Помоги проекту - поделись книгой:
Зачастую под прикрытием очень сомнительного по своему определению термина «оскорбление чувств верующих» проталкивается попытка отменить базовые ценности, существующие в нашей стране, одна из которых — отсутствие цензуры. И что удивительно, многие люди с радостью готовы засунуть голову в ярмо, говоря: «Правильно, не надо нам никакой свободы!» Это глубокая ошибка, крайне неправильный подход, ведущий к самым трагическим последствиям. А главное, просто страшно смотреть на это дикое мракобесие.
Когда действительно милая и красивая женщина с ангельской улыбкой заявляет про мироточение бюста перед зданием прокуратуры, то, наверное, ей кажется, что это глубокое религиозное переживание. Хотя любому другому кажется, что это у нас такая прокуратура, что даже бронзовые бюсты у ее дверей начинают рыдать. Но ей такие мысли даже в голову не приходят. Заметим, однако, что люди действительно высокого духовного сана не спешат поощрять госпожу Поклонскую в ее неофитском рвении.
Не отстает от нее некто Милонов, депутат Государственной Думы, который пытается победить уже всех подряд. Уже все его недруги и недоброжелатели, которые не разделяют его позицию, например, по передаче Исаакиевского собора Православной Церкви, объявляются де-факто исчадиями ада, предки которых сжигали на кострах первых христиан, вероятно родственников господина Милонова, в Древнем Риме. Не хочу огорчать господина Милонова, но могу его заверить, что его бывшие коллеги по Петербургской думе уж точно не римляне. Мало того, по национальности они скорее ближе к тем, кого древние римляне сжигали, — евреи, ничего с этим не поделаешь.
Отдельно еще замечу, что за всю историю Древнего Рима было убито и замучено христиан меньше, чем за одну Варфоломеевскую ночь, когда одни христиане уничтожали других христиан. Причем известие об избиении несчастных гугенотов настолько воодушевило занимавшего в тот момент Святой престол папу, что он заказал художникам целую настенную роспись на эту тему. Справедливости ради надо сказать, что все последующие папы предпочитали не входить в помещение, покрытое изображениями злодейского убийства единоверцев.
Но Милонов выбрал для себя еще одно очень важное поприще. Он, помимо всего прочего, пламенно борется с представителями сексуальных меньшинств. Казалось бы, для нашей страны это не настолько актуальная тема — хотя в последнее время атмосферу сильно оживило расследование «Новой газеты» и сопровождавшие его крики и попытки выяснить, правда или неправда то, что там говорится. У нас нет законов, поражающих в правах представителей сексуальных меньшинств. И постоянные старания вытянуть эту тему на поверхность представляются мне совершенно недопустимыми и омерзительными, притом что я человек очень традиционных взглядов. Все вместе это создает в обществе гнетущую атмосферу, когда вдруг раздаются крики обиженных, с одной стороны, и окрики чиновников — с другой.
Не лучшим образом иной раз выглядят и сами творческие люди, которые либо устраивают громкие разборки между собой, либо обрушиваются с нападками на государство, либо пытаются использовать это же государство для решения вопросов, лежащих исключительно внутри творческого мира. Причем к своим дрязгам они подключают всех — министров, премьер-министра, президента, и все должны комментировать эти скандалы и на полном серьезе что-то обсуждать. Вопросы чаще всего сводятся к тупейшему выяснению, «где деньги», и требованиям от государства дать больше, звучит это обычно как «дайте денег и не квакайте, а мы с этими деньгами что хотим, то и будем делать». На вопрос, кто будет контролировать расходы и почему тогда вообще надо брать деньги у государства, следует ответ: «А потому!»
— Кто будет определять, кому давать деньги?
— А мы сами и определим, кому их дать.
— Так разве это не коррупция?
— Нет! Коррупционеры — это вы. А мы — чистые, хорошие, белые и пушистые творческие люди.
— Подождите, но мы же имеем право, как продюсеры, заказать тему?
— Нет, не имеете! Вы должны дать денег и успокоиться.
— Почему?
— А потому что свобода слова.
Ну, допустим. Но на самом деле со свободой слова все далеко не так просто, как мы привыкли думать. Свобода слова в СМИ вообще крайне ограниченна. Попробуй быть свободным в своем слове, если твой редактор с тобой не согласен, а тем более если не согласен издатель. Вся свобода сразу куда-то девается. Кроме того, реальная свобода слова — это всегда производная от емкости рекламного рынка. Если у тебя рекламный рынок настолько большой, что может позволить себе содержать сто каналов, примерно равных по возможностям и профессионализму и транслирующих разные мнения, то это и есть свобода слова. Но когда политически что-то пытаются продавить, это уже не свобода.
Нам рассказывали раньше, что американская журналистика — это идеал. Но когда президент Соединенных Штатов называет один из крупнейших телеканалов страны Fake News, начинаешь думать — ребята, а что происходит? Мы же видим, как они врут, просто реально нагло врут! Если бы я или мои коллеги лепили такую чушь, нас бы давно выгнали с работы. Но всех все устраивает. Потому что уже довольно давно свобода слова стала не более чем пустым заклинанием.
Есть ли свобода слова в России? Ну, посмотрите сами — у нас есть, например, РБК и РТР. «Вести» и «Эхо Москвы». «Дождь» и Life. Это же принципиально разный подход. При этом попробуй тронь какой-нибудь оппозиционный канал — вой поднимется до небес. Никто и не трогает. Напомню, что и «Дождь», и «Эхо Москвы» выступали чуть ли не как центры попытки захвата власти в 2011 году — и никаких последствий это для них не повлекло. Просто сейчас тому же «Дождю» так не помогают, как помогали раньше, а в настоящих рыночных условиях им тяжеловато приходится. Ну так конкуренцию никто не отменял.
Как наша страна будет выбираться из всех этих противоречий? Вопрос несложный. Мы всегда выбирались из любого количества противоречий, даже не особо их замечая. Мы как дети, которые просто перерастают какие-то детские болезни и идут дальше, не думая о них и не вспоминая в дальнейшем, что эти болезни у них были. Проблемы — когда мы начинаем активничать и говорить: «Нет, с этим надо что-то делать. Это же ужас! Пора с этим разобраться». Вот с этого момента начинается беда. Хорошо известно, что, как только государство говорит: «Надо помочь малому и среднему бизнесу», — малый и средний бизнес хватается за голову и понимает, что вот теперь-то ему окончательно хана. Помочь ему наше государство не может — зато может сильно навредить, потому как действует в иной логике.
Чем интересен нынешний этап? Тем, что Путину необходимо не только выработать механизм смены кадров, но и выработать идеологию смены кадров, идеологию чиновничества. А необходимость выработать идеологию чиновничества наталкивается на тот факт, что чиновник — человек. Он должен работать за что-то. А в системе превращенных ценностей, где все не совсем так, как выглядит, а на самом деле чуть-чуть по-другому, что может тебе сказать чиновник? Чиновник не может тебе сказать ничего, потому что ему хочется кушать. А если чиновник хочет кушать, то тут нас подстерегает парадокс правозащитника.
Правозащитник — который тоже своего рода чиновник, только, как правило, другого государства и, как правило, довольно специфически себя оценивающий изначально, — убежден, что он соль земли русской и что у него есть право на то, на что ни у кого другого права нет. Поэтому большинству наших правозащитников сама идея того, что все равны перед законом, кажется абсолютно дикой. Равны все — но не он лично. Я не говорю о том, откуда они берут деньги, не говорю, как они живут. Я всего лишь задаю простой вопрос о принципах работы грантовой системы — я уже упоминал о них в одной из предыдущих глав.
Допустим, правозащитник занимается ужасами, царящими в тюрьмах. И по результатам своей правозащитной деятельности на следующий год он говорит тем людям, которые определяют его бюджет: «Большое спасибо, выделенных вами денег хватило, нам удалось резко сократить насилие в тюрьмах». Ему говорят: «Ну хорошо, тогда проект закрываем». И что, он должен вот так сам под собой пилить сук? Как бы не так. Он же нормальный человек.
Ровно в той же логике мыслят наши чиновники и задаются ровно теми же вопросами. Скажем, получает чиновник поручение заняться повышением эффективности в своем ведомстве. Ну занялся. А дальше-то что? Вот сейчас он продумает документооборот, продумает регламент, все наладит, сделает работу ведомства суперэффективной, а потом что? Самого себя сократить? Ну извините. Именно поэтому каждая чиновничья реформа, направленная на сокращение кадров, приводит к тому, что кадров становится все больше. Смысл действий теряется абсолютно.
Чиновника невозможно оторвать от места, потому что это его место для кормления. И не важно, хороший он или плохой — ему же надо как-то жить. Ведь государство изначально подмигивает всем, кто в нашей стране ходит на работу, говоря: «Ребят, мы все понимаем. У нас минимальный размер оплаты труда может быть ниже, чем прожиточный минимум. Но мы же все понимаем! Мы знаем, что вы все равно доберете, найдете способ». Как ответил товарищ Сталин товарищу Семашко на вопрос о повышении зарплаты врачам: «Не волнуйтесь, хорошего врача народ прокормит». Но это же и есть основа коррупции. А у нас в стране никогда не было ничего другого.
Весь ужас в том, что в будущее мы должны выйти с некой моделью, которая, в отличие от китайской, не базируется на нашем прошлом. Потому что, повторюсь, в нашем прошлом нет однозначного опыта выстраивания отношений с чиновниками, за исключением советской системы, воспроизвести которую мы тоже не можем, или зависимости чиновника от государя императора, который жалует. Невозможно сейчас сказать: «Ну-с, Петр Сергеевич, вы у нас министром будете — вот вам, извольте, земельки, вот вам деньжат, вот вам дворец, вот вам карета о восьми скакунах для выезда и так далее». От этой практики мы уже отказались. И вот они приходят — и жить хочется, и кушать хочется. А возможности какие? Возможности безграничные! А главное — отвечают перед кем? У нас же нет системы ответственности. Есть система личной преданности, притом отнюдь не только тому, кто тебя назначил, но и всем тем, кто вокруг и кто помогал тебе расти. Но в этой системе нет места для эффективности.
Поэтому Путину, для того чтобы двигаться дальше, необходимо сформулировать цели и задачи. Он сейчас, если угодно, находится в роли хозяина футбольной команды, который думает: «А чего мы хотим добиться? Мы хотим получить место в чемпионате? Хотим показать красивую игру? Хотим вытащить болельщиков на трибуны и доставить им удовольствие? Чего конкретно?» После этого он нанимает на работу тренера и дает ему денег на подготовку команды к игре, исходя из сформулированной цели. Но для этого к нему должны прийти разные тренеры, каждый со своим видением, из которых он выберет наиболее подходящего. И спрашивать за проигрыш будет с него. А у нас из кого выбирать? С кого спрашивать? Мы же умудрились выстроить такие отношения между ветвями власти, при которых премьер-министр, зачитывая на заседании Государственной Думы отчет правительства, может кричать на депутатов. И суть крика сводится к словам: «Да вы кто такие, чтобы критиковать? Порулить вам захотелось? А вы попробуйте, придумайте что-нибудь да еще найдите дополнительные средства!»
Это что, такое отношение к критике? То есть теперь так можно общаться? Ну отлично. Давайте теперь вообще любую критику отменим. И что значит — «порулить захотелось»? Вообще-то да, захотелось — они политические партии. Их смысл как раз в том, что они хотят порулить. Если они не хотят порулить — им в политике делать нечего. Это не мужички у пивной, которые и рады бы порулить, да пьяненькие уже, за руль нельзя. Это как раз люди, сам смысл существования которых сводится к тому, что они должны порулить, и они за это бьются. И по идее они должны выработать целую систему отношений, и воплотить эту систему, и в своей критике как раз должны предлагать, что делать, как делать и откуда взять деньги.
Но, к сожалению, все предложения, исходящие от разных партий, — это не предложения будущего! Это предложения прошлого. Есть, например, замечательный Геннадий Андреевич Зюганов, который говорит: «Посмотрите, что мы делали в советское время!» Это все прекрасно, но что мы можем сделать конкретно сейчас? Условия изменились, у государства нет прежних возможностей, потому что у него даже нет той собственности, какая была в советское время. Множество объектов государству уже не принадлежат, как бы они ни назывались.
Да, конечно, есть ряд крупных государственных предприятий, которые и должны такими оставаться, мы все понимаем. Но государство не умеет управлять. Это просто не его обязанность. Функция государства как эффективного собственника противоречит функции государства как структуры, которая заботится обо всем. Эффективный собственник уже уволил бы половину населения страны. Эффективному собственнику не нужны пенсионеры и дети. Но отказаться от них невозможно по определению — это было бы ужасающе. И мы это тоже хорошо понимаем.
И что делать? Как найти баланс, как выработать такую систему в стране, при которой действительно появится совершенно другое отношение к людям, к собственности? Государство может создать правила игры. Но обычно оно создает правила игры не для того, чтобы развиваться, а для того, чтобы не украли. Точнее, не украли все, кроме тех, кто на государство работает. И их даже сложно за это осуждать, потому что они говорят: «Да ладно, ребята, мы же реально это все делаем только ради того, чтобы не украли! А если вы хотите, чтобы не украли, мы сейчас создадим такую систему… кстати, вам надо будет купить вот этот софт конкретно вот у этой компании…»
Я в свое время обратился к господину Данкверту, который возглавляет Федеральную службу по ветеринарному и фитосанитарному надзору. Спросил его: «Слушайте, господин Данкверт. Вы все время что-то в сельское хозяйство внедряете — то электронные системы учета коров, то еще что-то в том роде. А вы когда-нибудь считали, насколько повышает себестоимость продукции каждое ваше конкретное предложение?» Ему эта идея даже в голову не приходила! Я продолжаю: «Хорошо, а где-нибудь в мире такие системы есть?» Тоже тишина. Но когда ты задаешь вопрос, есть ли в мире что-либо аналогичное, ты тоже нарываешься на довольно забавный ответ. У наших чиновников есть манера на всякий случай взять все худшее, что существует в мире, и попытаться скомбинировать в пределах одного отдельно взятого министерства. Зачем? Совершенно непонятно.
Разрастание количества чиновников, каждый из которых решает главную задачу (а самая главная задача чиновника — это исключительно выживание его и его структуры и выбивание новых средств), приводит к тому, что они живут в каком-то своем отдельном, искаженном мире. Их отчетность не имеет никакого отношения к реальности. По их отчетности у них все время остаются деньги, потому что они боятся выдать деньги сразу, а потом не понимают, когда же они все-таки должны быть выданы. Все вместе — это просто какая-то беда.
Сейчас, когда люди пытаются что-то сделать, они выводят себя в зону риска. Поэтому совершенно непонятны те, кто по собственному желанию занимают губернаторские посты. Это же абсолютно расстрельная должность! Их сажают и сажают в таких количествах, что в скором времени будет уже сложно кого-то найти. Знаете, меня дико умилила одна новость: в каком-то городе выборы мэра не состоялись по той простой причине, что не нашлось ни одной кандидатуры. Потому что — а что хорошего-то? Система распределения налогов такова, что, как говорил Андрей Макаров, вместо того чтобы сделать так, чтобы пирог был больше, мы его все делим. А что его делить — он худой!
Поэтому на людей, которые сейчас на полном серьезе говорят: «Мы хотим быть губернаторами», — смотрят как на не очень здоровых. А чем ты будешь управлять? Если, не дай бог, у тебя губерния хотя бы чуть-чуть эффективная, ты не получишь дотаций. Не получишь дотаций — будет плохо. Будешь брать в долг — а возвращать как? Ты связан по рукам и ногам. Тех налогов, которые остаются у тебя, не хватает ни на что. И ты во всем будешь виноват. Дороги не такие — а как ты их сделаешь «такими»? За счет чего? За счет кого? Никто же не считает, сколько тебе нужно денег. На тебя все навешали, тебе не дали никаких инструментов и тебе же говорят: «Кстати, не волнуйся, мы тебя скоро гильотинируем». Замечательный стимул! Но не всегда работает.
Не менее интересна работа министра. Не дай бог ты что-то делаешь, — тебе говорят: «Ты что, самый умный? Ты чего пытаешься добиться? Ты это делаешь — зачем?» У нас вообще сложилась уникальная ситуация. Вот есть Министерство транспорта. Раньше, в советское время, это было несколько министерств, которыми руководили люди, каждый чуть ли не в генеральском чине — или в адмиральском, если это Министерство морского пароходства. А теперь у нас одно Министерство транспорта.
И вдруг так получилось, что все заметили дальнобойщиков. Вопрос не в том, плох или хорош «Платон», а в том, что вдруг выяснилось, что есть индустрия — и она никому не подчиняется. Она неучтенная, непонятно на чем ездит, непонятно как живет, по каким законам, платит ли налоги и если да, то достаточно ли. Этим не занимается никто! Из поля зрения министерства индустрия автомобильных грузоперевозок просто выпала. Почему? Потому что люди, которые работают в министерстве, — они вообще о другом. Реально о другом. В советское время говорили: «Мы знаем, что в нашем ведомстве происходит», — и действительно владели информацией. А сейчас ты понимаешь, что вообще никто представления не имеет о том, что реально происходит в стране.
Данные, которые дает Росстат, такие, что им говорят: «Ребят, при всем уважении, вас больше невозможно слушать, давайте вы лучше пойдете работать к другим людям». Росстат собирает данные непонятно по каким критериям, непонятно как осуществляется мониторинг, при этом напечатано дикое количество отчетных форм и индивидуальные предприниматели и бухгалтеры постоянно отвлекаются на их заполнение. Вопрос — зачем это делать? У нас же есть налоговая служба! Любая компания или индивидуальный предприниматель так или иначе обязаны ей предоставлять отчетность. И если во всем мире этой отчетности хватает, то мы, видимо, и правда особенная страна, мы считаем как-то по-другому.
Такое ощущение, что мы отошли от десятеричной системы счисления и перешли на какую-то тысячеричную. Дважды два четыре? Что-то я сомневаюсь! А у вас есть бумажка, что дважды два — четыре? Уверены? А вы доложили, что дважды два — четыре, в этот фонд? А сюда вы принесли отчет? А здесь вы сказали, что это именно так? А может, тут какая-то двусмысленность? Может, вы хотите из «дважды два — четыре» что-нибудь немножечко украсть? Вот эти ваши «дважды два — четыре» — вы давайте-ка с этим поаккуратнее. А то, знаете ли, еще у кого как дважды два.
И чиновники из налоговой службы моментально говорят: «Да, точно. Давайте примем закон, чтобы дважды два обязательно было равно четырем. И при любой попытке отойти от этого закона мы обязательно будем вас наказывать». И Государственная Дума совещается и говорит: «Да, и давайте заодно примем закон о торговле, по которому мы будем определять размер наценки».
Я понимаю их искреннее желание бороться за то, чтобы у отечественного производителя было место на полках магазинов. Это, конечно, правильно. Действительно, ритейлерские сети знают много хитрых уловок. Но чиновники не мыслят категориями создания рыночных условий, при которых развиваются самые разные формы торговли. Они мыслят категориями «поезд, стой, раз-два!» — потому что так привычнее. Они не понимают, что можно как-то по-другому, потому что нигде в историческом опыте такого не было, а запал, который мог бы родить идею, в стране отсутствует.
Идеи не поступают ниоткуда, для их рождения нужна особая атмосфера. Когда нет творческой атмосферы — нет творческих идей. А когда нет творческих идей — нечего реализовывать. И вот в этом еще одна страшная проблема России — в пробуксовке идей. Площадки есть — говорить не о чем. Обсуждать нечего. И вот за это надо бороться — за возможность людям создавать новые идеи и креативить.
Поэтому Путин так цепляется за каждого человека, в котором есть хотя бы иллюзия присутствия мысли. Кто может подать хоть какую-то новую интересную идею, чтобы ее попытаться как-то реализовать. Поэтому сейчас власть с таким вниманием относится к талантливому молодому поколению. Но беда в том, что это талантливое молодое поколение моментально попадает в созданный в 90-е годы колоссальный пылесос по вытягиванию мозгов и переправке их сразу за границу. Ну а действительно, здесь-то куда их девать? Не всем повезло закончить Горный или Курчатовский и иметь возможность пойти работать в одно из немногих существующих предприятий, где действительно бешеные зарплаты и интересно работать. Мы же не занимаемся кадрами системно. Мы не занимаемся системно идеями. Мы не создаем поляны креативности, но на всякий случай все время создаем систему мощного удара по рукам, мощного окрика «не сметь!» и мощной фразы «ты че делаешь?!»
Для нас сейчас очень важно создать образ будущего. Почему?
Все очень просто. Вы можете себе представить, что начнете рисовать картину, не имея ни малейшего представления, что хотите нарисовать? Можете представить, что собираетесь строить дом, не визуализировав его вначале, не начертив хотя бы простейший план? Мы раз за разом пытаемся строить будущее, ставя какие-то совершенно ложные перспективы. Все рассуждают о будущем, и никто не пытается его хотя бы реально нарисовать. Все будущее, которое нам рисуют, — это какие-то тупые циферки.
Вот, например: согласно предложениям Центра стратегических разработок к 2024 году нужно на треть сократить затраты на госуправление. Предлагается в рамках реформы уволить около 30 % госслужащих. Ну хорошо. Повысить уровень цифровизации процессов — отлично. При этом планируется повысить рост оценки престижности госслужбы для населения с нынешних 6 процентов до 60 процентов. Вообще замечательно. А зачем?
Хотите реформировать госслужбу — пожалуйста. В свое время Александр Петрович Починок, ныне, к сожалению, покойный, который вывел эту забавную зависимость — что каждый раз, когда пытаются сократить количество чиновников, в результате реформы их количество возрастает, — подсчитал, что к 2025 году у нас уже все население будет чиновниками. Я видел такие государства. Это был остров Сайпан, где все местные были чиновниками. Там на заседание муниципального совета приходило практически все население острова, каждый раз устраивали барбекю, дико веселились, а работали все остальные, кто туда приезжал. Вообще можно колоссально повысить престижность работы государственного служащего, если это будет единственная высокооплачиваемая работа в стране. Престижность будет ого-го какая высокая! Работы не найти, а если пошел работать на государство — у тебя приличные деньги. Сразу престиж подскочит. Но это все — не будущее. Это просто бантики.
Еще у нас любят говорить об инфляции. Снизим инфляцию — и заживем! Но вот вы, например, видите, какая у вас в будущем будет инфляция? Не знаю, как у вас, а у меня в будущем инфляции нет. Я ее не вижу. Я не думаю: «Господи, какая через 10 лет инфляция будет?» Ведь, когда ты думаешь о будущем, ты видишь, наверное, что-то другое? Своих детей, родителей, себя. Ты не мыслишь сухим языком цифр! Да, наверное, потом ты начинаешь обдумывать конкретно: что, для чего, почему, когда это понадобится. Но каждый раз, когда я слышу, как экономисты выступают с программными заявлениями, хочется спросить: вы это увидите? Вы станете счастливы, если будет 4 процента инфляции? А если 3? А счастье наступит при единичке? А счастье вообще имеет к этому какое-то отношение? А люди будут жить лучше, богаче? Мне кажется, что будущее вообще о другом. И, к сожалению, об этом даже никто не пытается говорить. Не пытается визуализировать.
Чиновники не могут нарисовать будущее. Они его просто не видят. Для них горизонт будущего — это их работа, и они не могут заглянуть за этот горизонт. Ну кто такой чиновник? Ты мечтаешь отработать на государство, а потом стать начальником в госкомпании. Тогда ты очень быстро капитализируешься и, забыв о зарплате министра, становишься очень богатым человеком. Поэтому для них будущее страны и их личное будущее — вещи не синонимичные, даже не близко. Что, задача чиновника — чтобы люди в стране жили лучше? Да нет, конечно. Задача чиновника — это чтобы его не уволили.
Как можно говорить о будущем, когда у нас довольно лживое прошлое и настоящее? У нас абсолютно лживая система оплаты труда. Мы что, не понимаем, что люди не могут жить на свои пенсии? И что официальная зарплата, как правило, имеет мало общего с реальными доходами? Мы не понимаем, что из-за существующих законов бо́льшая часть нашей экономики находится в «черной» и «серой» зоне, а если она оттуда выйдет, станет ясно все безумие принятых решений, законов, постановлений, которые делают абсолютно неконкурентоспособным наше предпринимательство?
Мы что, на полном серьезе смотрим, как через губу учат нас жизни Дерипаска и прочие граждане, и не понимаем, что их возможность получения доступа к дешевым кредитам не имеет ничего общего с тем, что доступно другим бизнесам? И что все их рассуждения о том, какие они крутые бизнесмены, на самом деле ничтожны, потому что зачастую их крутизна — по крайней мере внутри страны — базируется только на одном: на неравном доступе к ресурсам. И в первую очередь к финансам.
Мы это, конечно, понимаем. Но продолжаем рассказывать сказки сами себе. Мы что, не видим, что рабочий класс у нас, в том виде, в каком он существует сейчас, совершенно не защищен? Где профсоюзы — «школа коммунизма»? Где права трудящихся? В каком виде они защищены? Нет, какая-то защита, конечно, есть, но ее даже близко нельзя сравнивать ни с нашим не столь давним прошлым, ни с практикой, существующей в ряде зарубежных стран.
Для многих молодых людей будущее — это открыть свой бизнес и уехать из страны. При этом зачастую, когда они уезжают, то быстро возвращаются — потому что там, за границей, скучно. И ведь уехать-то хотят по понятным причинам. Из-за того, что твой бизнес в любой момент могут отобрать люди в погонах. Или наехать чиновники из администрации. Из-за того, что на твою жену могут напасть, а у детей могут быть проблемы в школе. Поэтому должна быть среда. Должна быть атмосфера свободы в обществе. И эта атмосфера не создается толпами на улицах, кричащими о революции.
Вместо послесловия: Плыть в революцию дальше
В чем смысл революции? И почему революция, с одной стороны, опасна, а с другой — является неотъемлемой частью исторического процесса?
Революции опасны, когда они строятся на принципе отторжения. Когда единственная цель, которую они перед собой ставят, — это не создание чего-то нового, не появление некого нового качества, не разрешение существующих противоречий, а всего лишь смена одного грабителя на другого грабителя, смена одной элиты на другую элиту, одной клики на другую клику. Когда сохраняются несправедливые механизмы распределения. Это — подмена истинной философской сути революции. Не случайно говорят, что в результате настоящих революций происходит изменение формы собственности. Но мы почему-то предпочитаем об этом забывать, считая, что революция — это когда всего лишь снесли верхушку и вместо членов ЦК КПСС к власти пришли члены бюро комсомола. А это, конечно, не так.
Смысл нынешней революции, которая подспудно происходит на наших глазах, в том, что у нее есть глубочайшее философское обоснование. Это философское обоснование звучит просто: ценности. В основе нынешней революции лежат авраамические ценности, которые до нас дошли через иудаизм, через ислам и, если мы говорим о России, в первую очередь через православное христианство — говоря «в первую очередь», я имею в виду, разумеется, значимость, а не время возникновения конкретной религии. Но если мы понимаем, что это революция, то мы должны относиться к тому, что ждет нас впереди, как к революционному процессу. Мы должны соответствовать стоящим перед нами вызовам.
С революцией нельзя играть. К ней невозможно относиться несерьезно, потому что иначе, если угодно, это будет цунами, которое сметет и не спросит, кто здесь был. Нынешняя революция для России подразумевает, что Россия, посмотрев на консервативное возвращение мира к базовым ценностям, должна задать себе вопрос — а что такое эти базовые ценности для нас? Если в вопросах морали, в вопросах патриотизма, в вопросах отношения к нашему прошлому мы более-менее едины, то совершенно теряемся в понимании того, какой тип воспроизводства является для нас наиболее приемлемым. Потому что мы видим, что любой ныне существующий тип воспроизводства несправедлив.
Капитализм, в том виде, в каком он сформировался у нас, нам дико не понравился — потому что привел к тяжелейшим нарушениям базового принципа справедливости. Когда количество бедных нарастает лавинообразно — и ты никак не можешь понять, а в чем тогда смысл? Если вся страна переживает тяжелые времена — что кризис, что санкции, — почему в этот момент экономического спада твои реальные доходы колоссально просели, а у людей из списка «Форбс» выросли? Ведь если страдать — то, наверное, должны страдать все? Почему же увеличивается разрыв? Так же, наверное, быть не должно, значит, здесь какое-то нарушение?
Когда же мы начинаем внимательно смотреть на предлагаемые Западом модели, у нас опять-таки возникают вопросы. Мы говорим: «Подождите, но ведь у вас происходит то же самое!» Ведь не случайно сейчас в той же Америке люди с очень высоким по нашим меркам уровнем дохода в 100 тысяч долларов США в год говорят, что 20 лет назад с такими деньгами они себя чувствовали прекрасно. А сейчас, как бы странно это ни прозвучало, они ощущают, что беднеют на глазах. Это не значит, конечно, что к ним пришла нищета. Но уровень реального благосостояния резко упал. И что мы тогда имеем?
Тогда получается, что предложенная нам капиталистическая модель, при которой еще почему-то вдобавок наблюдается рост экономики, как в Америке, на протяжении многих месяцев, не ведет к росту реального благосостояния граждан. Значит, что-то неверное заложено в этой базовой экономической модели, о чем мы не говорим и не рассуждаем. Мы констатируем факт нарастающего расслоения, но не даем этому оценку, в том числе экономическую. Как нам выстроить справедливую модель, которая была бы адекватна русскому представлению о счастье — потому что в отсутствие справедливости счастье для нас невозможно? Мы оказываемся за бортом процесса обсуждения путей развития экономики, которые соответствовали бы нашей национальной ментальности. Мы увязли в экономической гонке и при этом совершенно забыли о психологической составляющей, выкинули ее, как что-то ненужное.
Да, мы пользуемся последними достижениями, мы понимаем, что многое зависит от потребителя и его настроения, от настроения производителя, от обстановки в обществе. Но мы не говорим о том, что все это имеет колоссальные национальные отличия. Мы не пытаемся проанализировать наш характер, понять, чем мы такие особенные.
Для нас невозможна справедливость при наличии разницы в медицинском обслуживании, разницы в школьном образовании, при отсутствии равенства — хотя бы формального! — в старте. Не случайно в школе на церемонии награждения медалистов встает девочка и говорит, что у них в выпуске на медаль шло четыре человека, а тут вдруг из соседней школы перевели дочку руководителя районного управления образования, которая стала пятой медалисткой, притом что ни на одном уроке она не отвечала, — но у нее мама начальница. И вся страна на полном серьезе начинает эту тему обсуждать, споря, справедливо это или несправедливо! У нас такое восприятие. Где-нибудь в мире тема проскочила бы незамеченной — но у нас она задевает базовые струны души. Мы возмущены: как такое возможно — ведь это же несправедливо!
Мы, на мой взгляд, допустили колоссальную ошибку, когда решили отказаться от существовавшей в СССР системы образования и примкнуть к Болонской системе — чтобы было как на Западе. А давайте введем ЕГЭ! А давайте пойдем еще дальше — посмотрим, какие должны быть школы? На Западе ведь финансирование школ зависит от муниципалитетов — поэтому давайте тоже переймем этот опыт и переведем финансирование школ на уровень муниципалитетов и губерний. То же самое и с медициной. Но ведь так нельзя! Разве человек виноват, что он родился далеко от Москвы, в бедном регионе?
Или вот еще один пример на тему того, что справедливо, а что нет, — то, что происходит сейчас в Москве. Мэр Москвы Сергей Собянин говорит: «Послушайте, граждане! Хрущевки, в которых вы живете, через несколько лет придут в такое состояние, что миллион с лишним горожан будут жить в аварийном жилье!» На Западе такая формулировка вообще невозможна. Там сказали бы: «Ну и? У вас аварийное жилье? Это ваша частная собственность, поэтому что хотите, то и делайте. Хотите — скидывайтесь на ремонт, хотите — продавайте, хотите — стройте себе новый дом. Ваше дело!» Но наши граждане говорят: «Как — наше дело? Да, это наша частная собственность, но дело это не наше! Город нам обязан!»
Москвичи — справедливости ради скажу, что только часть из них, — с таким глубоким почтением относятся к своему праву на собственность, что считают, будто у них все золотое, поэтому им государство колоссально задолжало. Но это же их собственность — и их ответственность! Другие вообще заявляют, что никуда не уедут из своих домов. Хорошо, но если вы живете в аварийном доме, что будет дальше? Когда дом рухнет — вы же сами будете кричать: «Спасите, помогите!»
Городские власти говорят:
— Смотрите, москвичи, мы вам даем возможность переехать в квартиру в том же районе, выбрать, посмотреть, и это в любом случае будет квартира большей площади, потому что таких узких коридоров, тесных санузлов и миниатюрных кухонь больше не делают, и по совокупности всех параметров вы все равно оказываетесь в выигрыше.
— Не-е-ет, — отвечают москвичи, — мы вам не верим! А давайте-ка, примите закон, докажите, что вы нас не обманете!
Граждане, проживающие в других городах, поселках городского типа или любых других населенных пунктах, говорят:
— Москвичи, вы с ума сошли! Нас переселите из аварийного жилья — мы вас просто расцелуем!
Мы видим несправедливость. Почему-то, если ты обладаешь собственностью в аварийной пятиэтажке в Москве, то у тебя есть возможность получить новое жилье и, не вложив денег, стать собственником гораздо более дорогой квартиры — ну, если все сходится правильно. А если ты живешь в каком-то другом городе, то у тебя такой возможности нет и ты так и останешься гнить в разваливающемся строении. И ты недоумеваешь:
— Подождите, подождите, но я же гражданин!
— Гражданин, — говорят тебе. — Но ты же не москвич.
— Стоп-стоп, — говорят люди, — но это же несправедливо!
И они правы. Это несправедливо. И тут же все подхватывают эту мысль и на прямой линии с президентом предлагают распространить программу расселения на всю страну.
Но тут сразу возникает простой вопрос: а как?
Та экономическая модель, которая у нас была построена за последние пару десятилетий, никак не учитывает национальный характер.
Особенности нашего национального характера таковы, что подсознательно мы по-прежнему живем при социализме. Мы анализируем деятельность правительства и говорим, что она нам не нравится. На вопрос, что конкретно не нравится, мы отвечаем:
— Не строятся новые заводы, фабрики, не развивается сельское хозяйство!
А как, простите, государство должно это развивать? Мы ведь уже не в социалистической стране живем. Как государство должно строить новый завод? Кому должно? А кто будет собственником? А-а, вы хотите, чтобы все было как прежде? Но мы же в 1991 году выбрали себе новый уникальный путь. И вот этот наш новый уникальный путь привел нас к тому, что теперь, когда у нашего государства что-то есть, ему говорят, что это плохо. И что оно должно срочно продать то, что ему принадлежит. Это называется приватизация.
И во время Петербургского экономического форума 2017 года господин Кудрин на полном серьезе заявляет, что самое важное для нас — как можно скорее избавиться от государственной собственности, в частности в нефтегазовой области. На вопрос «зачем?!» ответ простой: потому что приватизация — это хорошо.
В свое время Ли Куан Ю спросили, почему он не хочет приватизировать государственную компанию «Сингапурские авиалинии». Он сказал:
— Она же сейчас лучшая в мире?
— Да.
— Эффективная?
— Да!
— Так зачем тогда ее приватизировать, если она и так хорошо работает?
Но у нас такой вопрос никто даже не задает. Мы изначально считаем, что приватизировать надо, — «Потому что!» При этом вдумайтесь — что значит приватизировать сейчас, в условиях кризиса? Продать задарма? Или повторить то, что было сделано в 90-е, во времена дикой приватизации — я имею в виду в первую очередь залоговые аукционы?
Мы сейчас живем в условиях страшного разрыва между представлениями элиты, чудесным образом задержавшейся в понятиях 90-х, и народа, который переживает консервативную революцию. Народ, к примеру, хочет суверенитета. Он доволен тем, что происходит во внешней политике — поэтому, кстати, люди настолько поддерживают политику президента Путина. Но отнюдь не рад внутренней экономической политике государства. Цифры, которые показывают соцопросы, даже близко невозможно сравнить.
Люди говорят: ну ладно, а что у нас построено внутри? Внутри же все неправильно. Бедность-то скрыть невозможно. Разрыв между бедными и богатыми большой? Большой. О какой справедливости можно говорить, когда у нас минимальная зарплата меньше, чем прожиточный минимум? И на полном серьезе выступает председатель правительства Дмитрий Анатольевич Медведев и говорит: «Ну ничего, за несколько лет мы это ликвидируем». Какие несколько лет? А людям что делать в это время? Умирать? Потому что если человек получает зарплату ниже прожиточного минимума, то на что он живет? Или кто-то еще его кормит?
Наша сегодняшняя пенсионная система не способна вызвать ни единого чувства, кроме ненависти. Нет, конечно, мы понимаем, что у нас никто друг друга не слушает, так что можно с умным видом говорить, что, мол, давайте мы будем на несколько лет больше работать, зато потом будем получать достойную пенсию. А потом проводится анализ и выясняется, что мы можем работать не на несколько лет больше, а на много, но достойной пенсии все равно не предвидится. И это тоже несправедливо — особенно если учесть, что депутаты Государственной Думы себе поназначали такие пенсии, что сразу понятно, что у кого-то жизнь точно сложилась удачно. Только вот не у народа.
Революция, которая нарастает в сознании людей, подталкивает нас вернуться к суверенитету — но к суверенитету реальному. К суверенитету, который будет построен на творческом переосмыслении нашего национального характера, нашего представления о том, что хорошо и что плохо. Хватит слепо идти за Западом — потому что мы все равно будем похожи на Дуньку, которую пустили в Париж. Не получается у нас стать европейцами — и никогда не получится. А мы, вместо того чтобы понимать свои сильные стороны и развивать их, пытаемся бежать куда-то, куда народ бежать не соглашается. «Не будем, — говорит народ, — не побежим. Мы другие! Мы этого не приемлем».
И ширится разрыв между молодежью, воспитанной в правильных западных канонах 90‑х, — и нормально воспитанной молодежью, которая выросла в семьях, где еще живо понятие патриотизма. И этот разрыв проявляется на улицах — когда вышедшее на площадь ничтожное количество людей почему-то кричит, что у них есть право, что они здесь власть и что они знают, как лучше, а большинство на них смотрит и говорит: «А вы вообще кто такие?»
И это вечное заигрывание с молодежью, ставшее почему-то столь популярным у наших стареющих элит! Вся его суть сводится к простой формулировке: «Это понравится Западу! А вдруг эта молодежь придет нам на смену?»
Какая молодежь? Каждый раз, когда мне говорят, что необходимо думать о молодежи, я не только напоминаю о том, насколько изменилась производительность и эффективность людей зрелого возраста, но и задаю вопрос: «А когда вы заболеете — вы пойдете к молодому врачу? Или все-таки к хорошему?» Но нам предлагают очередной вариант расизма, только на этот раз возрастного, говоря: «Ну послушайте, это же очень важно, чтобы молодежь двигалась вперед!» Почему? Это так же несправедливо, как и отсутствие у молодых людей социальных лифтов, — придумывание им социальных лифтов за счет людей другого возраста.
Чем мы должны сейчас заниматься — перед тем, как идти в революцию? Как было сказано у Маяковского:
Только у нас это очищение должно проходить не под образом Ленина — а под образом наших традиционных ценностей, которые все равно носят библейский характер, естественно, с большим количеством отступлений. Но когда мы этого не признаем и пытаемся слепо следовать чужим шаблонам, возникают те самые болезненные разрывы, как раз и обеспечивающие нам место на самых задворках. Не случайно некоторые политологи утверждают, что Россия всегда будет региональной державой, которой уготована участь существовать на периферии истории.
Но нет! Только если Россия будет следовать за чуждой для нее западной политикой, ее постигнет эта судьба. Но Россия сильна, когда она говорит: «Нет, погодите. Белое — это белое, а черное — это черное. Мальчик — это мальчик, а девочка — это девочка». Когда Россия заявляет, что не должны все жить одинаково, что у каждого народа есть право на свое понимание, как ему жить, и демонстрирует эту модель на Ближнем Востоке; когда она приносит туда реальные изменения ситуации и заставляет страны, которые принципиально друг с другом не общались, все-таки вместе садиться за стол переговоров, — мир вдруг говорит: «Оказывается, эти русские в чем-то правы!» И удивляется: «Скажите, пожалуйста, оказывается, можно было и так! Можно же не ломать через колено! Можно, оказывается, договариваться и уважать друг друга!»
Что я имею в виду?
Я неоднократно говорил и скажу еще раз: если бы Америка принципы своей внутренней политики применяла в политике внешней, она была бы, наверное, самой уважаемой страной в мире.
Поделиться книгой: