Всемирный следопыт, 1927 № 01

Было 7 часов. Мы находились над Бамарскими островами, когда Этель отдала приказ остановить мотор.

— Ну, Арчи, вставай! Довольно спать! Возьмись за руль!

— Слушаю, мадам Корбет, — сказал я с любезной улыбкой. — К вашим услугам, мадам Корбет.

Сестра торопливо осветила каюту и подозрительно посмотрела на меня. В течение почти всего дня она сидела ко мне спиной и не знала, спал я или нет. Радостное выражение моего лица она приписала приятной перспективе скорого прибытия в Бельмонт.

Тормоза скрипели. Ветер затихал. Мои спутники были совершенно поглощены сложными операциями над непонятным мне механизмом. Мне стыдно было за свое бездействие. Но благородная гордость наполняла меня при мысли о том, какие важные услуги «я окажу, управляя рулем при спуске. Тогда они увидят мой талант рулевого. Раз-два, — правый борт! Раз-два, — левый борт!

И, чтобы увидеть, что получится, я дернул по очереди за оба шнура. Само собой разумеется, руль остался неподвижен. Сжатый воздушным вихрем, он не мог двигаться на своих шарнирах. Я дергал изо всех сил, но ручки оставались в прежнем положении. Это меня рассердило. «Нет, ты сдвинешься, голубчик!»— заявил я про себя упрямому рулю. — «Ты сдвинешься, чего бы мне это ни стоило!».

И я дернул так сильно, что одна из ручек оторвалась, выдрав при этом из перегородки довольно большой кусок.

Это сразу охладило мой пыл. Я притих и думал уже только о том, как бы мои спутники не заметили, что я натворил.

Но опасения мои были совершенно напрасны, потому что оба были заняты своими аппаратами. Я старался прицепить рукоятку на прежнее место, но стержень, к которому она прикреплялась, ушел в отверстие, через которое он проходил в каюту. Было безумием с моей стороны надеяться, что мне удастся поправить беду, не входя в помещение мотора. Кроме того, я совершенно не знал устройства руля.

Но я неутомимо работал над этим предприятием, обреченным на неудачу. И вдруг терпение мое лопнуло. Гнев овладел мной. Я изо всей силы толкнул ручку вглубь и вверх. Она встретила какой-то предмет, который подался почти так же легко, как лист картона. Ручка прошла его насквозь. Я почувствовал, что ручка застряла в образовавшемся отверстии, и с силой дернул ее. Тогда вдруг послышался свист, заглушивший свист воздуха.

Этель прислушалась. Увидя меня выдергивающим ручку из отверстия, где она застряла, сестра дико вскрикнула.

В это время ручка подалась, наконец. Послышался слабый треск, как будто что-то вспыхнуло… Оба бросились ко мне, крича:

— Джим! Скорее! Газ выходит!.. Там, кажется, искра!..

Но было уже поздно.

Джим бросился к жироскопам. А я, теряя всякое соображение, открыл дверь, которая вела… в бездну. Но броситься я не успел. Стало невыносимо жарко. Раздался оглушительный гром, невыносимо яркий свет, невыносимо громкий треск. Я ухватился за дверь и потерял сознание…

Конец приключения известен вам, господа, лучше, чем мне.

IX. Загадочный человек.

Мистер Арчибальд Клерк окончил свой рассказ. Мы, разинув рты, слушали, как он произносил свои последние слова и допивал последний глоток вина. Благодаря его стараниям поубавилось сигар в ящике, а виски осталось в бутылке только на дне. Мы часто перебивали рассказ мистера Клерка восклицаниями: «А!» «О!» Мне несколько раз приходилось помогать ему подыскивать слова. И он пользовался этими минутами перерыва для того, чтобы истреблять сигары и виски.

Гаэтан бесцеремонно глазел на этого единственного уцелевшего участника чудесного путешествия. Мистер Клерк встал и подошел к одному из иллюминаторов, но в них ничего не было видно, кроме однообразных волн и ясного неба.

— Ну, и что же дальше, дружище, — оказал Гаэтан, который не сразу мог переварить чудесное изобретение Корбетов.

— Итак, — перебил я его, — вы думаете, что ваша сестра и негр погибли?

— Это почти наверное так, — ответил он безучастным тоном.

Мы молча стали созерцать этого странного человека.

— Мистер Клерк, — прервал я, наконец, молчание, — не можете ли вы об’яснить мне следующее: когда мы, проходили под «Аэрофиксом», я заметил что-то странное в его свисте. В первый раз он был услышан нами, — я не смею сказать «после того, как заметили машину», потому что свет не был виден издали, — но после, вероятно, его появления из-за горизонта. А между тем, когда «Аэрофикс» уже скрылся за горизонтом на западе, свист его все еще был слышен. Во второй раз было почти полное совпадение света и звука: мы видели и слышали их приблизительно в одно и то же время.

Клерк, подумав, ответил:

— Это очень просто, мистер Синклер. В первую ночь, достигнув уровня вашей яхты, мы едва замедляли ход и наша скорость была выше скорости звука на 46,66 метра в секунду. Понимаете? На вторую ночь замедление было значительнее, и обе скорости были, повидимому равны. Может быть, вы хотите, чтобы я об’яснил вам это на примере?

_{Туманность вдруг засветилась ярко, как солнце, блеснула, как молния, свист прекратился и раздался оглушительный гром. Вся яхта содрогнулась; поднялся ветер, который сейчас же утих, на несколько минут всколыхнув море… (к стр. 5 и 20).}

— Нет, не трудитесь.

— Это совершенно просто. Задача для учеников младшего возраста[2]).

— Но, чорт возьми, — перебил его Гаэтан, — с вашей сообразительностью, которая мне кажется незаурядной, вы, наверное, сумеете нам об’яснить более подробно конструкцию «Аэрофикса».

— Я сказал все, что знал, — ответил Клерк, — и, если я доверил вам свою тайну, то только потому, что вы спасли меня и что ваше желание знать мою историю было очень настойчиво. Повторяю еще раз, что двигателя, — самую интересную часть машины, — я не видел. Ни разу обстоятельства не сложились так, чтобы я мог или мельком взглянуть устройство. Может быть, из тех замечаний, которыми моя сестра обменивалась со своим помощником, ученый мог бы сделать интересные заключения и понять устройство жироскопов. Я не мог этого понять по недостатку технического образования. То, что об’яснила мне сестра, я понял потому, что это было очень просто, и потому, что у меня есть кое-какие знания по механике. Если я запомнил несколько цифр, то этого никак нельзя приписывать моей учености, а следует об’яснить тем, что я, в качестве кассира, постоянно имею дело с цифрами. И в настоящую минуту у меня нет более горячего желания, как вернуться к этой спокойной обыденной работе, лишенной всяких чудес, но зато и опасностей.

Произнеся эти мудрые слова, мистер Клерк умолк. И с тех пор мы ни разу не могли заставить его рассказывать про «Аэрофикс»: он говорил, что этот предмет наводит на него грустные мысли.

До самого нашего прибытия в Гавр он хранил суровое молчание насчет своего воздушного путешествия. Мы с трудом вырвали у него кое-какие подробности о Трентоне, кабельной промышленности и его торговом доме «Братья Реблинг». Говорил он всегда только со мной. Гаэтан ему, видимо, не нравился. Так как Клерк, тем ее менее, был его гостем, то вел себя вежливо, но отвечал на вопросы до крайности лаконично.

Как только «Океанида» причалила к пристани, Клерк, отказавшись от денег, которые ему предлагал Гаэтан, белом миновал мостки и исчез в толпе.

Мистер Клерк превратился для нас в воспоминание. Отсутствующие — не более, как отвлеченные идеи. Покойники и путешественники представляются нам где-то далеко; мы их видим издали, и нам заметны только самые яркие их черты, а это искажает их истинный облик. Мистер Клерк сохранился в моей памяти в образе какого-то чудака. Эксцентричность его била прямо в глаза. Когда он исчез, его рассказ стал казаться нам сказкой, а сам он — призраком.

Я предложил, правда, немного позже, произвести опрос всей команды «Океаниды». Но нам удалось выяснить только, что перед уходом мистер Клерк роздал матросам щедрые денежные подарки. А так как он был, по его словам, кассиром, то нам это показалось подозрительным. Но это было еще не все. Кассир из Пенсильвании, из Америки, расплатился французскими монетами!

В то время, как Гаэтан катил на автомобиле в свой замок Винез на Луаре, я ехал в противоположную сторону в поезде, и мысли мои были полны этим загадочным человеком и его странным приключением.

Через несколько недель после моего возвращения домой я собрал об этом интересовавшем меня деле значительное количество материалов, которые, по мере получения, складывал в папку.

Там находились прежде всего вырезки из газет и бюллетеней обсерватории, отметившие «дождь падающих звезд» 19, 20 и 21 августа и появление болида над Европой в ночь с 19 на 20 августа.

Кроме того, там находились переведенные по моей просьбе свидетельства итальянских, испанских и португальских корреспондентов, живущих на 40-й параллели и находившихся вне дома ночью 20 и 21 августа. Никто из них не видел на небе никакой загадочной светящейся точки и не слышал никакого необычайного свиста.

Что они ничего не видели, в этом не было ничего удивительного: мадам Корбет тушила огни, когда «Аэрофикс» находился над городами. Но как они могли, ничего не слышать? Впрочем, я должен оговориться, что все эти свидетельства заслуживают полного доверия.

Вот каким образом я их получил. Один из моих племянников получает небольшой «всемирный» журнальчик, печатающийся на нескольких языках. Это — орган одного из самых почтенных международных клубов. Подписчики этого журнала любят обмениваться всевозможными сведениями и предметами, начиная с иллюстрированных открытых писем вплоть до поэм, которые нигде и никогда не будут напечатаны. Любезности моего племянника я и обязан этими корреспонденциями из Испании, Италии и Португалии, как, впрочем, и всем дальнейшим содержимым папки.

Там были еще переводы писем, полученных из Трентона и Филадельфии. И то, что они сообщали, было далеко не в пользу мистера Клерка.

Правда, в Филадельфии находился Фермоунт-парк, и там, к западу от реки, был расположен Бельмонт, окруженный открытой холмистой равниной, весьма удобной для под’ема и спуска аэропланов, но никаких Корбетов там не было.

В Трентоне существовала канатная фабрика братьев Реблинг. Но ни одного из кассиров фирмы не звали Арчибальдом Клерк.

Итак, мой герой опять остался без имени и должен был превратиться в «спасенного», «несчастного», «потерпевшего крушение».

X. Новая тайна.

Прошло несколько месяцев, в течение которых я ничего не слышал о лже-Клерке. Я терялся в догадках относительно всей его истории, когда третьего дня почтальон принес мне письмо. Оно было заключено в два конверта. На внешнем, кроме адреса, была марка почтового отделения 106, Площадь Трокадеро. На внутреннем конверте стояло мое имя, написанное совершенно другой рукой, которой было написано и самое письмо.

Г-ну Жеральду Синклеру, писателю.

212, ул. Арман Фальер. Париж, XV.

Дорогой друг!

Я очень прошу вас извинить мое странное поведение на «Океаниде». Вы, наверное, давно поняли, что я разыгрывал комедию, и считаете мое поведение непозволительным. А между тем, я и сам предпочел бы молчать. Зачем вы принудили меня говорить? Вы и, главным образом, ваш друг. Вы были моими спасителями, вы имели полное право все знать, но ваш долг был — ни о чем не спрашивать.

Нет, признаюсь, я не американец и не кассир Арчибальд Клерк. Я инженер, француз, и аппарат, который я испытывал в ночь нашей встречи, не был, в сущности говоря, «Аэрофиксом». Я, конечно, мог об’яснить вам все до последних мелочей. Но мое изобретение так крупно и так просто, что я предпочел втереть вам очки, а не выдать свою тайну.

Кто вы были? — Я вас совершенно не знал. Прибавьте к этому еще, что манеры и обращение вашего друга далеко не способны вызвать доверие в человеке, который мало его знает. Ведь вы тоже могли обмануть меня относительно ваших имен и рода занятий. Да если бы даже этого и не было: есть ли на свете люди, более болтливые, чем праздношатающийся миллионер и писатель, ищущий тем для романов? Разве я не прав? Не пеняйте на меня за эту откровенность и за мою выдумку.

Если вас удивляет быстрота, с которой я придумал свою повесть, то я вам сейчас расскажу, как в моей выдумке мне помогала действительность. Прежде всего, я воспользовался тем, что в предыдущую ночь на небе действительно появлялся метеор, который вы, со свойственным человеку стремлением комбинировать, соединили с моим появлением в волнах. Руль «Океаниды», который был сломан, помог мне сочинить историю о сломавшемся руле «Аэрофикса». Нахождение вашего судна на 40-й параллели дало моей фантазии соответствующее направление. Но странно, что главная мысль вымышленной повести была мне внушена самой незначительной из ваших фраз. Я говорю о ваших ночных обедах и завтраках, которые, по вашим словам, были похожи на ужины…

Чтобы сбить вас с толка относительно своей национальности, я назвал Филадельфию, куда я часто езжу по делам. Это было мне очень удобно: я мог говорить очень медленно и осторожно выбирать слова, в то время, как вы были уверены в том, что перед вами иностранец, плохо владеющий языком.

Вы, может быть, хотите знать, как я догадался, что вы не знаете английского языка? На это я вам отвечу: если незнакомый человек ничего не отвечает на ваши вопросы и, видимо, не понимает вашего языка, разве каждый человек не попытается об’ясниться с ним на всех языках, которые ему мало-мальски знакомы? Вы говорили со мной только на французском.

Вы видите, что я был вооружен с головы до ног. Чтобы лучше разыграть свою роль, я нарочно пил слишком много виски, — это придавало больше правдоподобности истории с бутылкой брэнди.

Но не считайте себя простаками. Даже и более проницательные люди без подозрений дослушали бы меня до конца. Каждый день почти происходят события, невозможные с точки зрения науки сегодняшнего дня. Каждый раз, как кошка, падая с крыши, становится на все четыре лапы, она бросает вызов науке. То, что она делает, не может быть сделано; наука не разрешает этого. Точно так же, по формуле Ньютона о сопротивлении ветра, птицы не имеют права летать.

Поэтому не упрекайте себя за то, что вы мне поверили, и не сердитесь на меня. Для того, чтобы принести вам свои извинения, я не стал ждать минуты, когда смогу загладить свою вину полным признанием. Я это еще сделаю. Причина, которая позволяет мне писать вам сегодня, заключается в окончании постройки нового аппарата по модели номера первого, погибшего в море. Теперь нескромность не может мне повредить. Моя машина готова к полету. Через несколько дней вы узнаете, кто я и что такое моя машина. И когда прочтете в журнале восторженные отзывы о моих опытах, тогда вы> пожалуй, не поверите потому, что они будут чудеснее «неподвижного путешествия».

Я пришлю вам в подарок запись о своих впечатлениях. Вы можете их использовать для какого-нибудь рассказа. А пока я вам очень охотно даю разрешение напечатать тот маленький роман, который я имел смелость сочинить для вас, — конечно, если вы считаете его интересным для ваших читателей.

Так я и сделал.

Живые инкубаторы

Особый вид уток — «пекинские утки» — выводится в инкубаторе. Последние три дня «высидки» яйца согреваются теплом человеческого тела: их носят в особых сетках вокруг талии. На нашем снимке, справа, среди яиц виден уже один утенок, которого еще продолжает согревать своим телом заботливая китаянка.

УССУРИЙСКИЙ ЗВЕРОБОЙ

Краеведческо-охотничий рассказ В. К. Арсеньева

Рисунки худ. В. Голицына

В. К. Арсеньев — выдающийся русский путешественник и исследователь Уссурийского края (Дальний Восток) — рассказывает здесь о замечательном лесном человеке — уссурийском зверобое Дерсу Узала из племени гольдов. Отличительной способностью гольдов является страсть к охоте. Живя в таких местах, где рыбы мало, а тайга изобилует зверьем, они обратили все свое внимание на охоту. В погоне за соболем, дорогими оленьими пантами (рогами) и целебным корнем жень-шеня гольды проникли далеко на север. Они отличные охотники и удивительные следопыты. Путешествуя с Дерсу, В. К. Арсеньев поражался необычайно развитой способностью этого зверобоя читать следы и восстанавливать по ним в строгой последовательности события. «Каждый раз, когда я оглядываюсь назад и вспоминаю прошлое, — говорит В. К. Арсеньев, — передо мной встает фигура верхне-уссурийского гольда Дерсу Узала, ныне покойного. Сердце мое сжимается тоской, когда я вспоминаю его и нашу совместную странническую жизнь. Трудно перечислить все те услуги, которые этот человек оказал мне и моим спутникам. Не раз, рискуя своей жизнью, он смело бросался на выручку погибающему, и многие обязаны ему жизнью, в том числе и я лично».

Настоящий рассказ относится к маршруту В К. Арсеньева по рекам Цимухе и Лефу в 1902 году, когда произошла первая встреча путешественника с уссурийским зверобоем Дерсу.

Встреча с Дерсу.

Мы попали в бурелом и потому подвигались очень медленно. Часам к четырем дня мы подошли к какой-то вершине. Оставив людей и лошадей на месте, я сам пошел наверх, чтобы осмотреться.

То, что я увидел сверху, сразу рассеяло мои сомнения. Куполообразная гора, где мы находились в эту минуту, была тот самый горный узел, который мы искали. От него к западу тянулась высокая гряда, падавшая на север крутыми обрывами. По ту сторону водораздела общее направление долин шло к северо-западу. Вероятно, это были истоки р. Лефу.

Когда я присоединился к отряду, солнце стояло уже низко над горизонтом, и надо было торопиться разыскать воду, в которой и люди и лошади очень нуждались. Спуск с куполообразной горы был сначала пологий, но потом сделался крутым. Лошади спускались, присев на задние ноги. Вьюки лезли вперед, и если бы при седлах не было шлей, вьюки с’ехали бы лошадям на головы. Пришлось делать длинные зигзаги, что при буреломе, который валялся здесь во множестве, было делом далеко не легким.

За перевалом мы сразу попали в овраги. Местность была чрезвычайно пересеченная — глубокие распадки![3]), заваленные корчами, водотеки и скалы, обросшие мхом. Трудно представить себе местность, более дикую и неприветливую, чем это ущелье.

Не хотелось мне здесь останавливаться, но делать было нечего. На дне ущелья шумел поток, я направился к нему и, выбрав место поровнее, распорядился ставить палатки.

Величавая тишина леса сразу огласилась звуками топоров и голосами людей. Мои спутники стали таскать дрова, расседлывать коней и готовить ужин.

Сумерки в лесу всегда наступают рано. На западе сквозь густую хвою еще виднелись кое-где клочки бледного неба, а внизу, на земле, уже легли ночные тени. По мере того, как разгорался костер, ярче освещались выступившие из темноты кусты и стволы деревьев.

Наконец, на нашем биваке стало все понемногу успокаиваться. После чая каждый занялся своим делом: кто чистил винтовку, кто поправлял седло, кто починял разорванную одежду. Покончив со своими делами, стали ложиться спать. Плотно прижавшись друг к другу и прикрывшись шинелями, мы заснули, как убитые. Не найдя корма в лесу, лошади подошли к биваку и, опустив головы, погрузились в дремоту. Не спали только я и Олентьев. Я записывал в дневник пройденный маршрут, а он починял свою обувь. Часов в десять вечера я закрыл тетрадь и, завернувшись в бурку, лег к огню. От жара, подымавшегося вместе с дымом, качались ветви старой ели, у подножья которой мы расположились, и они то закрывали, то открывали темное небо, усеянное звездами. Стволы деревьев казались длинной колоннадой, уходившей в глубь леса и незаметно сливавшейся там с ночным мраком.

Вдруг лошади подняли головы и насторожили уши; потом они успокоились и опять стали дремать. Сначала мы не обратили на это особого внимания и продолжали разговаривать. Прошло несколько минут. Я что-то спросил у Олентьева и, не получив ответа, повернулся в его сторону. Он стоял на ногах в ожидательной позе и, заслонив рукою свет костра, смотрел куда-то в сторону.

— Что случилось? — спросил я его.

— Кто-то спускается с горы, — отвечал он топотом.

Мы оба стали прислушиваться, но кругом было тихо — так тихо, как только бывает в лесу в холодную осеннюю ночь. Вдруг сверху посыпались мелкие камни.

— Это, вероятно, медведь, — сказал Олентьев, и стал заряжать винтовку.

— Стреляй не надо! Моя — люди!.. — послышался из темноты голос, и через несколько минут к нашему огню подошел человек.

Одет он был в куртку из выделанной оленьей кожи и такие же штаны. На голове у него была какая-то повязка, на ногах унты[4]), за спиной большая котомка, а в руках сошки и старая длинная берданка.