Помоги проекту - поделись книгой:
Старика звали Ан-ри. Он был невысок и довольно неказист, но лицом заметно выделялся среди прочих монахов — в особенности же глубоко посаженными ярко-голубыми глазами и крупным носом. Мальчишки за спиной называли его не иначе как Тэнгу.[10]
По-японски монах говорил совершенно свободно, без малейшего чужеземного акцента. Ан-ри появился в этих местах больше двадцати лет назад; он состоял в свите великого Дайгаку,[11] вероучителя секты Дзэн, который и основал храм Тёдзёдзи.
Косые лучи вечернего солнца освещали лишь верхушку храмовых ворот; главное святилище уже погрузилось в глубокую тень, да и в густом саду с каждой минутой становилось все темнее.
Зато западный склон холма, по которому взбирались Ан-ри и мальчик, был залит солнцем. В кустах оглушительно звенели цикады. Тропинка вся заросла травой, в которой уже попадались ярко-красные ликорисы — первые предвестники осени.
И вот старик и его спутник наконец на вершине. Они не стали утирать с лиц пот — свежий ветерок и так быстро осушил разгоряченную кожу.
Внизу виднелись все святилища и постройки обители: Храм Западного Пришествия, Храм Единого Обета, Храм Возвышенной Благодати, Храм Сокровища, Храм Небесного Источника, Храм Драконовой Вершины. У главных ворот шелестел зеленью куст можжевельника — воспоминание о родине Учителя, который привез это растение из Китая и сам посадил его в землю.
Ниже по склону темнела крыша Уединенной Молельни, рядом с ней возвышалась звонница. Виден был и вход в пещеру, где обычно предавался медитации сам Учитель, — вокруг теснились вишневые деревца, в пору цветения превращавшие эту часть обители в настоящее белокипенное море. За кронами деревьев тускло поблескивала вода — там находился пруд Дайгаку.
Но старый Ан-ри смотрел не в сторону обители, а на сияющую поверхность моря, на ровную линию горизонта, замыкавшую холмы и долины Камакуры.
Летними вечерами отсюда, с вершины Сёдзё, открывался прекрасный вид на закат и можно было наблюдать, как солнце тонет в океане за кромкой мыса Инамура.
Там, на горизонте, где темно-синяя вода сливалась с небом, клубились низкие облака. Они не двигались с места, но непостижимым, неуловимым для глаза образом постепенно меняли форму и очертания, словно луноцвет,[12] медленно раскрывающий свои лепестки. Выше было небо — выцветшее, бледно-голубое. Облака еще не успели окраситься в цвета заката, но уже налились внутренним светом и слегка порозовели по краям.
В небесах шла война между летом и осенью: в самой выси неспешно плыли стаи слоистых туч, расползавшиеся над Камакурои мягкими войлочными комками.
— Будто стадо овец разбрелось… — надтреснутым старческим голосом сказал Ан-ри.
Но глухонемой, сидевший рядом на камне, смотрел на него пустым, непонимающим взглядом. С тем же успехом монах мог бы разговаривать сам с собой.
Мальчик ничего не слышал, ничего не мог уразуметь. Однако в его ясных глазах читалась спокойная мудрость и готовность воспринять если не слова Ан-ри, то таящийся в них смысл.
И старик заговорил, обращаясь к своему другу. Но не на японском, к которому успел за долгие годы привыкнуть, а на французском, точнее, на диалекте горного края, где родился и вырос. Если бы монаха сейчас услышали озорники-мальчишки, они вынуждены бы были признать, что эта раскатистая, изобилующая гласными речь совсем не похожа на скрипучий голос Тэнгу.
Ан-ри глубоко вздохнул и повторил:
— Да, будто стадо овец… Как там мои севенн-ские ягнята? Уж давным-давно приказали долго жить, как и их дети, внуки, правнуки…
Старик присел на скалу — там, где летние травы не заслоняли вид на море. Звон цикад несся отовсюду.
Ан-ри взглянул на глухонемого своими прозрачно-голубыми глазами и начал рассказывать:
— Ты, конечно, не поймешь ни единого слова из того, что я скажу. Зато, я знаю, ты бы мне поверил — не то что остальные. А потому слушай. История очень странная, даже тебе поверить в нее будет нелегко. Но, по крайней мере, ты не станешь надо мной смеяться, как другие…
После этого Ан-ри говорил долго, сбивчиво, а когда не мог подыскать нужного слова, помогал себе какими-то диковинными жестами — как будто рассказчиком было все его тело.
— …Давным-давно, когда мне было примерно столько лет, сколько тебе сейчас… Даже, пожалуй, был я еще моложе… Я пас овец на склонах моих родных Севенн.[13] Это такие красивые горы в самом центре Франции. К югу от горы Пила начинались владения графов Тулузских… Но зачем я тебе это говорю? Здесь ведь и о самой Франции даже слыхом не слыхивали…
Было это в 1212 году. Пятый крестовый поход ненадолго освободил от неверных Святую Землю, но вскоре христианское воинство потеряло ее вновь, и вся Франция скорбела об этой утрате. Женщины ходили в трауре.
Однажды вечером я гнал стадо с пастбища домой. Мои овечки взбирались вверх по склону, небо было ясное-ясное… Вдруг собака глухо завыла, поджала хвост и прижалась к моей ноге.
И я увидел, как с вершины холма мне навстречу спускается сам Спаситель, облаченный в белые, сияющие одежды. У него была борода, такая же, как на картинах, а лицо светилось улыбкой, полной любви и сострадания. Я пал на колени, а Господь протянул руку, коснулся моих волос и молвил: «Анри, ты вернешь Мне Иерусалим. Такие дети, как ты, изгонят из Моего города неверных турок. Собери множество мальчиков и девочек, веди их в Марсель. Средиземное море раздвинет пред вами воды свои, и пройдете вы прямо в Святую Землю…»
Я запомнил эти слова, но затем, видимо, лишился чувств, ибо, когда пришел в себя, лицо мое лизал верный пес, с тревогой заглядывая мне в глаза. Все тело было мокрым от пота.
Вернувшись в деревню, я никому не рассказал о чудесном видении — боялся, что не поверят.
Прошло несколько дней — четыре или, может, пять. Помню, шел дождь, и я сидел в пастушеской хижине один. В тот же предвечерний час в дверь постучали. Я вышел и увидел старого странника. Он попросил у меня хлеба. Я смотрел на пришельца во все глаза. У него был большой, с горбинкой, нос, суровое лицо, обрамленное седыми волосами, а взгляд — пугающе ясный и чистый. Я пригласил старика войти в хижину, чтобы не мокнуть под дождем, но он ничего не ответил. И тут я заметил, что одежда его совсем суха.
Мне сделалось страшно, я утратил дар речи. Старик взял хлеб, поблагодарил и пошел прочь. А напоследок сказал — почудилось, будто его голос звучит у самого моего уха: «Неужто ты забыл о том, что тебе велено? Почему ты медлишь? Ты — избранник Божий!»
Опомнившись, я бросился вслед за странником, но уже было темно, все вокруг застилала пелена дождя, и я не смог отыскать посланца. Из темноты доносилось жалобное блеяние овец…
В ту ночь я не сомкнул глаз. А наутро, выйдя в луга, признался во всем другому пастушку, самому близкому своему другу, Он был глубоко верующим мальчиком и, выслушав мой рассказ, тут же с благоговейным трепетом преклонил передо мной колени.
Не прошло и десяти дней, как вокруг меня собрались все пастушки округи. Нет, я никого и ни к чему не призывал — дети пришли сами.
А потом пронесся слух, что неподалеку от нашей деревни объявился восьмилетний мальчик, обладающий даром пророчества. Этот малолетний праведник творил чудеса и произносил проповеди. Говорили, что одним наложением перстов он вернул зрение слепой девочке.
Я отправился к чудотворцу, взяв своих последователей с собой. Пророк играл с детьми и весело чему-то смеялся. Я приблизился к нему, опустился на колени и рассказал о ниспосланном мне Слове Божьем.
У пророка была белая, как молоко, кожа, а на лбу под золотистыми кудрями проступали нежно-голубые прожилки вен. Он перестал смеяться, и уголки маленького рта несколько раз вздрогнули. Ребенок смотрел не на меня, а куда-то вдаль, на волнистые очертания холмов и пастбищ.
И я тоже взглянул туда. Я увидел высокое оливковое дерево. Лучи солнца так освещали его крону, что казалось, будто ветви и листья наполнены неземным сиянием. Подул ветер. Пророк величаво положил мне руку на плечо и показал на дерево. И я увидел, что на верхушке его собрался сонм ангелов, взмахивающих ослепительно золотыми крыльями.
«Иди на восток, — сказал ребенок изменившимся, торжественным голосом. — Иди на восток все дальше и дальше. А для начала, как было велено тебе, ступай в Марсель».
Слух о чудесном пророчестве разнесся по всей Франции. А ведь это был не единственный случай — подобное происходило повсюду. В одной местности дети, чьи отцы погибли в крестовом походе, вдруг взяли отцовские мечи и покинули родной край. В некоем городе ребенок, игравший у фонтана, внезапно распрямился, отшвырнул игрушки и, взяв у служанки кусок хлеба, тоже отправился в путь. Когда же мать догнала его и принялась бранить, он ответил лишь, что идет в Марсель. В другой провинции дети тайком собрались ночью на главной площади селенья и с пением гимнов ушли в неведомом направлении. Наутро взрослые обнаружили, что ушли все, кроме младенцев, еще не научившихся ходить…
И мы с моим воинством стали готовиться к походу. Родители, заливаясь слезами, умоляли меня отказаться от этой безумной затеи, но мои последователи изгнали жалких маловеров прочь. В путь со мной выступили не менее ста человек, а всего в крестовый поход собрались несколько тысяч мальчиков и девочек из Франции и Германии.
Дорога была полна тягот и опасностей. Уже в первый день самые маленькие и самые слабые стали падать от усталости. Многих наших товарищей нам пришлось похоронить. Мы оплакивали их и оставляли на могилах маленькие деревянные кресты.
До нас дошла весть, что другой отряд, тоже человек в сто, забрел в края, где свирепствовала Черная Смерть. Не уцелел никто.
Одна маленькая девочка из моего воинства от изнеможения повредилась рассудком и бросилась вниз со скалы.
Странная вещь — перед смертью каждый из детей неизменно видел перед собой Землю Обетованную. Причем не нынешнюю, пришедшую в упадок и запустение, а библейскую, где пышно цвели лилии, а долины были полны молока и меда… Откуда я это знаю? Перед кончиной умирающие описывали нам свои видения, а если не было сил говорить, мы догадывались сами по лучистому свету, которым наполнялись их взоры.
И вот мы наконец прибыли в Марсель.
Там нас уже ждали те, кто пришел раньше. Все были уверены, что при моем появлении воды моря расступятся. А я довел до Марселя лишь треть своих детей…
Меня окружила толпа мальчиков и девочек с горящими от волнения лицами, и мы отправились в порт. В гавани густым лесом поднимались мачты. Моряки глазели на нас, разинув рты. Я вышел на скалистый обрыв и стал молиться. Море все горело огнем в лучах предзакатного солнца. Я молился долго. Но море по-прежнему, неспешно катя к берегу свои волны, оставалось полноводным и несокрушимым.
Но мы не отступились и не впали в отчаяние. Господь, верно, хотел, чтобы мы дождались остальных.
И дети продолжали подтягиваться к Марселю. Они совсем выбились из сил, многие были больны. День шел за днем, но молитвы оставались тщетны: море никак не желало расступаться.
И тут среди нас появился некий благочестивый муж, раздавший нам подаяние и со смиренным видом предложивший доставить детей на своем корабле прямо в Иерусалим. Половина детей устрашилась этого плавания, но другая половина — и я в их числе — смело поднялась на корабль.
Но купец доставил нас не в Святую Землю, а в египетский порт Александрия, где и продал всех детей на невольничьем рынке…
Ан-ри замолчал. Должно быть, вспомнил горечь тех давно минувших дней.
В небе уже занимался прекраснейший закат — такое великолепие можно увидеть только поздним летом.
Слоистые тучи наливались пурпуром, а длинные облака окрасились красным и желтым, сделавшись похожими на реющие в вышине вымпелы и штандарты. Над морским простором небо заполыхало так, словно там разожгли гигантскую печь. В отсветах этого неистового пламени листва деревьев и трава зазеленели еще ярче.
Когда Ан-ри вновь заговорил, слова его были обращены уже напрямую к закату. В пламеневших волнах океана старик видел картины и лица из далекого прошлого: себя, еще мальчика; своих товарищей-подпасков. Жарким летним днем они скидывали с плеч грубые холщовые одежды и подставляли солнцу белую детскую грудь с нежно-розовыми сосками. Перед взором Ан-ри на фоне закатного неба одно за другим возникали лица умерших и умерщвленных юных крестоносцев. Головы их были обнажены — золотые или льняные волосы в солнечных лучах вспыхивали огненными шлемами.
Тех, кто остался жив, судьба раскидала по всему свету. За долгие годы, проведенные в неволе, Ан-ри ни разу не встретил кого-нибудь из своих соратников. А ему самому так и не суждено было увидеть заветный Иерусалим.
Он был продан персидскому купцу. Следующий хозяин увез Ан-ри в Индию. Там до француза дошли слухи о том, что хан Бату,[14] внук великого Темучина,[15] отправился завоевывать Запад, и, тревожась за свою далекую родину, раб Ан-ри плакал дни напролет.
В это время в Индии находился великий дзэнский наставник Дайгаку, постигавший здесь истину буддизма. Вышло так, что при помощи Учителя раб Ан-ри получил свободу. В благодарность он поклялся, что всю жизнь будет верно служить своему избавителю. Ан-ри последовал за наставником сначала в Китай, а узнав, что Дайгаку собирается плыть в Японию, упросил Учителя взять его с собой.
Ныне в душе старика царил покой. Он давно оставил пустые мечты о возвращении на родину и смирился с мыслью, что его кости лягут в японскую землю. Он с открытым сердцем воспринял учение наставника и перестал предаваться нелепым грезам о райской жизни и чудесной стране, которых ему никогда не суждено увидеть… Однако стоило летнему небу окраситься в цвета заката, а морю вспыхнуть алым, как ноги сами несли старого Ан-ри на вершину холма Сёдзё.
Он смотрел на закатное небо, на его отражение в зеркале океана и поневоле возвращался мыслями к чудесам, свидетелем которых стал на заре своей жизни. Старик вспоминал и явленные ему откровения, и жажду познать неведомое, и могучую силу, заставившую его и других детей отправиться в далекий Марсель. А напоследок в памяти монаха неизменно воскресала одна и та же картина: высокий скалистый берег; толпа коленопреклоненных детей, молящихся о том, чтобы расступились воды морские; и бесстрастное, непреклонное море, спокойно перекатывающее под вечерним солнцем валы.
Ан-ри уже забыл, в какой именно момент лишился веры. Зато он очень хорошо помнил чудо заката и моря, не желавшего внимать молитвам и расступаться. Эта загадка была непостижимей любых чудесных видений. Сердце мальчика восприняло как должное явление Христа, но вечернее море, так и не открывшее пути к Святой Земле, потрясло юную душу своей тайной.
Ан-ри смотрел на линию горизонта за дальним мысом. Он уже не верил, что море может «раздвинуть воды свои». Но мистическая тайна осталась; она переливалась красноватым сиянием средь морских просторов, напоминая о былом потрясении.
Если морю суждено было когда-либо расступиться, ему следовало это сделать именно тогда, но оно осталось необъяснимо равнодушным к человеку и лишь безгласно пламенело красками заката…
Старый монах молчал. Солнце скользило по растрепанным седым волосам, вспыхивало алыми искорками в прозрачно-голубых глазах. Красный диск начал тонуть в море за мысом Инамура. Воды окрасились кровью.
Ан-ри вспоминал минувшее: пейзажи родной страны и лица односельчан. Но его уже не тянуло туда вернуться. Все образы прошлого — и Севенны, и овцы, и сама родина — утонули в море вместе с зашедшим солнцем. И произошло это в тот вечер, когда море не расступилось…
Старик не отрывал взгляда от моря, пока закат, пройдя всю цветовую гамму, не догорел дотла.
На травы холма Сёдзё спустились сумерки, и очертания ветвей, узор коры деревьев стали рельефней и отчетливей. Верхушки башен обители уже скрылись во мраке.
Ночная тень доползла до ног Ан-ри; небо над его головой поблекло — сделалось тускло-синим и серым. Морской простор еще переливался дальними блестками, но сияние истончилось и вытянулось тонкой ало-золотой нитью, окаймлявшей небосвод.
И тут снизу, из-под холма, донесся звучный голос колокола. Храмовая звонница извещала о часе вечерней молитвы.
Гул меди плавно колыхался, и ночь, покачиваясь на этих волнах, расползалась по всему миру. Удары колокола не отмеряли время — нет, они растворяли его и уносили прочь, в вечность.
Ан-ри слушал звон с закрытыми глазами. Когда же он открыл их вновь, вокруг уже царила тьма, а полоска морского горизонта приобрела призрачно-пепельный оттенок. Закат догорел.
Пора было возвращаться в обитель. Старик обернулся к своему спутнику и увидел, что мальчик, обхватив колени руками, крепко спит.
― СМЕРТЬ В СЕРЕДИНЕ ЛЕТА ―
«В роскошное царствование лета смерть поражает нас сильнее…»
В курортном местечке А., расположенном у южной оконечности полуострова Идзу, отличные пляжи — чистые и немноголюдные. Тут, правда, неровное дно и слишком большие волны, но зато вода прозрачна, а песчаные отмели словно специально созданы для купания. Единственная причина, по которой здешнее побережье еще не заполнили толпы отдыхающих, как в соседнем районе Сонан, это неудобство сообщения: до местечка от станции надо два часа трястись на автобусе.
Гостиница «Эйракусо» и принадлежащие ей коттеджи — чуть ли не единственное место, где можно остановиться в А. Сувенирных лавчонок с камышовыми крышами, которые летом так уродуют песчаные пляжи, здесь одна-две, не больше. Покрытый белым песком берег необычайно красив, а в самом его центре, нависнув над морем, возвышается заросшая соснами скала, до того причудливая, что кажется творением мастера садового искусства. Во время прилива скала до половины скрывается под водой.
Вид на море прекрасен. Когда задует западный ветер, унося прочь туманную дымку, как на ладони видны далекие островки: Осима поближе, Тосима — подальше, а между ними крошечный треугольный конус Утонэсима. На юге, за дальним мысом Нанаго, виднеется еще один мыс — Сакаи, отрог того же горного массива, уходящий глубоко в морскую пучину; еще дальше выглядывают мыс Цумэки и мыс, именуемый Дворец Дракона Яцу, — по ночам с южной его точки по морю чертит круги луч маяка.
После обеда Томоко Икута легла подремать у себя в номере. Глядя на эту молодую женщину, свернувшуюся калачиком на кровати — из-под короткого бледно-розового платья высовывались круглые колени, — трудно было поверить, что это мать троих детей: пухлые руки, свежее личико, улыбчивый рот делали Томоко похожей на совсем юную девушку. Было жарко — на лбу и переносице спящей выступила испарина. Ровно жужжала муха, комната раскалилась от солнца, словно огромный медный колокол; ленивый безветренный день был в разгаре; плавно, в такт сонному дыханию колыхалась розовая ткань платья.
Почти все постояльцы гостиницы ушли на море. Номер Томоко находился на втором этаже. Прямо под окном стояли бело-синие качели, на просторном газоне были расставлены разноцветные стулья, столики; возле щита с колышками на траве валялись брошенные кольца. В саду не было ни души, лишь изредка пролетали пчелы, но шум прибоя заглушал их тихое жужжание. Сразу за живой изгородью начиналась сосновая роща, потом шла полоса песка, за которой уже пенились морские волны. Под зданием гостиницы протекал ручей, перед впадением в море он разливался пошире, и после обеда туда выпускали гусей, которые хлопали по воде крыльями и хрипло гоготали.
Итак, у Томоко было трое детей: шестилетний Киёо, пятилетняя Кэйко и трехлетний Кацуо. Все трое отправились на пляж с Ясуэ, сестрой мужа Томоко. Молодая мать попросила безотказную золовку приглядеть за детьми, а сама решила немного поспать.
Ясуэ была старой девой. Когда у Томоко родилась дочка и ей стало трудно управляться с двумя детьми, она, посоветовавшись с мужем, пригласила золовку, жившую в провинции, в свой токийский дом. Трудно сказать, отчего Ясуэ не вышла замуж. Пусть она не была красавицей, но все-таки и не уродина. К ней несколько раз сватались, но она все отказывала, так и упустила время. Ясуэ души не чаяла в старшем брате и мечтала жить в Токио, тем более что домашние намеревались выдать ее замуж за какого-то богатого старика из местных. Так что предложение Томоко пришлось по душе.
Золовка умом не блистала, но зато имела ровный и покладистый характер. Она обращалась к Томоко как к старшей, хотя та была гораздо моложе, и вообще относилась к жене брата с подчеркнутым уважением. Со временем ее провинциальный говор стал почти незаметен. Она помогала Томоко по хозяйству, нянчила малышей, а после того как брат отправил ее на курсы шитья, стала вдобавок и обшивать всю семью. Ясуэ частенько ходила на Гиндзу,[16] разглядывала витрины модных магазинов и, завидев платье или костюм нового фасона, тут же срисовывала его в специальный блокнот продавщицы ей даже несколько раз делали замечания.
Сегодня Ясуэ отправилась на пляж в зеленом купальнике, самом что ни на есть наимоднейшем. Правда, он был не собственного ее производства, а куплен в универмаге. Ясуэ очень гордилась своей белоснежной кожей и не признавала загара, поэтому, едва выйдя из воды, спешила спрятаться под зонт. Детишки строили песчаную крепость, и Ясуэ от нечего делать тоже стала сыпать на свои ослепительно белые ляжки мокрый песок. Песок быстро подсыхал и осыпался, образуя на ногах затейливые темные зигзаги, посверкивавшие осколками ракушек. Вдруг испугавшись, что грязь не отмоется, Ясуэ быстро смахнула рукой всю эту красоту. Из горки песка выбралась какая-то полупрозрачная мошка и улетела прочь.
Ясуэ оперлась на локти, раскинула ноги пошире и стала глядеть на море. Над горизонтом громоздились слоистые облака; величественные и неторопливые, они, казалось, поглощали своим суровым сияющим безмолвием и крики, и плеск морских волн.
Лето было в разгаре, и в свирепом сиянии солнца чувствовалась чуть не ярость.
Детям надоело возиться в песке. Они побежали по мелководью, поднимая фонтаны брызг. Ясуэ тут же вышла из мечтательного оцепенения, вскочила на ноги и бросилась следом за племянниками. Однако дети не затевали ничего опасного — они и сами побаивались ревущих валов. Каждый раз, когда волна, разбившись, откатывалась обратно, вода на отмелях крутилась маленькими водоворотами. Киёо и Кэйко, взявшись за руки, зашли в море по грудь и стояли там, чувствуя, как вода толкает их в спину. Песок медленно уходил из-под ног, было жутковато, и глаза обоих оживленно блестели.
— Будто кто-то за ноги тащит, ага? — сказал Киёо.
Ясуэ подошла к детям и предупредила их, чтобы глубже они не заходили. Потом показала на оставшегося в одиночестве маленького Кацуо и поругала старших: как же это они оставили братика одного, пусть вылезают из воды и поиграют с ним. Киёо и Кэйко не слушали тетку. У них была общая тайна — оба чувствовали, как песок потихоньку уползает из-под подошв. Брат с сестрой, не разжимая рук, переглянулись и засмеялись.
Стоять на солнце Ясуэ не нравилось. Она опасливо посмотрела на свои плечи, потом на грудь. Белая кожа напомнила ей снега родного края. Ясуэ слегка ущипнула себя повыше лифчика и улыбнулась — кожа была горячей. Тут она заметила, что под длинные ногти попали песчинки, и подумала: вернемся с пляжа, надо будет подстричь.
Когда она подняла глаза, Киёо и Кэйко исчезли. Вышли на берег, решила Ясуэ. Однако на песке по-прежнему стоял один Кацуо. Малыш показывал пальцем в море, его личико странно кривилось.
У Ясуэ сжалось сердце. Она обернулась к воде. Волна как раз откатывалась от берега, и впереди, метрах в двух, в бурлящей пене, Ясуэ увидела маленькое смуглое тельце — вода вертела его и тащила прочь. Мелькнуло синее пятно — плавки Киёо.
Сердце Ясуэ заколотилось еще сильней. Молча, с искаженным от ужаса лицом она сделала шаг вперед. В этот миг высокая волна, каким-то чудом до самого берега не растерявшая силу, ударила Ясуэ в грудь и разбилась о песок. Женщина рухнула как подкошенная. С ней случился инфаркт.
Кацуо громко заплакал, к нему подбежал какой-то молодой человек. Потом сразу несколько мужчин бросились в воду. От загорелых тел бегущих во все стороны разлетались брызги.
Двое или трое видели, как Ясуэ упала, однако сначала не придали этому значения, думая, что она сейчас поднимется. Но в подобных случаях охватывает некое предчувствие, и теперь, ничего еще не зная, люди, спешащие на помощь Ясуэ, чувствовали, что дело неладно.
Ясуэ перенесли на берег и уложили на горячий песок. Глаза ее были широко раскрыты, зубы крепко стиснуты — казалось, она не отрываясь смотрит на что-то очень страшное. Один из мужчин попытался нащупать пульс. Пульса не было. Кто-то предположил, что женщина в глубоком обмороке. Один из толпы узнал Ясуэ и воскликнул:
— Эта женщина живет в «Эйракусо».
Решили послать за администратором гостиницы. Эта миссия досталась одному из местных мальчишек, и, боясь, как бы его не опередили, подросток понесся по песку к гостинице с невероятной быстротой.
Появился администратор. Это был мужчина лет сорока, в белых шортах и белой же мятой майке, подхваченной широким шерстяным поясом. Администратор заявил, что, прежде чем оказывать помощь пострадавшей, ее нужно перенести в гостиницу. Кто-то пытался возражать, но двое парней уже подхватили тело и потащили его вперед. Там, где лежала Ясуэ, на песке осталась влажная вмятина.
Кацуо, хныча, заковылял следом. Его тут же кто-то поднял и посадил на плечи.
Послеобеденный сон Томоко был прерван. Опытный в обращении с постояльцами администратор легонько тронул ее за плечо.
— А? — спросила Томоко.
Поделиться книгой: