Помоги проекту - поделись книгой:
– Давай, давай красавчик, срыгни на Са́ту!
– Уреееааоо (со слизью молочного цвета).
– Очень хорошо, молодец! Вот как надо отрыгивать!
Но, конечно, когда ему будет пять лет и он сделает это перед всей семьей на новогодний стол, придется объяснять ему, что вот так делать нельзя.
Снова мне кажется, что природа это плохо продумала. Было бы гораздо практичнее, если бы дети сразу рождались со специальным клапаном сброса лишнего воздуха, как скороварки. Фантазии тут нет границ! Есть у меня одна теория: если открыть немного пупковый зажим у младенца, оттуда должен выйти лишний воздух, но мне запретили проводить этот эксперимент.
Если, учитывая все произошедшее за день, мне не хватило впечатлений, то к вечеру наступает время посещений. Приходят бабушки, дедушки, дяди и тети, двоюродные братья и другие члены семей с мобильными телефонами и камерами. И вот тогда бабуля какого-нибудь малыша тебе заявляет: «Подержи-ка его ты, у тебя больше практики». И пока ты думаешь, как выйти из этой ситуации, и представляешь, как признаешься ей в том, что сегодня твой первый день в отделении, понимаешь, что это не лучший вариант, и спасаешься бегством в поисках медсестры-ветерана, которая прошла здесь огонь и воду.
На тот случай, если когда-нибудь вас пошлют отработать смену в этом отделении, позвольте дать вам один совет: если возникнет необходимость уколоть младенца, ищите всегда две подходящие вены, потому что с первой у вас вряд ли что-то получится.
Отделение интенсивной терапии
Вот уже несколько лет прошло с тех пор, как я в первый раз ступила на порог отделения интенсивной терапии. Помню, как мне сказали, что работу в приемном отделении можно сравнить с битвой, а работа в интенсивной терапии – это настоящая война. И они не врали.
– Выходите отсюда, будут стрелять!
– Дайте мне пять секунд, вначале мне надо запрограммировать бомбу, иначе все, что мы делаем, будет бессмысленно.
– У нас нет времени, пускатель уже у нее в руке.
– Стреляю! Луч пошел!
– Успокойся, на этом расстоянии мы в безопасности. Эта ширма остановит радиацию.
– Надеюсь, ты права, и мы спасемся от выстрела. Нужно звать охранника, чтобы он принес патроны. Нам необходимо спуститься в кабинет компьютерной томографии с этим пациентом, и у нас не остается…
На самом деле я понятия не имею, о чем здесь шла речь, я попала в интенсивную терапию из-за несчастного случая, и, когда вышла из комы, этот разговор был первым, который я услышала… И от испуга я снова впала в кому.
Но в интенсивной терапии все так и есть. В этом отделении полно вопросов без ответов. Тут между бомбами, лучами, патронами, наркотиками и пробирками проходят смены, и у некоторых возникают вопросы, например такие: «На сколько метров нужно отдалиться, чтобы тебя не зажарил луч?» или «Можно ли добавить «Пропофол» в «Кола Као»?».
Тему портативных аппаратов радиографии в интенсивной терапии можно обсуждать долго. Никто никогда не знает, какое расстояние спасет тебя от радиоактивных лучей: одни говорят, что достаточно пяти метров, другие – пятнадцати, третьи – что луч путешествует по зигзагообразной траектории в поисках медсестер, другие говорят, что ничего не спасет. Ну прямо никакой жизни нет! А если ты далеко отойдешь, появится какая-нибудь шутница, которая ляпнет: «Ой, как прячется Са́ту, не беременная ли она?» Также есть коллеги, которые прячутся за спиной техника и его фартуком, словно за щитом с суперзащитными свойствами. Есть и такие, которые ну очень далеко убегают и возвращаются только к концу смены.
То, что всегда было, есть и будет: при слове «Луч!» не остается ни одной медсестры в отделении. Это лучший из когда-либо существовавших отпугиватель медсестер. На следующем конкурсе на вакантную должность я встану на стол перед экзаменом и громко крикну: «Луч!» Стопроцентно получу должность!
(Не)уведомленное согласие
В этой жизни существует два документа, которые мы подписываем без особого внимания к изложенному в них. Хорошо, три. Один из них – это ипотека, другой – бумага, которую мы подписываем в больнице перед операцией, и третий – это условия трудового договора предприятия, куда мы устраиваемся на работу. Ты можешь читать их под увеличительным стеклом, но я сэкономлю твое время, сказав, что во всех случаях это пустая трата времени. Они все равно одурачат тебя, если захотят. А если не подпишешь, то дурочкой будешь ты.
А теперь серьезно. Ты когда-нибудь читала документ согласия на операцию? Если ты его прочитаешь, то не подпишешь! А если не подпишешь, тебя не будут оперировать! Одна идет на операцию убирать жировик. Вроде ничего серьезного, но это тоже русская рулетка. Только тебе не доставят удовольствия нажать на курок потому, что это право остается за хирургом. А когда ты очнешься от анестезии, ты уже можешь называть себя Хосэ́ Мануэлем, обнаружив, что между ног тебе пришили член от Хосели́то (уменьшительно-ласкательное от Хосэ)! И все это без возможности предъявить претензии! И даже если бы то, что пришили, было таких размеров, как у На́чо Видаль (порнозвезда)… Хотя, конечно, это тоже хирург оставит за собой.
Когда ты подписываешь документ, ты даешь им право вырезать аппендицит, полноги, руку, кисть, родинку со спины, прибавку к зарплате и даже сделать нос, как у Беле́н Эстэ́бан (испанская телезвезда). Нос, который у нее сейчас, а не тот, что был раньше, с которого можно было курицу есть. Как же плохо она сейчас выглядит! Бедняга, вероятно, ей пришлось подписать немало соглашений.
Но самая лучшая часть этого документа та, где написано: «Врач ясно и понятно объяснил мне о рисках вмешательства». Ясно и понятно? Для кого? Ясно и понятно тогда, когда говорят:
– Ты ведь та, что с яичниками, да? Ну что ж, подпиши это, если нет, мы тебя оперировать не будем.
Все это происходит, пока ты корчишься от боли, брошенная на каталке «скорой» с синдромом поликистозных яичников, что вот-вот лопнут. Рядом с тобой лежит бабулька с помешательством, зовущая свою мать, тут же пьяный местный наркоман и целое семейство цыган со своими палатками, прибывшие по причине плохого самочувствия их барона, который лежит в отделении обсервации. Да при таких обстоятельствах я подпишу все, что угодно, даже признательные показания по делу об убийстве Кеннеди, только прооперируйте меня уже!
Затем тебе дают копию документа. Конечно, подождите, сейчас я достану папку для документов, которую ношу под рубахой с открытой спиной, и аккуратно положу эту бумажку в третий отсек папки: между страховым полисом и моим завещанием. Эй, очнитесь! Я в больнице, меня привезли сюда в том, что на мне было, и я даже уже не в этом, потому что с меня все сняли и всю мою одежду вместе со всем остальным засунули в полиэтиленовый мешок, который неизвестно где сейчас находится. (Спокойствие, только спокойствие! Ведь на мешок прикрепили наклейку со всеми моими данными.) Вот увидишь, как расстроится моя мама, когда узнает об этом, потому что ее больше беспокоит сморщенная одежда и то, сложили ли ее вообще, когда запихивали в мешок, а не то, что мои яичники лопнут, если меня прооперируют не вовремя. И ко всему прочему мне надели рубаху на три размера больше положенного, да еще и оранжевого цвета, словно меня доставили в Гуанта́намо. В какое место, по их мнению, я должна положить сейчас копию этого соглашения?
Завершая все вышесказанное, мне хотелось бы подчеркнуть, что соглашение – это документ, который, какой бы специалист вам ни принес его на подпись, дают всегда нехотя. Нежелание это настолько велико, что медперсонал даже не утруждается заполнить нескольких строчек, где должны быть указаны данные пациента. Они просто приклеивают наклейку с твоими данными. А знаете, почему они так небрежно ее приклеивают? Потому что медики никогда не собирали коллекционные карточки, когда были детьми. Они были слишком заняты, подлизываясь к учителям, чтобы те ставили им оценки повыше, так как с помощью хорошего аттестата проще попасть в медицину после окончания школы.
Сокращая здравоохранение
Мы живем в эпоху урезания бюджета на здравоохранение. Думаю, это очевидно. Достаточно взглянуть на заголовки газет или прогуляться по любому медицинскому учреждению, чтобы осознать эту реальность: сокращается количество наволочек, покрывал, лечебных отделений, медсестер и даже антибиотиков.
Урезается все до такой степени, что даже ножницы из кармана моего халата несколько раз пытались стащить. Иногда мне кажется, что моим ножницам становится стыдно что-то подрезать или урезать, даже если это лейкопластырь. На самом деле мне легче представить это, чем думать, что кто-то из моих коллег пытался присвоить себе мои ножницы. Но поскольку я в принципе человек немного недоверчивый, я купила цепочку, пришила ее к карману униформы и прикрепляю к ней мои ножницы колечком.
Настали времена, когда ножницы стали считаться элементом роскоши.
В конце концов, в связи с урезанием финансирования год за годом экономия среди медицинского персонала дошла до справок и других профессиональных сведений, ведь стоимость чернил для принтера взлетела до цены крови единорога. Поэтому больше половины слов текста документов стали сокращать настолько, что обычная медицинская справка стала больше походить на какой-то зашифрованный секретный документ. И, конечно же, все документы теперь мы передаем друг другу без конвертов, ведь конверты гораздо нужнее в бухгалтерии.
На днях сынишка одного из поступивших к нам пациентов замучил меня вопросом о том, где в больнице можно взять ТВ-тюнер для телевизора, чтобы посмотреть окончание Лиги чемпионов по футболу. Я могу его понять, ведь его практически не волнует, что у меня на складе медикаментов осталось меньше половины необходимых лекарств для лечения его отца. И сейчас не та ситуация, чтобы послать его домой за таблетками, которые вот-вот понадобятся его отцу. Если я все же пошлю его за таблетками, он не сможет увидеть бо́льшую часть игры, а главное сейчас, чтобы пациент и его семья были довольны времяпрепровождением в больнице. А ведь нам ставят баллы в анкете удовлетворенности, которую «гуманная» начальница вручит им для заполнения в день выписки. И нам ставят хорошие баллы, даже несмотря на нехватку персонала и медикаментов. Надо бы послать начальницу оббежать полбольницы, чтобы она нашла необходимый антибиотик, оставила недолеченные раны, потому что уже неделю нет подходящих повязок, увидела, как откладывают на три дня операции из-за неоплаты отпускных хирургу и как на неделю запаздывает очередь на резонансное обследование из-за нехватки персонала в утреннюю смену. Нет большего счастья, чем жить, не зная всего этого.
Я вас оставлю. Пойду поговорю с заведующей отделением – может, она продлит мне контракт на денек, иначе опять мне сидеть без работы. Когда зайду к ней в кабинет, продемонстрирую, будто бы нехотя, мои новые ножницы на цепочке, чтобы она увидела, что у меня тоже есть ножницы, но только для работы.
Часть 2
Санитарный материал
Электрокардиограммы
Обожаю «моменты электрокардиограмм» в фильмах и телесериалах. Для любого сценариста любая аритмия диктует присутствие в кадре дефибриллятора, и его единственная цель в этой сцене – показ впечатляющих зигзагов на мониторе в реанимации.
(Пи. Асистоли́я.)
– Доктор Уайт, он уходит от нас, мы его теряем.
– О нет, Синди, не может быть, я никогда себе этого не прощу. Атропин! Заряд на 200!
(Разряд! Пошли зигзаги. Пи, пи, пи, пи… Нормальный синусовый ритм.)
– О, доктор Уайт, вы настоящий герой! Вы спасли ему жизнь! Я вас люблю!
Все медработники, которые смотрят эту сцену, сидя на диване, знают, что сценарист только что взял и наплевал на исследование американской ассоциации сердца и на подобную организацию в Европе, но на экране это смотрится завораживающе, и практически никто не понял, что увидел то, чего просто не бывает. К счастью, почти всегда бывает так, что реальность больниц имеет очень мало общего с тем, что показывают в сериалах, хотя это может зависеть и от врача, который дежурит. В некоторых случаях реанимация может напоминать эпизоды страшненьких кино.
Одна из вещей, которые бесят меня после измерения давления вручную, – это запись электрокардиограммы. Потому что, несмотря на изначально кажущуюся простоту этого действа, сложности начинаются уже с того момента, когда ты говоришь, что надо раздеться до пояса.
Если это мужчина, не ожидай встретить идеально накачанный торс. Такое бывает только в кино, а здесь публичное здравоохранение, и основная масса этой публики – это испанские мачо: расстегнутая рубашка, золотая цепь с большим крестом и билет спортивной лотереи в кармане рубахи, а волос на груди больше, чем на голове, что представляет собой проблему, потому что к такому покрову присоски не липнут. И вот думаешь: то ли сделать ему эпиляцию на местах, где ставятся присоски, то ли эпилировать весь торс. Есть еще один вид дядек. Это метросексуал двора. Этот вначале эпилирует себе ноги, затем его затягивает, и он продолжает удалять волосяные отростки между ног, затем переходит на грудь, на этом он не останавливается («У меня не должно быть волос, как и у Кристиа́но Рона́льдо») и заканчивает бровями, оставляя их такими тонкими, что это просто раздражает. С этими ребятам дела обстоят еще хуже, потому что они приходят всегда намазанные увлажняющим кремом, отчего присоски к ним не липнут даже с лейкопластырем.
Лично я предпочитаю для этой процедуры женщин, потому что в большинстве случаев можно использовать обвисшую грудь для прижатия присоски.
Утро в кабинете ЭКГ обычно бывает таким:
– Доктор выписал мне направление на ЭКГ! В прошлый раз мне так полегчало, ха-ха. (Тот же анекдот, что произнесли восемь предыдущих пациентов.)
– Очень хорошо, проходите, раздевайтесь до пояса и ложитесь на кушетку.
Устанавливаешь присоски или наклейки (если кабинет более современный), зная, что в государственное здравоохранение за последнее время не поступило ни евро, поэтому о современном аппарате не может быть и речи. Эти присоски оставят на теле дедули такие засосы, будто он подвергся атаке гигантского осьминога. Есть присоски, которые так сильно сосут, что, если ты установишь присоску в районе аппендикса, она высосет аппендицит без хирургического вмешательства. Представьте себе, какую экономию времени и денег это принесет! Министр здравоохранения сейчас изучает эту тему для внедрения присосок в аптечную сеть и хочет выложить инструкцию с методическими указаниями на YouTube в стиле «сделай это сам».
Наступает критический момент: распечатка бумажной полоски ЭКГ. Проверяешь кабели один за другим, и похоже, что все на своем месте, нажимаешь Filter, F1 (не знаешь почему, но в шпаргалке, что приклеена на корпусе аппарата, так написано) и «Печать».
– Сейчас не шевелитесь.
– А, мне не шевелиться? (И пока спрашивает, шевелится.)
– Конечно, если шевелиться, то плохо получится. (Анализируя.)
– Почему вы скрестили ноги, мужчина? Так мы ничего с вами не сделаем.
– Если я их буду раскрещивать, мне придется пошевелиться.
– Ну что же теперь делать?! Пошевелитесь, но положите их прямо. (Анализирует… Пи, пи, пи.)
– Послушайте! Дышать-то ведь вам никто не запрещал!
В этот момент три присоски уже отпали, и ты, придерживая их пальцами одной руки, другой рукой пытаешься снова нажать кнопку «Печать».
Но если процесс нанесения на бумажную ленту сердечного ритма может показаться сложным, он не сравним с трудом по расшифровке загадок, которые окружают участников этой истории, то есть весь комплект аппаратов для электрокардиограммы. Среди них есть портативные и непортативные, есть даже такие, что хранятся в фантастических коробочках из полимерной кожи и украшены очень необычным красным ворсистым материалом, который необыкновенно приятно потрогать. Но у всех без исключения есть одна проблема с кабелями, которую очень сложно решить: кабелям очень нравится сладострастно переплетаться между собой. Ты приближаешься к аппарату, а они там… В-4 переплелся с В-1, тем временем В-3 задевает кончик у В-6, а этот, в свою очередь, у В-4, как в бесконечной змеиной оргии. И так во всех кабинетах ЭКГ. По-моему, до сегодняшнего дня никто не смог разгадать эти странные отношения между кабелями, наверное, только потому, что любовные отношения не объяснить логическим мышлением.
Физрастворы
В последнее время на работе я чувствую себя, как Том Круз в фильме «Коктейль» – и я намекаю не на молодость и талант, а скорее на сравнение себя с барменом. И еще мне кажется, что в больницах должны организовывать чемпионаты по приготовлению коктейлей с призами и премиями для медсестер, наиболее удачливых в искусстве приготовления комбинаций внутривенных растворов. В качестве премий можно было бы давать выходные дни, повысить оплату за дополнительные часы работы, выдавать новую униформу или предоставлять личный шкафчик там, где пожелает победительница. А все дело в том, что в больницах есть больше видов физрастворов, чем видов бренди в любом баре. Сейчас этот напиток предпочитает в основном современная модная молодежь, в то время как еще несколько лет назад в моем городе бренди пили только дедушки.
Физрастворы[2], наиболее популярные среди «клиентов», – чистые солевые, то есть издавна известные простые физрастворы. С простым бренди можно делать массу разных коктейлей, а медсестры легко могут комбинировать солевой физраствор с любым тоником, чтобы получить два вида растворов: солевой гипертонический[3] и солевой гипотонический[4]. Это основа санитарной коктейлерии.
Другой вид растворов, который также имеет свою публику, – глюкозные. Очень сладкие, приготовление их зависит от того, какую крепость может выдержать клиент: от 5 до 50 %.
Для утонченных клиентов медсестры располагают целым арсеналом физрастворов премиум-класса: «Маннитол», «Рингер лактат», «Плазма-Лит», «Гелофузин», «Волювен»… Некоторые из них настолько эксклюзивные, что при необходимости нужно будет оббежать полбольницы в поисках одной бутылки и поторговаться с коллегами, чтобы завладеть ею:
– Девчонки, мне нужна бутылка бикарбоната 1/6 моль. У вас есть?
– У нас осталась одна. А что ты нам дашь взамен?
– Я поменяю вам ее на три флакона «Амоксициллина» и упаковку «Налотила».
– Что-то маловато, это последняя бутылка во всей больнице!
– Хорошо. Три флакона «Амоксициллина», «Нолотил» и пузырек «Амиодарона».
– Два пузырька.
– Ну и бессовестные же вы! Ладно, договорились.
Единственное, что до сегодняшнего дня у нас не доработано, – это внешний вид наших коктейлей. Если спиртные напитки подают в бокалах, цилиндрических высоких стаканах, бокалах для мартини, стаканах Collins, то у нас этот выбор сужается до тары из пластика, стекла или ПВХ. Но с наклейкой, на которой маркером наносим номер палаты и периодичность, с которой должен потребляться «коктейль», ведь у нас здесь все по расписанию. Не хочу преувеличивать, но недавно видела, как подавали джин-тоник в цветочном горшке… Девчонки, нам нельзя отставать, ведь контейнеры для игл – вполне подходящий вариант, а на Майорке немцы пьют алкоголь из пластмассового ведерка через соломинку, я это лично видела… Трубочек у нас полно на каждом этаже, да и горшок всегда найдется!
По крайней мере, мы выигрываем в разновидности объемов: 50, 100, 250…[5] Можно встретить даже три литра, я имею в виду большую физрастворную бутыль.
Но, без сомнения, мои любимые – это мини-бутылочки раствора в объединенных дозах по 10 см3, так же как и физиологический, хлорид калия, хлорид натрия, подходящие для приправки самого изысканного «коктейля», они словно изюминка. В итоге получаются «коктейли» перфузионные, которые в общем-то слабоваты, но по крайней мере хорошо служат для декорации палаты.
Я вас оставлю, ведь сегодня суббота и приближается ночь, поэтому необходимо приготовить несколько «коктейлей» для барной стойки приемного отделения. Приготовлю мои любимые – с пузырьками[6].
Палки для капельниц
Когда-нибудь вы обращали внимание на палки[7] для капельниц? Никто их не ценит настолько, насколько они этого заслуживают. Ну или не ценил до сегодняшнего дня. С некоторого времени по настоящий момент нашу жизнь заполонили палки, и виноват в этом маленький мальчик из телерекламы, в которой его отец подарил ему на Новый год «волшебную палочку», а он, распечатав подарок и схватив палочку двумя руками, стал восторженно кричать: «Пааалка! Пааалка!» В итоге всем пришлось по душе это слово, и наконец обратили внимание на палки, которые всегда нас окружали: палка для гольфа, палка для капельниц, палка дорожного инспектора, необыкновенно крупная клубника из города Палки, которую едят, насадив на тоненькую деревянную палочку и макая в шоколад.
Любовь к палкам в последнее время возросла до такой степени, что теперь ты никто, если не носишь одну в своем кармане. Да, это та палка, о которой вы подумали и которая считалась лучшим подарком к Рождеству в прошлом году: палка для селфи. Она представляет собой раздвижной шест, вроде выдвижной антенны от радиоприемника из восьмидесятых или волшебной трости Сон Гоку. Эта палка способна разочаровать таких людей, как улыбчивый пенсионер, что прогуливается рядом с достопримечательностями любого города, надеясь, что кто-нибудь из группы туристов попросит его сфотографировать их.
Но палки для капельниц появились в нашем мире гораздо раньше, чем палки для селфи, и никто не обращал на них особого внимания. Возможно, потому, что они являются объектом коллекционирования, поскольку найти одну свободную на целом этаже бывает практически невозможно. Еще мне кажется, что недостаток внимания к ним кроется в их несовершенстве, потому что до сих пор никто не научился делать их идеальными. Несмотря на это, у нас их имеется несколько видов:
Палка-липучка. Это одна из самых старых палок отделения. На ее крючках перевисело несчетное количество бутылей, пакетов и другой тары с растворами, и это заметно. Винтик, который служит для фиксирования высоты палки, давно покинул свое место, и, чтобы хоть как-то зафиксировать нужную высоту, на палку стали мотать лейкопластырь[8]. Этот моток лейкопластыря на палке не выдерживал вес растворов, постепенно перемещался все выше и выше, и в результате оставлял за собой липкий след, который невозможно смыть даже «Стериллиумом».
Поделиться книгой: