Помоги проекту - поделись книгой:
— Лянг теля!
— Аречта! — отозвалась Чайка. Пойдем, брат сердится, — обратилась она к Ворку.
Ворк встал и пошел за убегающей Чайкой. Вечером Перчик и брат долго ругали Чайку. Перчик и брат говорили, что русский завлекает Чайку, он не заплатит калым, а будет жить, как жил на песке с Ниповой бабой рыбак Васяка.
— Придет осенью пароход, снимет рыбаков, уйдет русский — и все, — кричали они в один голос, стараясь перекричать друг друга.
Чайка, как молодой недопесок, скалила белые зубы и редкими словами разжигала гнев брата и старой Перчик, которая вскоре охрипла и, плюнув по ошибке в лицо сына, забилась в свой угол, а Пиунчи, получив незаслуженный плевок, обрушился на мать.
V. Роман в тундре
Как это случилось — Чайка хорошо не помнит. Слишком много случилось за этот солнечный день, больше чем во всей жизни. Но это был самый счастливый день после того дня, когда Ворк и Чайка ходили к старому шайтану, из’еденному зубастыми северными ветрами и зимней непогодой.
Ворк больше не заходил в чум к Пиунчи. Он или сидел в своем зимовье и писал белую книгу, или бродил по мелкому кустарнику и к озерам за Хайбой.
Чайка видела лицо Ворка. Оно с каждым поворотом незакатного солнца делалось желтым и старым. Ворк ходил сгорбившись и часто останавливался на своем пути.
Конечно, Ворк тосковал. Не даром он видел большие города, много людей, а главное, каменные дома, где не бывает дыма и очень много окон… Конечно, он тосковал в маленьком зимовье, где только одно окно, и то без стекол…
Чайка не ошиблась. Ворк тосковал, но не по большим домам с множеством окон, не о далеких городах — человеческих муравейниках, нет, его грызли иные мысли, но где их было разгадать Чайке.
«Русь», как говорили о той неведомой земле, что лежит на юг, запад и восток, была далека, и в тихую тундру редко долетали вести о великой борьбе за Уралом, на Дону, степях Средней Азии и берегах Белого моря. Ворк был всегда там. Но это непонятно было Чайке-юрачке с Хайбинского песка за Полярным кругом.
Сегодня Чайка снова надела зеленый платок, она даже вымыла руки и долго их терла, вместо мыла, круглой галькой.
В тундре догорало лето и солнечная ночь. Вместе с этим летом догорала вольная жизнь Чайки.
Вот упадет снег, будет дорога. Самодины с множеством оленей пойдут от моря в тундру и тогда Чайкин жених, маленький, кривоногий, в белой парке на белых оленях, приедет по невесту в чум Пиунчи, а потом на этих же оленях увезет Чайку навсегда от Енисея в далекие тундры, где чернеют могилы вымерших народов, о которых много ходит страшных рассказов.
И станет Чайка женой самодина, будет она всю жизнь запрягать, распрягать оленей, ставить чум и спать у порога вместе с собаками.
Ворк вышел из зимовья, посмотрел кругом и пошел к озерам, где кричали гуси и, хлопая крыльями, носились стаи нырков.
Чайка пошла за Борком и, когда он повернул за сейду (тундровую сопку) и чумы не стали видны, крикнула: «Ворк»!
Ворк остановился.
— А, это ты Чайка! Как ты меня назвала? — опросил он ее.
— Ворк…
— Ворк? Это по-юрацки?
— По-юрацки… По вашему — медведь.
— Мудрая Чайка, — засмеялся Ворк. — Человек человеку — волк. Но если ты назвала меня медведем, то пусть будет так.
Чайка не знала, что говорить. Она сначала решила, что Ворк обиделся. Но он, смеясь, пошел дальше, значит не рассердился, — решила она и неожиданно, путая слова, заговорила:
— Ворк, ты скучный. Ты все думаешь о больших городах. Ты теперь голову держишь низко, и лицо твое стало желтое, как мертвая трава. Ты ходишь и думаешь, и смотришь в ту сторону, откуда приехал. Почему ты не уйдешь обратно? Скоро зима и пути не будет. Зимой меня не будет. За мной приедет самодин на четверке белых оленей. Он мой жених. Пиунчи давно заусловил меня. Самодин кривоногий. От его парки всегда летит шерсть. У него много оленей…
Чайка замолчала и, ухватившись за рукав Борка, дрожа всем телом, снова заговорила:
— Дикий олень приходит в стадо искать олениху. Жених приходит к чуму невесты найти жену. Выходной песец ищет себе подругу. За мной приедет самодин. Он увезет меня в тундру. Это далеко. Ворк, тебе надо тоже подругу… Пусть приедет самодин. Но есть еще время. Ворк, возьми меня пока в жены!..
Ворк остановился. Он что-то хотел сказать, но Чайка прыгнула и впилась в его губы…
Ворк разогнулся и поднял маленькую Чайку…
Когда склонилось солнце, — это был вечер солнечной ночи, — Ворк и Чайка вернулись на песок.
VI. Из цепей предрассудков
Ворк оказался дальновидным человеком. Он пришел в чум, принес чаю, лески и бутылку «и» (водка). Брат Чайки обрадовался «и». Он давно не пил ее и теперь говорил:
— Русский савво (хороший)!
Старая Перчик напилась пьяной и просила у русского за Чайку тридцать оленей, много, очень много шяр (табаку) и три бутылки «и».
Брат молчал. Он не хотел перед русским показать непочтение к старой матери. Он говорил про себя:
— Если Перчик просит такой калым за Чайку, пусть будет так. Где русскому достать тридцать оленей! Тридцать оленей очень большой калым, и русский за юрачку никогда его не даст.
— Где же я достану оленей? — спросил Ворк.
Брат радовался. Он перехитрил русского. Тогда он еще раз решил перехитрить русского. Он сказал:
— Оленей можно купить на большие серебряные рубли с царем Николкой. Можно купить сто оленей, но за каждого оленя надо платить пять больших рублей. Сосчитай, сколько надо? — довольно заметил брат. — Тридцать хороших оленей это — сто пятьдесят больших рублей. Если русский друг даст сейчас сто пятьдесят больших рублей, я найду оленей. Хороших оленей!
Ворк коротко сказал:
— Хорошо.
Перчик попросила у него больших рублей, муки, пороху, ниток и большой платок с цветами. Брат опять молчал, он знал, что русские любят короткие слова, но они не любят, когда с них просят потом.
Но Ворк опять сказал:
— Хорошо…
И теперь старая Перчик молчала.
— Друг, — тачал Пиунчи, — мы говорим слова, но у Чайки есть жених самодин. Он в тундре. Что я скажу самодину, когда он опросит: «Где Чайка Нэр?» Я окажу ему: «Русский дал сто пятьдесят больших рублей с Николкой, и я отдал». Самодин мне скажет: «Нэр, ты лживый юрак. Ты обещал мне Чайку. Ты рядил тридцать оленей. Теперь я в убытке. Я отпустил много невест. Ты должен мне дать пятьдесят больших рублей…» Что я скажу самодину? Где, друг, я возьму пятьдесят больших рублей?
Брат ждал, что Ворк рассердится. Уйдет из чума. Но Ворк не рассердился. Он сказал еще раз:
— Хорошо, — и вышел из чума.
Скоро он пришел с звенящим мешком. Он перевернул постель (оленью необделанную шкуру) и высыпал много больших рублей. Сначала он отсчитал сто пятьдесят рублей и заставил считать их Пиунчи. Тот долго считал, потом сказал: «Верно». Тогда Ворк отсчитал двадцать больших рублей и отдал Перчик. Перчик не стала считать. Она цепко захватила их в крючковатые руки и уползла в темный угол чума. Потом Ворк снова отсчитал пятьдесят рублей и дал их Пиунчи, и Пиунчи не стал считать. Он сказал:
— Верно, друг…
Хитрый Ворк вынул бумагу. На ней написал двести двадцать палочек. Приложил сажей рубль, руку Чайки, и велел поставить брату и Перчик по тамге (родовому знаку). Дрожащими руками Перчик поставила три черточки, а Пиунчи нарисовал стрелу с луком.
Пиунчи знал, что теперь Ворк — хозяин Чайки, и документ с его тамгой имеет страшную, вечную силу.
Чайка не верила. Ей казалось, что душа ее плывет по большим волнам и вот-вот у ней захватит дух. Чайка не верила, что русский берет в жены ее, простую бедную юрачку. Давно Чайка мечтала выйти замуж за русского. Но она думала о молодом рыбаке, таком же грязном, как юрак. Но теперь за нее сватается сам Ворк, имеющий так много больших рублей…
«Ведь Ворк, — думала она, — не рядился. Он не спорил, как самодин, из-за каждого олененка. Он говорил только: хорошо».
Чайка закрыла глаза и почувствовала, что ее куда-то несет, как птицу.
Бутылку распили до дна. Перчик свалилась в угол на постель и дико хохотала. Пиунчи, распустив слюни и уставив в одну точку глаза, жевал табак, а Чайка, выпившая всего две маленькие чашки с зеленой птицей с длинным хвостом, звонко смеялась и говорила Ворку:
— Если бы ты не срядился, я все равно убежала бы к тебе.
Ворк выпил наравне со всеми, но был трезв. Он спрятал в карман бумагу, которую все время держал в руках, встал и сказал:
— Ну, теперь спите…
Чайка пошла провожать Ворка.
— Я буду каждый день мыться, — сказала она на прощанье.
Ворк попрощался с Чайкой и ушел к себе на песок.
Утром брат и Перчик привели дрожащую Чайку и притащили два берестяных сундука приданого.
— Ты чего боишься? — участливо спросил Ворк.
— Так, — односложно отвечала Чайка, — холодно.
«— Юрак есть юрак, русский есть русский, — всегда помнила Чайка. — Русский юрака не знает, юрак не знает русского».
В этой пословице сказалась мудрость юрацких стариков, и эта мудрость была понятна их молодым детям, уже более стойким и более хитрым в делах с русскими.
Когда юрак берет жену, он платит калым. Жена делается его собственностью наравне с нартой, собакой и чумом. Это хороню помнила с малых лет Чайка. Она втайне горевала, как все юрацкие женщины, а в глубине души ненавидела жестокий обычай суровой тундры. Но тундра сурова, суровы ее законы, и кто нарушит их, тот делается несчастным. Тому нет места в дымном, тесном чуме и необ’ятной тундре.
VII. Новая жизнь Чайки
С первых дней своей жизни в землянке с Борисом Чайка переживала много странного и необычного.
Она помнит, хорошо помнит первый день жизни с Ворком. Дрожащая, испуганная, но радостная пришла она в большую, светлую землянку. Ворк заставил ее вымыться горячей водой. Она долго не соглашалась снять рваный сокуй и залезть в большую новую бочку с водой, и только тогда, когда Ворк гневным голосом потребовал, она подчинилась.
Ворк сжег старый сокуй, бакари, сам вымыл ей голову и научил, как надо мыть тело, держать мыло и вехотку.
Потом Ворк дал ей сапоги, белую, как снег, рубаху и другую одежду. Волосы он велел ей заплетать в одну косу, а не в две, как носят юрачки.
Когда кончилось все, Чайка была рада. Душа пела снова весело и счастливо.
О, Ворк, скрытный и хитрый Ворк, говорящий короткие слова, полюбил Чайку. Разве не Ворк сказал ей ласковые слова? Он сказал: «Чайка, ты теперь моя жена!» Такие слова не скажет юрак.
Теперь Чайке не приходилось неводить рыбу, ездить в лодке, варить юколу и кормить собак. Теперь Чайка привыкла умываться каждый день, надевать чистое платье, и когда Ворк писал в большой белой книге, она прибиралась в землянке, варила уху, и, пока уха кипела, садилась рядом с Ворком и внимательно смотрела, как бойко бегает его карандаш по белым листам бумаги, оставляя замысловатые значки.
Чайка чувствовала, как она уходит от родного, и как все больше и больше привязывается к чужому. Возврата в дымный чум не будет, Ворк — ее надежда. Чайка не боялась голода в полярную ночь, когда, бывает нечего есть ни людям, ни собакам. Нет. Но лишиться ласкового Ворка и испытать грубость юрака, это было бы свыше сил Чайки.
— Когда ты, Ворк, поедешь в город, ты возьмешь меня? — беспокоилась Чайка.
Ворк улыбался:
— Да.
— Мы будем жить в большом доме из кадмия? — допытывалась Чайка.
— О, да! — снисходительно отвечал Ворк, и Чайка сыпала новые вопросы:
— А ты научишь меня писать в большой белой книге?
— Учиться будем зимой.
Иногда в землянку приходила старая Перчик. Она требовала «и», и когда Ворк отказывал, она просила шяр (табаку) и, набив полный рот, сидела, моргая глазами, поминутно сплевывая на пол зеленую слюну. Чайка поила ее чаем с сухарями и рыбой, и вразумительно говорила:
— Перчик, тебе надо мыться, ты будешь меньше хворать.
Перчик махала рукой и удивлялась Чайке.
— Нет, нет! — как хриплая мартышка кричала старуха и, торопливо кончив чаепитие, уходила. Перчик более всего боялась воды и ни разу не умылась за всю свою жизнь.
Изредка к Ворку заходил брат Чайки. Он тоже чаевал и заметно стеснялся Чайки. Чайка теперь была русская, а он был попрежнему бедный юрак — и только.
Около песка редко останавливались пароходы. Они проходили Крестовой протокой за островами, шли на Галечную и дальше на низ. Это лето пароходы ходили чаще. В народе шел разговор, что идет где-то война. Говорили, что русские дерутся с русскими, одни были красные, другие белые, но все равно, они были русские, только название такое. Почему они так назывались, почему воевали, — народ не знал. Боялись вооруженных людей.
VIII. От’езд Ворка и Чайки
Однажды, совершенно неожиданно, к песку подошел большой пароход. Он свистел и выпускал белый пар. Пароход с красным флагом. На корме был тоже красный флаг, но сильно задымленный. С парохода спустили четырехвесельную шлюпку. На берегу зоркие глаза юраков рассмотрели всем знакомого человека по имени Коверкало.
— Идет Коверкало. В руках у Коверкало бумага, — говорили юрами, щуря слезящиеся глаза.
Поделиться книгой: