафизические теории даосизма, где он обозначал момент реализации и обретения полноты жизненности, достигнутый после медитации или «пестования своих внутренних природных свойств». Достижение гунфу возможно в любом виде деятельности — даже в кулинарии, которой славились китайские повара, или в умении спонтанно отвечать на любые вопросы, поразив собеседника неординарностью и раскрепощенностью мышления, как это было в чань-буддизме. Нужно лишь очистить сознание от всего наносного и, как говорили китайские философы, «прозреть свой истинный облик» — всегда свободный в самовыражении, полный величия внутренней мудрости и мастерства в любом деле.

Гунфу можно обрести, сконцентрировав свое внимание на чем-то одном конкретном, но после внутреннего озарения гунфу становится всеобщим, затрагивающим все сферы деятельности человека. Здесь речь не идет о приобретении каких-то дополнительных технических навыков, например, умения быстро и точно наносить удар в ушу (это — промежуточная цель), но о глобальной перестройке всех внутренних структур, о самореализации. Не случайно большинство известных мастеров ушу в Китае были замечательными каллиграфами, литераторами, поэтами, мудрыми императорскими советниками, полководцами.

С XVII века термин «гунфу» стал общим для боевых искусств, даже потеснив слово «ушу». Появляется понимание того, что существует качественное отличие между простым кулачным бойцом и мастером, старательным ремесленником и учителем, проникшим в тайны. Они отличаются не количеством освоенной техники, не силой удара, но качественно иным внутренним уровнем.

Один взирает на поверхность явлений мира,' другой проникает в их суть и рассматривает мир лишь как единый Символ «искусства Дао». Разве за каждым приемом ушу, ударом, фразой не стоит то пустотное, но одновременно всеопределяющее начало, которое и называют путем Дао? Не случайно гунфу часто называли «Небесное искусство» или «творение Небес». Истинное гунфу имеет свое начало в пустоте, на Небесах, но появляется в делах конкретного человека.

«Искусство Дао» не терпит поспешности или некоего сверхусилия. Наоборот, всякое напряжение противопоказано, усилие всегда имеет внутренний исток и не случайно зовется внутренним усилием или срединным усилием, когда и сознание и тело. включаются в работу ровно настолько, насколько этого требует естественный ход событий. Поэтому гунфу — это еще и «срединность» усилия, происходящее от следования изменениям в мире и избегающее всяких попыток побороть их. Дао издревле имело символику воды та же текучесть, неуловимость, бесформенность, но одновременно всеобщность, огромная затаенная мощь, изменчивость состояний. Человек, захваченный таким бурным потоком, тотчас погибает, если попытается плыть против течения, но следование потоку лишь прибавит ему усилия. Поэтому тот, кто обрел гунфу, всегда пребывает в этом покое вещей и явлений, как бы пропуская его через себя, но сам не меняясь, лишь откликаясь Дао.

Для достижения гунфу необходимы не только длительные и упорные тренировки. Нужно и соответствующее окружение, например школа, «просветленный учитель», который укажет путь для дальнейшего совершенствования.

Именно эти три составные части — терпеливые занятия, достойное окружение и опытный учитель — требовала китайская традиция для достижения мастерства в любом «искусстве Дао».

Замечательный пассаж по этому поводу мы встречаем у известного мастера тайцзицюань Чэнь Синя (XIX век):

«Современные ученики, не прилагая усердия, сразу же стремятся достичь успехов, прикладывают минимум усилий и стремятся к большим достижениям. Разве это похоже на то, о чем говорил Конфуций: „Сначала — трудности, лишь затем — успехи“? Так спросим же, в чем же заключено использование гунфу. Необходимо следовать тому, о чем говорил Мэн-цзы (знаменитый философ-конфуцианец. — А.М.): занимаясь делами, не будь прямолинеен, избавь сердце от пренебрежения, насильно не форсируй ситуацию и лишь тогда сумеешь обрести успех.

Когда неясны принципы, то идут к пресветлому учителю; когда неясна дорога, посещают добрых друзей. Когда становятся известны принципы и ясна дорога, а цель все еще не можешь достичь, то в течение долгого времени посвяти себя неутомимому гунфу, и ты придешь к цели. Спросим, сколько времени необходимо для этого? Малый успех приходит через три года, большой — через девять лет. Горячий сердцем сумеет приложить все усилия для этого».

Нетрудно заметить, что перед нами два смысла гунфу. Первый — это высшее откровение на пути самопостижения человека, способность его духа принимать мир во всей полноте и чудесности, это — мастерство духа.

Второй смысл гунфу — это совокупность времени и усилий, затраченных на достижение этого мастерства, фактически перманентная тренировка человека, проходящая, где бы он ни находился — во дворе, где проходили тренировки, или за книгой древних философов, либо за самой обыденной работой. К этому близок один из современных смыслов слова гунфу — «свободное время».

Гунфу — это и цель, и путь к ней, высочайшее достижение и сам процесс неторопливой, кропотливой работы.

КАК ОБУЧИТЬСЯ «МАСТЕРСТВУ»

Истории ушу хранят много версий «обучения по аналогии», когда мастер не обучал ученика непосредственно технике ушу, а каким-то довольно необычным и своеобразным образом приобщал его к самому понятию «гунфу». Иногда учителя шли от самых обычных вещей, например, заставляли неофита годами вращать мельничий жернов, чтобы он привык использовать не силу рук, а «силу земли», которая через ноги и поясницу поднимается в руки, или носить доверху наполненные водой ведра через овраги и камни из самого дальнего колодца, не пролив ни капли, и тем самым овладевая искусством мягкого, незаметного передвижения. После такого обучения гунфу реализовалось как бы само собой, естественно и незаметно, а самим приемам ушу в этом случае можно уже обучить за несколько месяцев.

В этом процессе проявлялось самое важное в понимании смысла боевых искусств, присущего только Китаю и до сих пор не понятого на Западе: вместо того, чтобы начинать с утомительных технических экзерсисов, ученика сразу пытались привести к истоку, к «семени» любого возможного движения в этом мире или, как говорили, «чтобы любоваться верхушкой древа, надо прежде посадить его корень».

Мастерство существует вообще, безотносительно вида деятельности, и поэтому может прийти и при готовке пищи, и при занятии каллиграфией, и при тренировке в ушу. Нужны лишь время и тщательность, нужно «знать, что делаешь», т. е. понимать «семя движения», которое заключено в мире доформенном, в пространстве вселенского хаоса, в состоянии Беспредельного.

Поэтому и объяснялось, что мастер черпает свои силы из Беспредельного.

Но в ушу нет ничего абстрактно-отвлеченного, чисто философского и умозрительного, некоей «игры сознания» или, как емко объясняли буддисты, «тени мыльного пузыря, привалившегося во сне». Беспредельное, в котором коренится ушу, наполнено вполне конкретным буквальным содержанием для китайца — к нему лежит строго определенный путь, свои особые методики тренировки сознания, воспитания сердца и многое другое, то есть все то, что называют методикой ушу, а самими китайцами понималось как «воспитание жизненности», пестование внутри себя истинного состояния ощущения полноты и осмысления жизни.

«Обучение по аналогии» позволяло отвлечься от узкого понимания мастерства в ушу лишь как умения ловко наносить удары или красиво двигаться, а придавало ему некий универсальный, вселенский характер. У Чжуан-цзы есть замечательная притча о чудесном стрелке, который, дабы научиться стрелять без промаха, часами наблюдал за летающей мухой, за снующим взад и вперед челноком, тренируя «истинное видение», и лишь потом взялся за лук, и при этом не было равных ему.

Итак, умение — это не просто технический навык в чем-то, способность сделать какую-то конкретную работу, а понимание «семени» любого действия и всякого момента жизни как «работы» духа. В даосской теории есть мысль, что высшим Умением обладает само Дао, так как оно создало весь мир или, правильнее говоря, «из него проистекают мириады существ», оно вскармливает их, дает возможность развиваться, при этом обладая такой величавой внутренней свободой, что позволяет вещам оставаться самими собой и не властвует над ними. Но при этом Дао в нашем понимании ни у кого не «училось» и, что самое непостижимое, Дао ничего не делает, «но нет того, что оставалось бы не сделанным». И все это потому, что. оно «смутно-туманно, но в нем заключено семя. Хотя оно туманносмутно, но оно содержит образы». Проще говоря, в нем присутствует зародыш всех вещей и явлений, которому оно «дает быть». И вот перед нами удивительное понятие из теории гунфу: можно обладать высшим мастерством, ничему не обучаясь конкретно. А это значит, что и мудрец — мастер не должен «знать все», а должен обладать лишь определенным состоянием сознания, которое означает его приобщение к Дао. «Умеет» на самом деле, конечно же, Дао, а совершенномудрый на земле воспроизводит его посылы в конкретных действиях. Становится понятной и — известная сентенция Конфуция о том, что благородный муж не должен уметь дать многое, так как это его благая сила позволяет ему знать смысл вещей.

Так что же должен знать истинный мастер? Кажется, он должен обучаться многому и в общем-то быть универсален во всех областях жизни. Но вот Конфуций дает совсем иное направление нашим мыслям: «Великий человек не обязан быть умелым в каком-то деле.

Великий характер не должен быть искушен в какой-то службе. Великая честь не обязательно заставляет людей хранить свое слово. Великое уважение ко времени не делает человека пунктуальным. Знать эти четыре вещи — это значит знать истинный смысл вещей в жизни». Оказывается, по сути дела мудрец не должен знать ничего — точнее, ничего конкретного, никакого дела. Это понять не сложно — он не обязан вообще что-либо делать, проявлять активность, «обучать» в нашем понимании этого слова. Он присутствует в этом мире и уже тем самым учит людей. Его Знание выше обыденного знания, эти два понятия просто несопоставимы. Тот, кому открыты глубины Космоса, может не знать, как делать, ибо ему доступен секрет «великого делания» то есть он соритмичен с Дао, которое также «ничего не делает».

Мастеру, так же как и Дао, присуще недеяние через сверхдействие. Он не делает ничего конкретного, потому что умеет делать все, и тем самым превосходит всякое действие. Он не вступает в поединок, ибо для него нет даже намека на прямое столкновение с миром. «Даодэцзин» («Канон пути и благости») учит: «Умеющий путешествовать не оставляет колеи. Умеющий говорить не делает ошибок. Умеющий запирать двери не пользуется засовами, а то, что он закрыл, невозможно открыть. Поэтому мудрецу часто удается спасать людей, не оставляя ни одного из них.

Это зовется сокровенной мудростью».

Обратим внимание, что мудрость и сверх-умение мастера носит абсолютно внутренний характер, или, используя китайское понятие, оно сокровенно. Покитайски это обозначается словом «сюань» — «потаенное», «темное», «сокрытое». Все эти термины приложимы и к Дао, таким образом, истинный мудрец не просто «следует Дао» — он и есть воплощение Дао.

Нетрудно заметить разительное различие в отношении к мастерству в китайской и западной традиции. Если на Западе учителем может считаться любой человек, который, обладая определенным набором информации, преподает тот или иной предмет, при этом обладая, возможно, каким-то формальным удостоверением, например дипломом, то в Китае понятие Учителя рассматривается как морально-этическая и сакрально-мистическая категория. Его знания — «не от мира сего», и в поисках истинных шифу ученики могли проводить в странствиях всю жизнь. Многие мастера ушу вообще отказывались брать кого-либо в обучение, не видя достойных, считая, что передача их знаний может в данном случае лишь повредить людям.

Известный мастер боевых искусств XVI века, блестящий ученый У Шу описывает забавную историю, демонстрирующую нам связь «обучения по аналогии» и гунфу. Эта история касается возникновения стиля Эмэйского копья, очень сложного, с крайне запутанными передвижениями. Два монаха пришли к известному учителю, про которого ходили слухи, что он обладает тайными методами боя с копьем, и стали упрашивать старика открыть им хотя бы часть секретов. Сначала мастер лишь рассмеялся, не ответив ничего, но после долгих уговоров согласился взять их в ученики. Но обучение оказалось неожиданным — учитель послал их рубить дрова в лесу, чем они и занимались в течение двух лет, даже не приступая к тренировкам. А через два года учитель с улыбкой (это вообще характерная черта описания мастеров: улыбка, смех, показывающие игровой характер, символическую суть их обучения) сказал им: «Вы вдвоем упорно и настойчиво трудились и теперь уже можете идти дальше. Если, в течение долгого времени рубя дрова, вы научились управлять своими руками через сердце, то, даже не зная способов движения руками и передвижений, вы уже содержите это в себе в скрытом виде». По сути, в этом и заключается смысл ушу — содержать в себе в скрытом виде знание не только о всевозможных приемах, но и мировых трансформациях вообще.

Можно, обучаясь чему-то одному и поняв его корень, произрастающий из Беспредельного, овладеть всем. И об этом говорила чань-буддийская поговорка: «Все вещи возвращаются к одному, а одно восходит к своему истоку — пустоте Дао».

Иногда такое состояние естественного, спонтанного отклика на происходящие события называют интуицией, хотя в действительности все намного сложнее. Например, техника элементарной самозащиты заключается в том, что человек отрабатывает способы защиты от каких-то стандартных ситуаций: удар ножом сверху, удар ногой в живот, захват за горло и т. д. При нападении такой человек действительно сумеет отразить атаку не задумываясь. Но все ситуации просчитать нельзя, к тому же китайское ушу выходит за рамки обычного поединка и являет собой особое состояние сознания. Нет ни малейшей возможности «отработать» все жизненные ситуации. Но можно, дойдя до корня какого-то конкретного явления, охватить своим пониманием весь мир, так как суть всех вещей в мире едина.

Это нередко называется «ощущением Небесного внутри человеческого», то есть момента, когда через человека глаголет Небо или Дао. В этом случае изучать все ушу, все стили, направления, приемы не имеет смысла, ибо уже постигнуто то общее, что стоит за ними, да и не только за ними. А тот, кто обрел это запредельное понимание и умение, и назывался в китайской традиции человеком, обладающим Высшей добродетелью или Благой мощью — дэ.

Именно он никогда не ошибается, так как потенциально умеет делать все, ничему не учится, но все умеет, не соперничает с людьми, а люди не враждуют с ним, не навязывает себя, а люди уважают его, не ищет общения, а все стремятся поговорить с ним. Он фактически вскармливает людей своей Благой мощью, так как дошел до понимания сути вещей.

«В ушу нет ничего особенного», — эта многократно повторяемая в китайских трактатах фраза может стать лейтмотивом всего нашего повествования. В ушу нет действительно какой-то запредельной сложности, а вот для постижения гунфу, которое стоит за приемами, требуется особая работа духа.

Поняв смысл гунфу вообще, можно научиться его частному проявлению — ушу — за краткий период времени, Если быть более точным, достижение гунфу отнюдь не заключается в напряженной утомительно-изматывающей работе сознания, которое должно быть вообще отключено. Разве достижимо Небесное мастерство простым напряжением сознания, тщательным продумыванием своих действий? Увы, здесь не помогает ни анализ, ни глубокомыслие, ни наигранная задумчивость. Существует лишь одна вещь, но эта вещь запредельна — слияние человека и Дао в «единое тело» и постоянное, ежемоментное ощущение этого единения. Сознание человека уже перестает существовать, он именно «не думает». Канон тайцзицюань кратко подчеркивает:

«Чтобы овладеть чем-то, вы должны как можно меньше использовать свое сознание». Мастера удивительным образом передавали это чувствование слияния с мировым потоком: «Вселенская вибрация», «и Небо и человек — все пронизано единым ци», «единотелесность», «нет ни меня, ни другого — все сливается в круговорот единого ци».

Это, естественно, не достигается одним днем или даже годом тренировок, да, собственно говоря, и тренировки никакой нет. Есть постепенное самораскрытие и саморастворение сознания человека в мировом единстве, а для этого служат определенные методики, часть из которых нашла свое отражение в ушу, В этом смысле ушу развивается не вширь, а вглубь. Не случайно многие стали включать в себя лишь два-три комплекса, и на их основе ученики постигали все многообразие оттенков ушу — сначала технических, а затем и духовных. В результате человек как бы перешагивал через ограниченность внешних форм, овладев внешним движением, начинал видеть его внутреннюю сущность, понимаемую как гунфу.

Именно эту способность ощущать ушу и жить в ушу, а не просто заниматься им, имел в виду учитель тайцзицюань Чэнь Синь, говоря: «Изучающий ушу движется от того, что имеет форму, к тому, что не имеет и следа, постигая в этом Небесном искусстве сокровенноутонченное начало». Вот он удивительный смысл высших этапов боевых искусств! Не сильный удар, не ловкое движение, не непобедимость (это все вторичное), а «сокровенно-утонченное начало», при котором ушу становится уже не искусством боя, а именно Небесным искусством, т. е. связующим звеном человека и Неба. «То, что не имеет и следа», — это один из многочисленных синонимов Дао, однако обратим внимание, что мастер Чэнь Синь избегает вообще как-то называть его, дабы не тормозить поток сознания бойца на каких-то словах. В состоянии «единотелесности» всякие слова теряют всякий смысл. Может быть, поэтому многие народные мастера даже на знают названий тех приемов, которые выполняют.

Они уже настолько слились с ними, что не чувствуют никакой разницы между врожденным началом в человеке и когда-то выученным приемом.

Здесь мы вновь подходим к важнейшей части «самоощущения» человека в ушу, которое заключается в потере самого себя, самозабытии, саморастворении. Разум ни на чем не фиксируется, но все отражает как зеркало, сам при этом не меняясь. Он цепко ухватывает все, ибо в этот момент сознание человека и сам окружающий его мир — суть одна. Человек, глядя в Космос, оказывается, взирает внутрь себя, и наоборот — Космос видит в человеке себя. Поэтому медитативная практика даосов и буддистов с ее методиками «внутреннего взора» (нэйгуань) ведет человека не к индивидуализации сознания, не к самоотторжению от мира и окружающих людей, а наоборот — к единению. Но достаточно малейшей ошибки, и психопрактика превращается в утомительное самокопание, делающее из личности не целостного, полного жизни человека, а нравственного урода.

Высокое искусство всегда имеет чудовищно страшную оборотную сторону.

В процессе тренировки боец концентрируется на каких-то образах, приводя сознание в спокойное и ровное состояние, не замутненное никакими чувствами. Даже хороший знаток не сумеет определить, из какого контекста взят пассаж о достижении «покоя сердца»:

«Вскармливай корень души и успокаивай сердце, пестуя тем самым Дао».

Этот отрывок из наставлений в синъицюань, а «покой сердца» «позволит бойцу совершать удивительное» — «взметаться в небо как грозный дракон, приземляться как удар грома, поднимаясь, не обладать формой, опускаясь, не оставлять и следов». Человек, подобно Дао (ведь это его атрибуты «бесформенность» и «бесследность»), обладает какой-то удивительной глубиной сердца и эмоций, сверхпокоем души, позволяющими сделать все. Здесь нет даже места решимости или упорству — абсолютное спокойствие, недвижимость духа. Это особый, малопонятный для нас тип концентрации, которая не требует концентрации. Это особая праздность, умиротворенная незамутненность духа. Забавно, что гунфу можно достичь и в беззаботной беседе, и в практике ушу, и в написании иероглифов, и в прогулке по саду.

ПУТЬ К ТОМУ, ЧТО «НЕ ИМЕЕТ ФОРМЫ»

Перед нами преемственность всех видов искусства китайской культуры, где плод творения — картина, стихотворение или мастерски выполненный прием не обычное отражение творческих потенций человека, но лишь путь воспитания духа, способ привести его в работу. В этом — особый смысл китайской эстетики: проникнуться во время всякого действия не обычным напряжением сознания, но возвышенным и одновременно непривязаннопраздным духом, благой мощью человека-творца.

Странное и непривычное для нас состояние сознания «мастера всех дел» в китайской традиции — праздное, легкое, спокойное, незаостренное ни на чем. Действие, будь то даже многочасовая тренировка, превращено не в тяжкий изматывающий труд, а в особое вдохновение сознания. На Западе неоднократно доводится встречать определение гунфу как упорного труда, но как раз именно «труда» никакого нет, хотя в чисто физическом смысле какая-то работа совершается. Считается, что раз достижение гунфу — это долгий и упорный труд, надо приложить все усилия к тому, чтобы чего-то добиться.

У китайцев же наоборот — целевая направленность снята, действие превращено в символически-ритуальное действие, и поэтому можно достигнуть «того, что не имеет и следа».

Гунфу — это сверхспокойствие мира.

Но не стоит его понимать как насильственное помещение своего разума в состояние спокойствия, умение «загнать» его туда особыми успокоительными формулами аутотренинга. Это уже насилие, нарушение естественности. Китайцы давали простой совет — надо не думать.

Когда уходят все мысли, размышления над смыслом приемов и самого ушу, то наступает истинное сосредоточение без напряжения, восприятие смысла вещей происходит непосредственно и интуитивно. Интуитивный характер ушу во многом получил свое осмысление после развития в Китае чань-буддизма, который учил постигать истинность, «не опираясь на письменные знаки», помнить, что «твое сердце и есть Будда», «нельзя искать Дао вне себя». Под этим влиянием и сформировалось то, что мы назвали «обучением по аналогии». Сначала нужно обучить не технике, а привить или передать то особое чисто-открытое состояние сознания, о котором говорили учителя. А дальше на эту материю можно накладывать любой рисунок — учить, например, ушу или парковому искусству — в этот момент человек потенциально умеет все, так как «единотелесен» с Дао.

Приведем забавную чаньскую притчу о том, что состояние духа намного важнее технического мастерства. Будущий чаньский патриарх Шигун был в молодости великолепным охотником и прославился тем, что убивал животное стрелой с первого же выстрела. Однажды, охотясь в лесу, он встретился со знаменитым чаньским мастером Мацзу.

— Кто ты такой? — поинтересовался Мацзу.

— Охотник, — ответил Шигун.

— И ты умеешь стрелять из лука?

— Конечно!

— А сколько животных ты можешь убить одной стрелой?

— Одной стрелой я убиваю одного животного.

— Ха-ха-ха, да ты, видно, не понимаешь, как надо посылать стрелы в цель.

— А ты что, понимаешь, как делать это?

— Я-то, конечно, понимаю.

— А сколько животных ты можешь убить одной стрелой?

— Одной стрелой я могу поразить целое стадо.

— И то, и другое — живые существа.

Как же способен ты безжалостно убить все стадо?

— То, что убиваю я, — это пелена заблуждений живых существ. А почему ты не стреляешь в пелену своих заблуждений и препятствий на пути к просветлению, замутняющих разум? С сегодняшнего дня ты избавишься от всех них!

Чаньский патриарх Мацзу, может быть, никогда ранее, не учившийся стрелять из лука, умел делать это лучше, чем профессиональный охотник!

Его мастерство имело не частный, а всеобщий характер, и поэтому, в отличие от Шигуна, его выстрел был внутренним выстрелом. Обратим на это внимание: в теории ушу внешнему удару предшествует внутренний удар, выстрелу — внутренний выстрел, всякому движению — движение духа и волевого импульса.

«Воля руководит движениями», «Истинный удар проистекает из сердца», «Сначала волевой импульс, затем внешняя форма» — эти сентенции из канонов ушу как нельзя лучше передают смысл внутреннего движения, которое предваряет все внешние приемы. На самом деле, это и есть чистота внутреннего Небесного посыла к каждому действию, которая живет в человеке и которую следует лишь реализовать в процессе тренировок.

Гунфу, позволяющее сделать из воинского ремесла «искусство Дао», таким образом, и есть способность предварить всякое внешнее, а следовательно, и переменчиво-непостоянное действие.

Эта необычная суть ушу, где требуется за тренировками в боевой технике узреть некое Небесное гунфу, с большим трудом постигается не только иностранцами, но и самими представителями китайской традиции. Не случайно конфуцианцы весь процесс воспитания благородного мужа сводили к одной емкой фразе: «Самопреодоление всего в себе».

ЧТО ПЕРЕДАЕТ УШУ?

В старых китайских текстах по ушу, философии, искусству в качестве синонима слова «обучение» можно встретить понятие «передача». Учитель не просто обучал, но именно передавал, что-то вручал, дарил ученику. Но что? Может быть, приемы? Но для их преподавания достаточно просто хорошего инструктора, а не «просветленного» учителя.

Возможно, некие философские постулаты, теоретические построения? Но они целиком и полностью описаны в трактатах, и китайская традиция ушу при этом требовала исключительно личностного обучения — «от сердца к сердцу».

Обратим внимание на другую особенность: китайское понятие «чуань» может трактоваться и как «передача», и как «традиция», в нем присутствует смысл «преемствования-передачи», некого неугасимого потока сохранения Учения. И здесь перед нами встает, пожалуй, самый мистический, самый сложный для понимания вопрос о сути ушу: что конкретно передается и преемствуется в традиции китайских боевых искусств?

Смысл выражения «Традиция ушу» уловить весьма сложно, и даже китайские мастера не всегда способны объяснить его, хотя и явственно ощущают свою принадлежность к внутреннему потоку боевых искусств, пришедшему из глубокой древности. Обычные же люди полагают, что приобщение к традиции ушу есть обучение комплексам, формам, освоение принципов поединка, философских и теоретических построений. Иногда простую повторяемость внешних форм («дед делал, отец делал и я делаю») принимают за преемствование традиции, хотя это зачастую есть просто привычка или навык. Традиция — вещь более глубокая, связанная с особым состоянием сознания человека. Во время обучения происходит преемствование духовного импульса, передаваемого от мастера к ученику.

Процесс этой передачи бесконечен, он начинается в непроглядной древности и транслируется через века вплоть до нынешних поколений. Это и составляет суть передачи традиции.

Сложно поверить в то, что за боевыми искусствами — внешне столь эффективными, зрелищными — скрывается некое «внутреннее тело» традиции фактически основа ушу. Дело в том, что почувствовать ее можно, лишь соприкоснувшись с этой традицией и «войдя» в ее внутренний мир. Для представителей Запада это вещь чрезвычайно трудная: с одной стороны, необходимы некие куаналы, по которым передается это «внутреннее тело», например, настоящая (не поддельная, не имитация!) школа ушу, «просвещенный учитель», воплощающий своим сознанием этот духовный поток, с другой стороны — колоссально долгое время, практически вся жизнь.

Сами носители китайской культуры явственно ощущали то, что за внешними формами, словами и поступками передается нечто вполне конкретное.

Несложно понять, что передается сама истина, знание о доподлинном, изначальном лике человека и всего мира.

Поэтому и система обучения в традиционных китайских школах называлась чжэньчуань — «истинной традицией», «истинной передачей» или «передачей истины». Оказалось, что ушу в стократ выше, чем простое умение вести бой, так как способно к тому же «передавать истину». Более того, оно может выглядеть совсем не по боевому, как, например, плавные, мягкие движения тайцзицюань, но при этом способствует восприятию каких-то духовных потоков занимающимися.

Духовный поток, берущий свою силу от древних мудрецов, был для последователей ушу не каким-то умозрительно-отвлеченным построением, но вполне реальной вещью. Истина и есть само Дао, поэтому «истинная традиция» могла именоваться «преемствованием Дао» или «преемствованием духа», «всепроницаемостью духа». Посредством определенных медитативных упражнений и — самое главное — общения с носителем «истинной передачи» человек приобщался к этому потоку духа древних мудрецовмастеров, становился един с ними и входил, как говорили даосы, в «духовное соприкосновение» (щэньхуэй) с ними.

Человек становился вечен. Он каждый раз возвращается вместе с возвращением «истинной традиции» в каждом последующем ученике.

«Истинная традиция» — понятие емкое и словами практически не объяснимое, но именно ради получения чжэньчуань ученики годами, а иногда и десятилетиями разыскивали «истинных учителей». Важно понять, что чжэньчуань заключается не в каком-то определенном наборе техники или следовании методике, но исключительно в духовном, интимном приобщении к достаточно узкому кругу людей.

У учителя ушу может быть не один десяток учеников, но лишь один-два из них сумеют преемствовать эту «традицию истины», остальные же вырастут либо блестящими бойцами, либо хорошими инструкторами, но глубины боевого искусства им будут недоступны.

Как мы уже говорили, это вопрос личных свойств, искренности и открытости человека, прежде всего — чистоты сердца в уважении к учителю и школе.

Искренность ученика и готовность учителя передать все — вообще основа слияния их сознания в единый организм.

Легендарный патриарх даосизма Лаоцзы учил: «К тем, кто добр, я иду с добром. К тем, кто зол, я также иду с добром — и так воспитываю добро.

Искренним я верю. Не искренним я верю тоже — и так достигаю искренности».

Искренность и доброта — первый шаг к самораскрытости по отношению к традиции, ибо невозможно понять ушу, не доверяя априорно тем десяткам поколений учителей и учеников, которые проделали этот путь до тебя.

Последователей истинной традиции было чрезвычайно мало во все времена, но еще меньше их сейчас после многочисленных гонений на традиционное ушу. Этот тип мастеров чжэньчуань всегда был элитарным, полузакрытым, сохраняющим предельную духовную концентрацию внутри себя.

За счет понятия «истинной передачи» ушу всегда поддерживало духовную чистоту, чжэньчуань служила барьером внутренней гигиены боевых искусств, отсекала случайных, бесталанных, нечестных людей. Конечно, никакого объективного критерия здесь нет и быть не может, однако сами мастера безошибочно угадывают лжеца или профана, как бы точно он ни имитировал внешние формы ушу и каким бы могучим бойцом он ни был. Техническое мастерство, мощь удара здесь не в счет, хотя это и составляет важнейшую часть ушу.

Речь идет о способности понять и полностью принять глубинный смысл ушу, превзойти самого себя и выйти за рамки собственной индивидуальности в пространство пустоты Дао.

ГДЕ НАЧИНАЕТСЯ ИСТИНА УШУ

Распознать ту границу, на которой кончается техническое обучение и начинается «истина», весьма нелегко. Мастер тайцзицюань Дун Иньцзе (начало XX века) заметил: «Новички испытывают немалые трудности, определяя какие-то относительные ценности в ушу. Я могу говорить, что мое искусство — лучше всех, но в конце концов кто может судить об этом? В идеале, человек должен свободно ориентироваться в различных приемах.

Некоторые говорят, что они используют свою силу, некоторые мастерство. Но в любом случае — это не более чем набор каких-то принципов. Без истинной передачи невозможно понять смысл этого».

Итак, истинная традиция стоит над техникой, и даже над принципами она, по сути, предшествует им.

Испокон веков Китай вообще был пронизан идеей передачи некого импульса мастеров-совершенномудрых, напитывающего всю Поднебесную. Про этих людей создавались легенды и мифы, которые начинали играть важную роль для всего китайского мировосприятия. Разбираясь с историей ушу, мы все время будем наталкиваться на миф как на подмену профанной реальности сакральным отображением. Причем миф для поклонника ушу есть вещь более настоящая, более ошутимая, чем сама реальность. Бодхидхарма (легендарный основатель шаолиньской школы и создатель чань-буддизма), Лао-цзы, Чжан Саньфэн (якобы создавший тайцзицюань) — полулегендарные лица — для последователя ушу более привлекательны и более ценны, нежели реальные мастера. Ибо именно из древности, от этих полулюдей-полудухов и исходил первоимпульс, передаваемый затем через вполне реальных учителей. Именно эту роль и играют легенды в истории ушу, превращая ее в нечто более ценное и важное, нежели цепь фактов. Миф — это попытка осмыслить процесс развития ушу как священную историю передачи духа. Он не несет в себе объективного знания, но перед нами познание истины куда более глубокого свойства.