Нонкина любовь

— А вот то, что только тебя она любит.

И хоть стыдно было Петру и неловко, но рассказал он матери о том, что случилось у них с Нонкой.

— Ты, сынок, в бабьих делах не разбираешься, — ответила Пинтезиха с ехидной усмешкой. — Баба, когда захочет, так и святой прикинется.

Петр хлопнул дверью и поднялся в свою комнату, а Пинтезиха нахмурилась, поняв, что наговорила сыну лишнего.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Лучше человеку глаза выколоть, чем худую славу про него пустить.

Позеленел от злости дядя Коля, узнав про Нонкин грех. Тетя Колювица даже струсила. Ведь вспыльчивый он такой, быстрый — вскочит, побежит на ферму и прибьет Нонку. Но дядя Коля слова дурного не сказал о дочери. Как сидел на стуле, так и остался, будто окаменел. Погодя вышел в сад, схватился за ветку айвы, дернул ворот рубахи, разорвал — душит — и заплакал. Он так доверял Нонке, а она поразила его в самое сердце. Но он не бранил ее. Да и как было бранить, когда видишь, что ей-то еще тяжелее. И работает она, и хлопочет, но уже совсем не та, что была. Похудела, одни глаза остались. Иногда придет вечером, не поест толком и все норовит или в дверь ускользнуть или лечь пораньше. А утром встанет тихонько — и прямо на ферму.

Дома все старались показать, что ничего не знают о том, что случилось. А ведь все знали — и брат Петко, И жена его, но молчали. Затаив в душе страшный стыд, они беспомощно ждали, что будет дальше. Так прошло недели две.

Тетка Колювица исхудала, только кожа да кости остались, и дня не проходило, чтобы она не сбегала на ферму к Нонке. Спрашивала, допытывалась, что они с Петром думают делать, когда собираются пожениться. И каждый раз возвращалась, совсем отчаявшись. Ничего утешительного Нонка не говорила ей. Это, мол, их дело, когда захотят, тогда и поженятся. Тетка Колювица рассказывала все это мужу по вечерам, оставшись с ним вдвоем, а потом ночью не смыкала глаз. Что только не приходило ей в голову. Ну хорошо, ошиблась девушка, поскользнулась, это еще можно стерпеть. А вот, если бросит ее парень, что тогда будет. Иной раз тетке Колювице приходило в голову пойти к Пинтезовым, все им рассказать, расспросить, что они собираются делать. Люди же они, поймут. А, впрочем, кто их знает! Важничают малость, того и гляди, разболтают, и тогда хоть беги из села, от людских толков.

— Не сходить ли нам к этим людям? — сказала она как-то дяде Коле.

— К каким людям?

— Да к Пинтезовым. Пусть бы поговорили с сыном. А то вдруг отвернется и скажет: «Нужна она мне!»

— Ведь ты ж его так расхваливала, — накинулся на нее дядя Коля. — Уж так он был тебе по сердцу, помешалась на нем, будто не дочка, а ты замуж за него выходить собралась. Не голова у тебя на плечах, а пустая тыква!

Жалел он старуху, видя, как она тает, но не на ком было сорвать обиду.

— Никуда ты не пойдешь! Не дошли мы еще до того, чтобы им кланяться!

— Ох, просто не знаю, что и сказать! Как посмотрю я, видно, и ее что-то так и грызет. Ссорятся они с Петром, что ли. Сказать ей ничего нельзя — сразу огрызается. Ты, говорю ей, не огрызайся, а уж лучше поженитесь вы поскорей, а то осрамишься на весь свет. «Я, говорит, людей и знать не хочу. Сама заварила кашу, сама и расхлебывать буду. Человека я, что ли, убила?» Вот так она мне отвечает. А сама-то мучится, мучится. Третьего дня застала я ее в комнате одну. Сидит на кровати, задумалась. Смотрю: глаза красные, видно — плакала.

— Не может он ее бросить! — с глухой угрозой сказал дядя Коля. — Где это видано, чтобы девушку, что твой цветок, так обидеть. Не так-то это просто!

Но он сам не верил своим словам. И его грызло сомнение. Глядел виноватым, работал с тяжелым сердцем, избегал людей. Казалось ему, что на нем лежит печать позора и что все это видят. А какие дни пошли осенью! Ясные, теплые, как летом, и даже еще лучше. По утрам все покрывалось прозрачной росой и, пока она не испарится, было прохладно. С северной стороны села поля кишели народом. Убирали бахчи, собирали фасоль и кукурузу, свозили вику и сено. По дорогам, усыпанным кукурузной соломой и арбузными корками, со скрипом тянулись перегруженные телеги. На шоссе ревели два кооперативных грузовика. И в селе было так хорошо! Деревья гнулись под тяжестью плодов, среди скотного двора резвился откормленный молодняк, на гумне высились золотистые копны свежей соломы, с крыш домов улыбались большие тыквы. Люди, с обгорелыми лицами и шеями, весело работали. Хлеб был убран в амбары, осталась самая мелочь, да разве это работа? Нет больше спешки и напряжения, поэтому все так бодро возвращались с поля, а молодежь не утихала до поздней ночи.

Дядя Коля работал на огороде. Как раз в это время, когда обнаженные поля пустеют, в огороде лучше всего. С реки веет прохладой, собирать овощи — одно удовольствие. Да и расположен огород в таком чудесном месте, как раз у перекрестка дорог, по которым ездят в город телеги из окрестных сел. Тут и газету из города можно получить и поручение какое дать. У огородников был маленький деревянный барак, с нарами в два ряда. В полдень, в самый солнцепек, они умывались в речке и шли обедать в барак. Варили себе суп из разной зелени, пекли перец и ничего другого им и не надо было. Толковали о том о сем, кто-нибудь читал газету вслух, потом ложились вздремнуть и опять на работу. Ночью все спали на огороде. Раза два в неделю ходили в село переодеться и побриться. Только дядя Коля возвращался домой каждый вечер. Над ним подтрунивали, что он ходит в такую даль, но он не сердился. «Не тревожьтесь, дойду засветло, — говорил он, собираясь в путь. — Завтра чуть свет буду обратно». Как только садилось солнце, он уже спешил уходить. Но шел не прямо в село, а вдоль речки, на свиноферму. Стоило ему увидеть Нонку, услышать ее голос, и усталости как не бывало. Радовался, глядя на нее, дядя Коля, гордился ею, а как заневестилась она, еще дороже ему стала — ведь скоро, может быть, расставаться придется. А теперь, когда случилась эта история с сыном Пинтеза, горе тяжелым камнем легло ему на сердце. Как будто вовсе и не было хороших радостных дней, будто только снилось ему, как по вечерам он возвращался усталый с огорода, болтал с Нонкой, радовался людям, полям, всему на свете. Кто отнял у него эту радость, кто запятнал честь его семьи? По целым ночам думал дядя Коля о сыне Пинтеза, и в сердце у него росла лютая вражда к нему. Он отомстил бы, глазом не моргнув. Но нельзя: Нонка любит его — ведь отдалась же она ему. Уж такое у нее сердце. Если увлечется чем-нибудь — всю себя отдает. Но иногда дядя Коля осуждал и ее. Как она могла не разобравшись в человеке, как слепая, отдаться ему в руки. Ему хотелось спросить ее, что они с Петром думают делать, но, зная, как ей будет стыдно, жалел ее, мучился и молчал. Однажды он все же не выдержал и решился заговорить с ней — уж очень наболело у него на сердце. Как-то раз сидели они дома вдвоем. Нонка ему жаловалась, что ей отпускают мало фуража и грозилась разнести завхоза.

— Да ты не очень-то расходись, — неожиданно рассердился дядя Коля. — Раз уж заварила кашу, смотри, опять не осрамись как-нибудь.

Нонка остановилась посреди комнаты, побледнела и опустила голову. Постояла, постояла, потом повернулась и пошла к двери.

— Подожди! — закричал ей вслед дядя Коля все так же сердито и сурово. — Не сдохнут твои свиньи без тебя. Иди сюда, сядь! — и он дрожащей рукой указал ей на стул.

Она вернулась и молча села против него. Ее темные длинные ресницы были мокры от слез. Отец заметил это, и сердце его больно сжалось. И вместо того, чтобы топнуть ногою и выбранить ее за легкомыслие, он тяжело вздохнул и сказал:

— Зачем, дочка, зачем ты это сделала? Хоть бы старость мою пожалела!

Нонка вскочила, но ноги у нее подкосились, и она уткнулась лицом в колени отца. Схватила его руку, поцеловала и залила ее горячими слезами.

— Прости меня, отец, я не хотела огорчить тебя!

Так, спрятав лицо в колени отца, она выплакала все свое горе.

— Мы любим друг друга, отец, мы поженимся. — И я люблю его, и он меня, но нужно немного повременить со свадьбой — дома у них еще не все готово.

— Ну, не плачь, не плачь! — повторял дядя Коля. Две слезы покатились из его глаз и потонули в черных и мягких, как шелк, Нонкиных волосах. — Не плачь, дочка! — Я только так спросил, ведь отец же я, мне тоже тяжело. Это ваше дело. Раз уж вы любите друг друга, значит, и поженитесь. Но, как погляжу я на тебя, унылая ты что-то стала. Вот я и решил спросить.

— Нет, не унылая, отец.

— Зачем унывать, дочка, не нужно. Не готовы они к свадьбе — подождем, отчего не подождать. Есть время, чай не старики еще. Так ведь. Ну иди, занимайся своим делом и не тревожься.

Услышав от Нонки про то, как они с Петром любят друг друга, дядя Коля немножко успокоился, хотя и не очень-то ему нравилось, что так затягивается свадьба. А кто их знает? Может и в самом деле у них идут какие-то приготовления. Эти Пинтезовы — люди с характером, не хотят, видно, устраивать свадьбу наспех, а решили закатить пир, как в былые времена водилось. Теперь что? Запишутся молодые в совете, пригласят в гости кое-кого из друзей, выпьют по стаканчику — и все.

Дядя Коля и старухе своей запретил расспрашивать Нонку и наказал не вмешиваться в ее дела.

Но прошла неделя, другая, месяц, похолодало, стали перепадать осенние дожди, отсеялись уже, а Пинтезовы — ни слова о свадьбе. Собираются сватами стать, а к Колювым ни ногой.

Все в доме уже стали тревожиться. Петко, молчаливый и застенчивый по природе, вдруг вспылил.

— Я ему покажу! Пойду к ним и поговорю как следует! — сказал он с угрозой.

— Криками тут не поможешь, — отозвался дядя Коля, потемнев от гнева. — Кабы можно было помочь, разве я ждал бы до сих пор. Ты ведь знаешь этих Пинтезовых! Их задевать опасно. Умоют руки и дело с концом. Придется подождать. Ничего не поделать.

— Но до каких же пор ждать-то, отец! — вскрикнул Петко. — По селу уже судачат, что Нонку обманули и вышвырнули, как тряпку. Не могу я, чтоб о сестре болтали такое!

— И правда, отец, болтают уже люди, — подхватила Петкина жена. — Я говорю, хорошо бы Петке пойти к Петру и поговорить с ним. Пусть бы спросил, что он думает делать. Прослышала я, будто мать его не хочет Нону в снохи. Они, мол, не собираются сына женить, ну а у кого есть дочка на выданье, те пускай и ищут жениха. Может Петр не хочет перечить матери.

Тетя Колювица, измученная своими страхами, повторяла одно и то же:

Пойдите узнайте, что эти люди надумали делать, а не то, я сама пойду. Вот возьму и побегу среди бела дня. Пускай все видят и слышат. Не дам погубить свое дитя.

Дядя Коля долго обдумывал как быть, но, наконец, поборол свою гордость и решил пойти к Пинтезовым. Тяжело и горько было ему навязывать в жены свою дочь, самую способную и красивую девушку в селе, но ничего не поделаешь. Только не знал, с кем ему переговорить — с Петром или со старым Пинтезом. Пойти к сыну — он резкий такой — может и не выслушает даже. Верно, что работает он хорошо, но с людьми из своей бригады строг, как с солдатами, никому не спускает. Пойти к старому Пинтезу? Так из него слова клещами не вытащишь. Говоришь с ним, а он смотрит поверх твоей головы и молчит. Как-то не по себе становится. Вообще-то он человек неплохой. Строгий, но справедливый. Пожалуй, лучше всего с ним и поговорить…

На другой день они случайно встретились. Дядя Коля возвращался с огорода, а Пинтез шел с поля, откуда доносился рокот трактора. Это был высокий человек, лет семидесяти. Хоть он и работал день и ночь, но выглядел много моложе своих сверстников. Идет прямо, бодрым шагом, на палку не опирается. Берет ее, видимо, для порядку — в эти годы так полагается. Его всегда чистая и опрятная одежда, седые брови и усы, молчаливость, всем известная ловкость в работе и трудолюбие внушили людям уважение. Увидев его издали, дядя Коля подумал: «Вот кстати, сейчас все ему и скажу». Но чем ближе подходил он к перекрестку, где они должны были встретиться, тем больше смущался. Ему казалось, что этот крупный, молчаливый человек, который шел ему навстречу в ямурлуке в накидку, как чорбаджия[5] взглянет на него из-под своих седых бровей, нахмурится и пройдет мимо.

— Добрый вечер, дедушка Димитр! — поздоровался дядя Коля, когда они сошлись и стали подниматься по дороге к селу.

— Добрый вечер.

— Куда это ты ходил в такую пору?

— К трактористам. У Петра другие дела, а я хотел посмотреть, как пашут его участок, а то в прошлом году только поскребли землю, как кошка лапой.

— Ну, а мы сегодня убрали последнюю капусту, — сказал дядя Коля, но Пинтез ничего ему не ответил.

Только поправил сползший с плеча ямурлук и молча зашагал дальше, сосредоточенно глядя перед собой, будто рядом с ним никого не было.

— Плохо пашут, — вдруг сказал он и снова умолк. Молчал и дядя Коля. Вокруг ни души. Поле стихло, слышно было только, как они мягко ступают в своих резиновых царвулях[6]. Смеркалось. Солнце спряталось за тучу, по пробивавшимся коротким и неярким лучам его было видно, что оно уже спустилось до самой земли. Вспаханная земля, еще недавно коричневая, с красными полосками, вдруг потемнела, все борозды слились…

Долго шли дядя Коля и Пинтез, не говоря ни слова. Они уже подходили к селу, а дядя Коля все не решался заговорить. «Ну, как с ним разговаривать? Да разве он поймет? Скорее камни услышат, чем этот бирюк. Но почему бы и не сказать? Тут такое дело, что нечего стыдиться».

— Дедушка Димитр, ты уж прости, но я хочу тебя спросить кое о чем, — сказал дядя Коля, стараясь казаться спокойным, и скрыть свое смущение.

Пинтез провел ладонью по усам и замедлил шаги.

— Все собирался спросить тебя, да как-то не случалось, — продолжал дядя Коля и почему-то улыбнулся. — Молодые кашу заварили, дедушка Димитр. Моя дочка и твой сын.

— Вот как? — удивился Пинтез, обернувшись к дяде Коле и приостановившись.

— Ох, дедушка Димитр! Голова у меня кругом идет! С каких пор хочу сказать тебе, да все как-то совестно. Отец я, больно мне. Ты сам двух дочек замуж выдал, знаешь, каково это. Больше месяца нет у нас в доме покоя. Ну, говорю, что было, то было, заварили кашу, надо расхлебывать. Ну, а дочка, известное дело — девка, не спит, не ест. Да и мы со старухой, сказать правду, дедушка Димитр, тоже тревожимся. Ведь парень молодой, горячий, вот и случилось, ну а родители-то что скажут? Уже больше двух месяцев прошло с тех пор. Ну, и решил я, стыдно не стыдно, а скажу дедушке Димитру. А ты не обессудь.

Пинтез снова провел рукой по усам, нахмурился, белые брови его нависли над глазами.

— Я этого не знал, — сказал он, подумав. Потом добавил: — Но вы не тревожьтесь! — и пошел дальше.

Дядя Коля долго с тревогой и недоумением смотрел ему вслед.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Пинтез вернулся домой хмурый и молчаливый. Повесил за дверью ямурлук и сел у печки. Только после ужина, когда старуха стала наматывать пряжу, он сказал, не глядя на нее:

— Сына женить нам надо. Ты все приготовь, и в то воскресенье свадьбу сыграем.

Пинтезиха оставила свой клубок и удивленно посмотрела на мужа.

— Когда ж ты успел невесту ему сыскать, что уж и к свадьбе готовишься?

— Он сам себе сыскал, — ответил Пинтез, и на его суровом лице мелькнула улыбка.

— Кого ж это, скажи-ка?

— Колину дочку, Нонку.

— Мм! — поджала губы Пинтезиха и вскочила, как ужаленная.

— Что ты там бормочешь? Не нравится она тебе, что ли?

Старуха ничего не ответила и склонилась над пряжей, но пальцы не слушались ее. Подошла кошка, сладко потянулась и потерлась о ее колени. Пинтезиха замахнулась и ударила ее кулаком по голове. Кошка закричала и стрелой бросилась под кровать.

— Что ты бьешь ее, что она тебе сделала, — прикрикнул на нее Пинтез.

— Пускай не лезет!

Они замолчали. Пинтезиха долго распутывала пряжу, потом сказала:

— Нашел себе сноху и радуешься!

— Чего ж мне не радоваться. Один сын у меня…

— И у меня один сын. Потому-то… и не хочу я такой снохи. Моему сыну не свинарка нужна, а такая жена, чтоб дома сидела.

И она рассказала все, что слышала о Нонке, добавив и от себя кое-что. Пинтез слушал, слушал и вдруг набросился:

— Не смей так говорить о девушке! Я раз гляну на человека и уж насквозь его вижу. Многие на нее зарятся, потому и болтают. А мне такие, как она, нравятся.

— Подумаешь! Свет клином на ней сошелся. Куда лучше есть. Вот хоть Марийка Кутева. С ума сходит девка по нем. И красивая и домовница. А эта? Небось, и глаз не кажет домой.

Пинтез нахмурился, брови его совсем нависли над глазами.

— Наш сын уже не маленький. Кто ему по сердцу, пусть ту и берет. Ведь он будет жить с ней! А ты держи язык за зубами. Слышишь!..

Он встал и пошел спать, не сказав больше ни слова. На другое утро, увидев Петра, позвал его во двор и стал бранить:

— Чтоб ты не смел позорить девушку, она тебе сердце отдала, а ты ее мучишь. Я такого в моем доме не потерплю.

— Мы с Нонкой уже договорились, отец, — сказал Петр взволнованно. — Но мать не хочет ее в снохи. Уже с каких пор мне это твердит.

— А ты сердце свое слушай, — прервал его Пинтез. — Что оно тебе подскажет, то и делай. А на мать не обижайся. Она мать, боится, как бы ты не попал на плохую женщину. Потому и говорит так. Ну, а теперь делай свое дело, а завтра пошли весточку сестре, пусть приедет там со своими, поможет к свадьбе готовиться.

Теперь Пинтезиха по целым дням не присаживалась. Побелила дом, убирала, стирала. Как увидела она, что не оторвать ей Петра от Нонки, не перетянуть старика на свою сторону, сразу примирилась. Бегала туда сюда в каком-то особенном возбуждении, и никто не слышал, чтобы хоть раз сказала: ох, уморилась. Стала угождать Петру еще больше, чем раньше, советовала ему, что как сделать к свадьбе, будто никогда и не думала ей противиться. Только, оставшись одна в кухне или наверху в комнате, опускала руки и задумывалась о чем-то. Тогда две морщины, как два серпа, появлялись по обеим сторонам ее высохшего рта. А Пинтез словно помолодел. Этот семидесятилетний старик и раньше никогда не сидел сложа руки, в кооперативе вырабатывал по сто, а то и по полтораста трудодней, а теперь его просто нельзя было удержать на месте. Отнесет посуду лудить, починит столы и стулья и принимается двор приводить в порядок. Двор у него был не очень большой, но ровный и чистый, отгороженный от сада дощатым забором, а со стороны улицы — красивой каменной оградой. Там не было никаких других построек, кроме деревянного амбара на каменных подпорках. Летом под ним лежала собака и куры прятались от жары или дождя. Пинтез построил овчарню, свинарник и курятник в саду — не хотел, чтобы скот ходил по двору и пачкал его. В саду росли яблони-петровки, сливы и абрикосы, там было и гумно, дальше — огород, а в глубине — колодец. Но вода в нем не питьевая, а для поливки и для скота. Все это было обнесено проволочной оградой и поддерживалось с любовью и заботой. Амбар стоял фасадом к дому. Дом был двухэтажный. На верхнем — три комнаты и маленький открытый балкончик с парапетом из буковых досок, побуревших от времени, с вырезом в форме сердца посередине. Внизу — хлев с небольшим навесом над дверью и чулан. Фасад дома был выкрашен в темно-оранжевый цвет с белыми полосами по углам и вокруг окон. Перед домом — палисадник. Пока дочки не вышли замуж, они заботились о садике, а потом Пинтез сам занялся этим. Он и теперь с палисадника начал уборку двора. Перекопал клумбы с пышно расцветшими астрами и еще не отцветшей геранью, починил изгородь, заколотил расшатавшиеся доски, осмотрел плитки на дорожке к калитке и наконец взялся за метлу. Чем ближе подходила свадьба, тем веселее и разговорчивее становился Пинтез. Однажды вечером, когда вся семья собралась в кухне ужинать, он спросил Петра:

— Что, есть у тебя новое платье для свадьбы?

— Есть.

— А ну-ка, иди оденься, я посмотрю.

— Эх, отец! Ну чего там одеваться да смотреть.

Но Пинтез властным жестом указал на дверь.

— Оденься, раз отец так хочет!

Когда Петр вошел в кухню в темно-синем костюме, в белой рубахе с алым галстуком, Пинтез встал, оглядел его с просиявшим лицом и сказал:

— Человек раз в жизни женится, сынок! И одежда у него должна быть красивая и душа чистая.

Встал рядом с ним, выпрямился, усы у него дрогнули. Постоял с минутку, прямой и высокий, потом размахнулся и так сильно ударил Петра по плечу, что тот со смехом покачнулся.

— Ах, черт, до чего хорош! Тьфу, чтоб не сглазить!

— Совсем спятил старый хрен с этой свадьбой, — рассердилась Пинтезиха.

Приехали из соседних сел обе замужние дочери с детьми, взялись за работу, и дом наполнился гамом и суетой. В среду утром Пинтез налил в баклажку вина и подал Петру со словами:

— Найди себе дружку и пошли его по селу приглашать гостей на свадьбу.

— Эх, отец! — вскрикнули в один голос его дочки. — Да кто же теперь ходит с баклагой приглашать на свадьбу. Засмеют нас люди.