Нонкина любовь

Долго прислушивалась ко всяким толкам и терялась в догадках тетка Колювица, пока однажды — это было с месяц назад — Раче проговорилась, что Нонка и Петр Пинтезов любят друг друга. В шутку ли, всерьез ли сказала это Раче, тетка Колювица не решилась ее расспрашивать, но сердце тогда же ей подсказало, что Нонка и Петр поженятся. И с тех пор она немного успокоилась. Слава богу, парень хоть куда! Осматривала она его со всех сторон, прикидывала и так, и этак — по сердцу он ей пришелся. Да и семью его все уважали. Отец с матерью были люди хозяйственные. У них, куда ни заглянешь: во двор ли, в дом ли — нигде не заметишь непорядка. И сын пошел в них. Расторопный, бойкий. Только вернулся из армии, а уж его бригадиром поставили. «Лучше него не найти для нашей Нонки», — думала тетка Колювица с затаенной радостью и не знала, как начать разговор с мужем, как его подготовить заранее.

— Эх, да ведь это сон, ведь не правда же это. А тебе лишь бы накинуться на человека ни за что, ни про что! — упрекнула она его, желая подзадорить.

— Не лезь ты со своими снами — у дураков и сны дурацкие, — отрезал дядя Коля уже бодрым голосом, откашлялся и добавил: — Рано еще думать о таких вещах. Ведь ты же видишь, сама-то она ни о чем и не помышляет.

— Как бы не так! — приподнялась с подушки тетка Колювица. — Возрослой стала, как же ей не помышлять. Все бегает по вечеринкам и посиделкам. Управится с работой и прямо в клуб. А там все ребята собираются. Все думаю, не сманил бы ее кто. Ведь кто же его знает, что у девки на уме.

— Ну уж, так и сманят ее! Такую не сманишь! Ты лучше не болтай при ней, а то еще надоумишь.

— Подумаешь! Очень нужно! Я ведь только тебе… А она уже не маленькая у нас, Коля! — нежно и ласково сказала тетка Колювица. — После Димитрова дня, дай ей бог здоровья, девятнадцатый годок пойдет. Вот и постучится к нам в дом кто-нибудь. Кто не захочет посвататься к ней? — Во всем селе такой не найдешь.

— Правда, нет другой такой во всем селе, — согласился дядя Коля. В его голосе затрепетала радость и гордость. Нонка была его слабостью, и он всегда становился на ее сторону. Он гордился тем, что дочка пошла в него. Как скажет, так и сделает, своим умом живет. Но до сих пор дядя Коля еще никогда не замечал, что Нонка стала девушкой. Он видел, как она бегает по всяким своим делам, как вздорит то с тем, то с другим, как маленькая, и ему и в голову не приходило, что у нее уже могут быть свои девичьи мечты. А вот, выходит правду говорит жена, не сегодня-завтра постучится кто-нибудь к ним в дверь, и придется расставаться с Нонкой. Ревность вспыхнула в его сердце. Поэтому он рассердился, узнав про сон жены. Он и слышать не хотел о таких вещах. Дорога ему была Нонка, дороже всех других детей. Но молодость разве остановишь! Она свое берет. Вдруг его разобрало любопытство — не вскружила ли уже Нонка кому-нибудь голову? Мать, наверно, пронюхала кое-что, не зря она морочит ему голову разными снами. — Уж не нашла ли она кого-нибудь, а? — спросил он.

Тетка Колювица этого только и ждала. Но она не сказала ему сразу всего, что знала, а решила сначала выпытать, что он думает.

— Я слышала, что Иван Керезов увивается за ней.

— Кто, этот хворый? Как бы не так!

— И тракторист Недялко, — приврала тетя Колювица.

— Да ну его! — обозлился дядя Коля. — Все они одного поля ягоды. Я свою дочь такому не дам.

— Ну, ну, Коля, ведь Недялко неплохой парень. Его работу все хвалят.

— Похвалы одни! — уже не на шутку рассердился дядя Коля. — Ты присматривай за ней построже, а то, если услышу хоть слово, голову тебе оторву.

— Она не дура, с плохим человеком не свяжется, но кто ж ее знает! — прибавила тетка Колювица, притворяясь, что над чем-то раздумывает. — Третьего дня говорит мне Раче: «Что, тетенька, кажется, скоро будем плясать на свадьбе.» — «Чью свадьбу собираешься играть?» — говорю. — «Нонину», — говорит. — «А кто же зятем-то будет?» — «Петр. Ах, если б ты знала, как ему Нонка полюбилась». — «Ну, а он ей?» — спрашиваю я. — «И он, тетя, и о-о-н!»

Тетка Колювица сама испугалась своей лжи и замолчала. Молчал и дядя Коля, прислушиваясь к песне капели. Ему уже не спалось. Он встал и подошел к окну.

Рассветало. По двору слонялись куры. Откуда-то выскочила собака и погналась за ними. Потом повалялась на спине и весело завизжала. «И она радуется, бедняга, слыша, как вода журчит», — подумал дядя Коля. Вдруг ему стало радостно, легко, по спине у него пробежала легкая дрожь, по жилам как будто потекла новая кровь. Он пригнулся, снова посмотрел во двор и долго не отходил от окна. Почудилось ему зеленое поле, а вдоль поля — дорога. По дороге едет телега. Колеса заплетаются в тяжелых зеленых колосьях. Проехала телега, а они, просмоленные, долго еще покачиваются над дорогой…

Он вернулся, лег на спину и только тогда спросил:

— Который Петр, Пинтеза сын, что ли?

— Он самый.

Тетка Колювица увидела, как дрогнули его усы, сморщились щеки и он улыбнулся.

Это придало ей храбрости, и она тихо добавила:

— А этот Петр, как погляжу я на него, неплохой он парень.

— Э, да ты к нему уже приглядываться стала, — неожиданно набросился на нее дядя Коля.

— Уф, ну уж и ты тоже! А чего мне к нему приглядываться? Никак в одном селе живем, знакомы. Он парень без изъяна, но это уж ее дело. Раче говорит: «Тетя, он у нее на сердце, и больше никто». — «Э, — говорю я, — может, у нее на сердце и Он, а в отцовском, может, и другой кто». Дядя Коля понял, куда метит жена, заложил руки за голову и долго смотрел на синеватый квадрат окна. И потому ли, что все еще мерещились ему крупные зеленые колосья, нависшие над мягкой дорогой, он ответил не так, как ему хотелось.

— Я не стану вмешиваться в ее дела. Она не то, что старшая сестра, поумнее будет. Верно, парень он стоящий. Но правду тебе сказать, эти Пинтезовы совсем мне не по сердцу. Бирюки какие-то. Особенно старый. Ходили мы раз с ним на стройку. Всю дорогу слова не сказал. Молчит, как пень. Важничает он, что ли, Не люблю я таких людей.

— Молодой не пошел в отца. Да и то говорят: слово серебро, а молчание золото.

— Да, это так. А вот в работе они молодцы.

— Скажу я тебе, Коля, — разоткровенничалась тетка Колювица, — лежит у меня сердце к этому парню. Нонка правильно сделает, если пойдет за него. Ты как думаешь?

Дядя Коля почему-то не решался спросить, как далеко зашли отношения Нонки и Петра, но понял, что дела у них на мази. Дошли уже до того, что спрашивают его согласия. И сердце у него сжалось от ревности, больно ему стало. «Кормил ее, растил ее с самых пеленок, а потом отдавай чужим людям. А какой человек попадется, один бог знает. Вот, хотя бы и этот Петр. Смотришь на него: всем, кажется, взял. Но не место Нонке у Пинтезовых. Душа у нее открытая, как ясное небо, с ней поговорить приятно. А Пинтезовы люди холодные, слова свои на вес золота ценят. Как цветок без солнца, будет жить у них Нонка». Дядя Коля не сомневался, что мать передаст Ноне каждое его слово, и не знал, как быть: тут и не смолчишь, и не скажешь. Не хотелось ему обижать Нонку, не хотелось, чтобы она думала: «Вот отцу-то он не по сердцу». Дядя Коля протянул руку к шкафчику, где лежали папиросы и спички, но не нашел их там. Тетка Колювица все бранила его за то, что он курит натощак и перед сном прятала папиросы. Но сейчас, как только дядя Коля потянулся к шкафчику, она вскочила, взяла спички и папиросы оттуда, где оставила их накануне, и подала ему. Принесла и пепельницу и поставила ее на стул у кровати. Потом тетка Колювица легла и повернулась к нему в ожидании. Он затянулся, выкурил полпапиросы, но не нашелся, что сказать. А она так и впилась в него глазами. Это его рассердило, но он промолчал. Ведь мать же она! Кому, как не ей, дрожать за судьбу Нонки.

— Я против ее слова не пойду! — сказал он наконец, подавляя печаль и сомнения. — Когда старшую выдавали, я слово свое сказал, верно. Но тогда были другие времена, другим был и я. Вот только это и скажу тебе. Он уставился в потолок и не проронил больше ни слова.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Прошло больше двух недель со дня вечеринки, а Нонка и Петр не встречались и не виделись. Старый Пинтез простудился, сидел у печки, накинув полушубок, и молча делал что-нибудь: лущил кукурузу для кур, заколачивал расшатавшийся стул или починял порванный недоуздок. Вся тяжелая домашняя работа легла на плечи Петра. Он носил матери воду из ближайшего колодца, рубил дрова, расчищал снег перед домом, кормил и поил скот. И в кооперативном хозяйстве оказалось много работы, а бригадирские совещания зачастили и стали затягиваться до полуночи.

В свободные вечера Петр бегал в клуб, который редко бывал открыт, а оттуда — на посиделки, но Нонки нигде не было. Несколько раз по вечерам ходил поджидать ее за село, всматривался, прищурив глаза, в синеватые сумерки, но все напрасно. Однажды в обед он опять вышел за околицу. Со стороны фермы показался человек. Шел он медленно, проваливался в сугробы, нельзя было разобрать, мужчина это или женщина. Петр спрятался за ближайший плетень и, топчась беспокойно по твердому снегу, лихорадочно думал о том, что сказать Нонке, как ее встретить. Но оказалось, что это был Дамян, животноводческий бригадир. Раздосадованный своей ошибкой, Петр подождал, чтобы Дамян вошел в село, и отправился по его следам на ферму. Он шел туда с тяжелым сердцем. Его мучили тревожные предчувствия, когда он думал о встрече с Нонкой. Привыкнув к той легкой готовности, с которой все девушки в селе предлагали ему свою дружбу, он страдал от Нонкиного молчания до того, что даже начинал чувствовать к ней какую-то неприязнь.

Самолюбивый и мнительный, он сознавал свое превосходство над другими парнями и не привык, чтобы девушки относились к нему с пренебрежением. Из гордости Петр старался внушить самому себе, что Нонка не избегает его и что только глубокий снег и работа на ферме мешают ей бывать в селе. Но вот однажды, проходя мимо Нонкиного дома, Петр увидел ее в освещенных сенях. Она вернулась с фермы кружным путем, как будто подозревала, что он ждет ее за околицей. В этот вечер Нонка не была на посиделках. Прячется ли она от него или занята чем-нибудь? Чем ближе подходил Петр к ферме, тем больше боялся, что Нонка встретит его с холодным безразличием и представлял себе, в какое неловкое и унизительное положение он попадет при этой встрече. Несколько раз Петр решал вернуться, но, пройдя с полдороги, остановился, оглянулся на село и вдруг понял, что, что бы ни случилось, он пойдет на ферму. «Петр Пинтезов не привык делать дело наполовину!» — сказал он сам себе, чтобы приободриться и пошел дальше, но всю дорогу его мучила жгучая мысль о том, что волю его сломило любовное увлечение женщиной, которая не обращает на него никакого внимания. В узком коридорчике фермы его встретил дед Ламби, одетый в белый халат, из-под которого виднелись домотканные широкие штаны. Его черная папаха была так лихо надета набекрень, что совсем закрывала одно ухо. За ним, в глубине коридорчика стоял высокой, худощавый парень со светлыми, зеленоватыми глазами. Это был Калинко, свиновод из Житницы, тот самый, который играл на вечеринке на аккордеоне и не спускал глаз с Нонки.

— Добрый день, дедушка Ламби! Пришел спросить, нет ли у вас поросят для продажи, да вот… — начал было Петр, но старик перебил его, качая укоризненно головой и указывая на дверь:

— День-то добрый, да так нельзя! A-а, нельзя! Вишь ты какой!

Он расставил ноги, подбоченился, прищурил один глаз и начал таким язвительным голоском, что Петр растерялся.

— Ну, и странные же вы люди, право! Никогда не научитесь, как надо входить на свиноферму! И все тут! Вот так штука! Входят себе, вишь ты, как домой! Ведь так же! Не видишь ты, что ли, что пред дверью есть корытце с дезинфекцией? Ведь не для ворон же мы его туда поставили! Окунешь ножки в дезинфекцию, постучишь в дверь и подождешь, чтобы тебе открыли. Если откроют — войдешь, а нет — так нет. Так-то. А вы — прямо, напролом. Ни на чистоту, ни на порядок не смотрите, в самом деле.

— Извини, дедушка Ламби! — сказал Петр, смущенный не столько ворчаньем старика, сколько тем, что, может быть, Нонка где-нибудь здесь и слышить, как его ругают. — Я не заметил корыта с дезинфекцией!

— Ну, а где же твои глазки, а? — тявкал дед, как собачонка из-за плетня. — Наверно, только на девок пялишь свои глазки? Знаю я, почему ты здесь вертишься, только вот черная кошка тебе дорогу перебежала. Так-то.

Этот намек смутил Петра, да и Калинко улыбался какой-то насмешливой, заговорщической улыбкой. «Ну, а этот свинопас что ухмыляется!» — подумал Петр, и что-то кольнуло его в самое сердце. Он почувствовал себя неловко и глупо. А как взглянул еще раз на улыбающегося Калинко, горло у него сжалось от гнева и желваки заиграли на скулах.

— Ну, ну, не кричи, ведь не случилось ничего страшного! — сказал он тихо, сдавленным голосом.

— Ну, как же мне не кричать, ей-богу! Если б ты один был, да я бы тебя медом накормил, на руках бы носил. А то ведь сколько людей приходит сюда, и все учить их надо. Так же ж, — пропищал опять дед Ламби, все кивая головой на дверь. — А ну-ка, выйди теперь, окуни ножки в дезинфикцию, а тогда войди и скажи, зачем пожаловал!

Петр нахмурился, повернулся и хлопнул дверью изо всей силы. Его, как ветром, вынесло во двор. Дед Ламби остановился на пороге, посмотрел ему вслед, потом ухмыльнулся и покачал головой:

— Ну и горяч! В Пинтеза пошел, чтоб ему пусто было!

В это время Нонка приготовляла в свинарнике корм. Услышав шаги снаружи, она поставила полное ведро, выскочила в коридор и, выглянув из-за плеча деда Ламби, увидела мужчину в полушубке, спешившего к выходу.

— Дедушка, что это за человек? — спросила она, но, еще не получив ответа, узнала Петра. Чтобы скрыть румянец, который, она чувствовала, проступил у нее на лице, Нонка вошла в свою комнатку, открыла окно и посмотрела на двор. Немного погодя вошел Калинко и стал рядом с ней. Нонка не решилась спросить его, что случилось, а Калинко ничего не сказал.

Выйдя с фермы, Петр постарался овладеть собой. «Незачем им показывать, что я задет за живое!» — сказал он себе и пошел медленными и спокойными шагами. Он даже слегка обернулся и краешком глаза увидел, что Нонка и Калинко стоят у окна. Ему показалось, что они улыбаются.

Этот нелюбезный и даже враждебный прием озлобил мнительного и самолюбивого Петра. С острой неприязнью в сердце он то вспоминал грубое обращение старика, который не выгнал бы его без Нонкиного согласия, то молчаливую и самодовольную улыбку Калинко. Прежде всего у него зародилось жгучее подозрение, что этот человек вертится на ферме не случайно. Этот свиновод играет и поет, а женщины падки до таких песенников. И только теперь, при мысли о Нонке, ему становилось ясно, почему она держалась на вечеринке так холодно, сдержанно и сухо. Может быть, в этот вечер у нее было свидание с Калинко, но он не решался подойти к ней, увидев ее с другим мужчиной. Скоморох, песенник! Вот в какого человека влюблена барышня! Ну, уж извините! Я перед такими шапки не ломаю! Холодный пот, как жемчуг, выступал у него на лбу, и скуластое лицо его морщилось от гнева и обиды.

Погода испортилась. Снег больше не шел, но задул холодный ветер и занес все стежки. К вечеру он утихал, и люди снова ходили в гости друг к другу, на посиделки и гулянки. Петр проводил вечера очень скучно и одиноко. Его не радовали веселые игры и песни на посиделках, но он все-таки ходил туда. Самые противоречивые чувства теснились в его возмужавшем сердце, его молодость жаждала любви и ласки. Иногда он отправлялся на посиделки к Раче посмотреть, не там ли Нонка, но возвращался с полдороги. Упорная пинтезовская гордость тянула его назад.

И случилось так, что на его пути снова встала Марийка.

У Петра была с ней старая, но непрочная дружба еще с тех пор, когда он был солдатом. Считанные ночи отпуска он часто проводил на ее посиделках. Ему нравился ее веселый и беззаботный характер, сладки были тайные поцелуи, которые она ему дарила с безумным легкомыслием. И уезжая к далекой границе, на место службы, он увозил с собой веселую и беспечную девичью улыбку, а воспоминание о тайных поцелуях согревало его одинокую солдатскую душу. Марийка писала ему длинные шутливые письма. Они приходили так аккуратно, что Метр привык к ним, они стали для него необходимостью. И он писал, но редко, сдержанно и обдуманно. В сущности ему нечего было сказать ей, да и боялся он, чтобы письма не попали в чужие руки. Скоро Марийка призналась ему в любви. «Я люблю тебя безумно и страстно! — писала она сильными и модными словами. — Мое сердце изнывает по тебе. Никого другого я не полюблю до гробовой доски. Ты один у меня на сердце и только ты!..»

В следующих ее письмах не было ни одной из обычных ее шуток, ни одной сельской новости. В каждой строчке, в каждом слове, с присущей ей, немного бесстыдной откровенностью она требовала от Петра любви, объятий и ласк, а белые поля страниц были покрыты алыми отпечатками ее сочных, жадных губ. Эта пламенная любовь не тронула сердце Петра. Спокойно и холодно отвечал он на Марийкины письма, стараясь обратить все в шутку. Но она как будто не замечала его явного равнодушия, продолжала писать ему по два-три раза в неделю и просила его отвечать как можно скорее. Петр опасался более глубокой связи с ней, считая ее легкомысленной женщиной. В ее красоте было что-то безумно привлекательное, опьяняющее и порочное, и это смущало Петра, при его взглядах на любовь и семью. В глубине души он испытывал необъяснимый страх перед этой красотой, которая могла его довести до худого конца, и трезво боролся с ней. Он даже стыдился своей связи с Марийкой, боясь, что в селе узнают о ней, и внезапно решил порвать ее. Он больше не писал Марийке до конца своей службы, но, вернувшись окончательно домой, первый пошел к ней. Петр не спрашивал себя, почему после такого долгого молчания он это сделал, не спрашивала его и Марийка. Как раз в это время он увидел Нонку на одном молодежном собрании. Она сидела против него, и он, взволнованный этой встречей, не спускал с нее глаз. С тех пор ее черные глаза с длинными ресницами, ее круглое смуглое лицо и тонкий стан не выходили у него из головы. «Это она», — сказал ему какой-то внутренний голос, голос сердца. Но его гордое сердце было обмануто… Добрая, великодушная Марийка и в этот раз приняла его, как блудного сына. Обрадовалась ему, не знала, как угодить, не упрекнула за увлечение Нонкой, только сказала с наивной и спокойной уверенностью:

— Я знала, что, куда бы ты ни ходил и что бы ты ни делал, ты опять вернешься ко мне! Человека всегда тянет туда, где его понимают и утешают…

Петра поразили эти слова, потому что в них он уловил темную неясную правду, которой всегда боялся. «Странная женщина! — думал он со смутной тревогой. — Хорошая она или легкомысленная? Действительно ли она любит только меня, любит и будет любить по гроб жизни, как писала когда-то? И почему она такая спокойная, неревнивая, как будто держит меня в каких-то сетях и, когда захочет, может снова привлечь к себе?»

Он не смог ответить на эти вопросы. Его охватило какое-то безволие, чуждое его характеру. Ясно сознавая, что его отношения с Марийкой заходят все дальше и что о них заговорят в селе, он продолжал ходить к ней. И подобно тому, как песок медленно оседает на дно реки, так глухая тревога за непрочную связь с Марийкой постепенно улеглась в его сердце, заглушенная сладкой, чувственной любовью.

Марийка стала избегать подруг и по вечерам ходила одна к своей тетке. Дядя ее был каменщиком, работал зимой в городе на стройке жилых домов и редко возвращался в село. Тетка — бездетная женщина — была очень привязана к племяннице, знала ее любовные тайны и была готова все для нее сделать. Опытная пожилая женщина понимала, что эти тайные свидания привяжут Петра к племяннице.

Марийка закапчивала свечой окно в комнате, чтобы снаружи не видно было света, садилась у маленькой печурки с вязаньем в руках и ждала Петра. Вскоре в сенях слышались его тихие и осторожные шаги. Марийка встречала его ласковой улыбкой и упоительным запахом духов. Она была очень хороша в своих новых, изящных блузках. На ее нежном лице всегда сияла милая и беспечная, как у ребенка, улыбка, а глаза, ясные и голубые, как васильки, утопали в сладкой неге. Только грудь ее, бесстыдно и дерзко выдающаяся из-под блузки, и сочные губы выдавали затаенное порочное желание страстно любящей женщины.

В один из этих вечеров Марийка отдалась Петру. Они долго лежали рядом и молчали. Марийка, с обнаженной розовой грудью, смотрела на потолок невинными детскими глазами, а уголки ее губ вздрагивали от все еще неутихавшего волнения.

— Что теперь со мной будет!

Голос ее был спокойным и тихим, но Петр уловил подавленную тревогу этой женщины, которая отдалась ему, не зная даже, любит ли он ее. В этот миг она стала ему дорога, и он впервые почувствовал в сердце нежность к ней, но у него не поднялась рука приласкать ее, язык не повернулся сказать ей ласковое слово. Испуганный своей холодностью, он молчал, крепко стиснув зубы, полный отвращения к самому себе.

— Я знать ничего не хочу! — сказала Марийка, повернувшись к нему и положив голову ему на плечо. — Я тебя люблю, и мне этого довольно!.. А ты меня не любишь! Почему?

Петр погладил ей руку и в неожиданном порыве, потрясшем все его существо, прижал к себе:

— А может и люблю!..

Прошел месяц, другой. Петр встречался с Марийкой очень часто и привязался к ней. Ее ласки, такие страстные и искренние, разжигали огонь в его мужской крови, одурманивали голову, как густое, старое вино.

Он возвращался домой поздно с пересохшими губами и отяжелевшими веками, засыпал в сладкой истоме, как пьяный, и всю ночь ему снилась… Нонка…

Пришло время сева. Бригада Петра работала на участке близ акациевой рощи. Однажды Петр сходил в село за газетами и возвращался обратно. По обеим сторонам дороги робко зеленела первая весенняя травка. Над коричневым бархатом пашен дрожало, переливаясь, легкое марево, причудливо изламывая светло-зеленую ленту акациевой рощицы. Петр шел, то насвистывая что-то обветренными губами, то просматривая заголовки в газетах, то рассеянно и радостно оглядывая поле. Он был в легком пиджаке, без шапки, в рубахе с расстегнутым до самой груди воротом. Солнце ласково, но настойчиво припекало затылок, а в лицо ему веяла прохладой весенняя свежесть и как будто чем-то пушистым нежным ласкала его грудь и плечи.

Дойдя до рощи, где дорога отклонялась на ферму, он увидел Нонку.

Девушка была уже так близко, что Петр ничего не успел сообразить. Если бы он увидел ее раньше, то, вероятно, вспомнил бы о своем изгнании с фермы, о долгом и обидном молчании Нонки и гордо прошел бы мимо, только поклонившись издали. Но все произошло так быстро и неожиданно, что он сунул газеты под мышку и подал ей руку. Сердце у него сильно билось, он не мог владеть собой, стоял, преминаясь с ноги на ногу, говорил что-то несвязное и не сводил глаз с Нонки. Прежнее чувство к ней, с которым он так долго и мучительно боролся, с новой силой вспыхнуло в его груди. И видя, как девушка взволнована и смущена, он понял, что и она его любит. В один миг душа освободилась от всех сомнений, и его охватило неудержимое желание обнять ее и поцеловать. А она завязывала и развязывала дрожащими руками концы своего платка и молчала. Взглянула на него только раз, мельком, как-то удивленно, и сказала:

— Я спешу. Мне надо в село — поговорить по телефону с агрономом…

Петр отступил в сторону и дал ей дорогу.

Но не сделав и шагу, Нонка вспомнила долгие, бессонные ночи, когда она мечтала об этой встрече и все те чувства и сомнения, которые волновали ее сердце. Еще задолго до знакомства с Петром она любила его в своих девичьих мечтах, а после вечеринки вернулась совсем влюбленной. Несколько дней Нонка ходила опьяненная дурманом первой любви и думала только о новой встрече. Но тогда в ее душу прокралось смутное сомнение, что, может быть, Петр и не любит ее вовсе. Вспоминая строгое и, как ей казалось, безразличное выражение его лица на вечеринке, когда сама она так волновалась, его дерзкую самоуверенность, она думала, что этот гордый и самонадеянный человек ищет сближения с ней только из мужского самолюбия и не ответит на ее искренние чувства. Мысль о неразделенной любви оскорбляла ее гордость. Да и все близкие: дед Ламби, Раче и мать — будто сговорившись, в один голос предупреждали: «Держи ухо востро с этим человеком!» Нонка чувствовала, что то же думал и отец. И позже, когда Раче осторожно намекнула ей о тайной связи Петра с Марийкой Кутевой, Нона решила долго не спускаться в село. Она знала, что, встретясь с Петром, она влюбится в него еще больше, и тогда уже возврата не будет.

И теперь, почти разминувшись с ним, она почувствовала, как сердце у нее сжалось от страшного предчувствия, что она может потерять его навсегда. «Какая я глупая! Да ведь я люблю его, зачем же тогда уходить?» — горько упрекла она себя и вдруг почувствовала, что у нее кружится голова. Потом она вспоминала, словно сквозь сон, как Петр внезапно обнял ее за плечи, как она приникла к его груди пылающей головой, как вырвалась из его объятий и, расплакавшись, бросилась бежать обратно, на ферму…

Дед Ламби присел на скамеечку покурить и погреться на мартовском солнышке. Не успел он докурить папироску, как увидел, что по дороге бежит Нонка. В это время из рощи вышел какой-то мужчина и направился прямо к тому участку, где с утра работала одна из бригад. Дед Ламби заслонил глаза от солнца и увидел сына Пинтеза. «Этот негодяй что-то натворил. Хотел бы я знать, в чем дело!» — тревожно покачал он головой и издали спросил Нонку:

— Почему ты вернулась, Нона?

Нонка поправила платок и постаралась улыбнуться.

— Просто так, дедушка…

— Как, просто так, посмотри-ка на себя!..

— Я змею увидела на дороге, дедушка. Большую такую… испугалась я.

— Змею! — притворно удивился дед Ламби. — Да какие же в эту пору змеи, душа моя! Еще даже и муравьи не повылазили, а ты — змея!

— Ну, откуда я знаю! — сказала Нонка и, пряча от него лицо, вошла в свою комнату.

— Ну-ка, выпей немного воды, чтобы сердце успокоилось! А ведь не к добру увидать змею в эту пору! — сказал ей вслед старик и снова стал раскуривать угасшую папиросу.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Свиноферма находится в самой красивой местности земель нашего кооператива, в «Вязнике». От села до нее около двух километров. Прежде всего надо перейти через какую-то безымянную речку. Это одна из тех маленьких пересыхающих летом добруджанских речушек, которых жители гор даже и не замечают, но в безводной Добрудже они — божья благодать. Такая речка украшает однообразный пейзаж равнины, подобно тому, как красивая и веселая жена украшает дом своего мужа. Как легконогая девушка, бежит реченька по полям, лугам, никуда не отклоняясь, но у самого села преграждает ей путь высокий холм. Речушка хитро обходит его, и вот уж, кажется, она снова готова устремиться вперед, но вдруг, словно устав после долгого пути, замедляет свой бег и лениво и широко разливается.

Воды ее, успокоившиеся и прозрачные, то отливают красноватым цветом от золотистых песчинок дна, то манят глаз пестроцветными отражениями берегов. И нельзя насмотреться на нее, нельзя наслушаться ее тихого журчания, особенно ночью, когда луна и звезды погружаются в прохладную воду. Как раз здесь, где река расширяется, через нее перекинут деревянный мостик. У него много подпорок, как ножек у насекомого, но на них нельзя положиться. Они могут неожиданно отвалиться, и вы бултыхнетесь в воду.

Если с вами не случится подобного несчастья, то вот вы и в «Вязнике». Здесь когда-то был красивый вязовый лес, но румыны его вырубили. Остались только два вяза, два исполина, стоящие на страже по обеим сторонам гладкой, тучной поляны. На каждом — по аистовому гнезду. Осенью улетают в далекие южные страны две семьи аистов с уже подросшим потомством, а весной возвращаются только две пары — дети ли это или родители, неизвестно. Но родословную их помнят еще наши прадеды. Эти кроткие и задумчивые властители добруджанского неба были свидетелями не только истории нашего села, но и всей многострадальной Добруджи. Поэтому они пользуются особым уважением.

Разочарую ли я вас, если скажу, что кроме этих двух вековых вязов с аистовыми гнездами, тучной травы, упоительного аромата и бескрайнего, бескрайнего синего неба в «Вязнике» нет ничего особенного? Во всяком случае наши земляки воздавали должное этой красивой местности. Долгие годы никто не решался скосить траву или пасти скот в «Вязнике». Так и осыпались алые маки, высыхала буйная трава, тосковали до поздней осени душистые ромашки. Наши земляки собирались здесь только по большим весенним и летним праздникам. Устраивали общую трапезу под густой тенью вязов, отдыхали и разговаривали, а молодежь плясала «хоро» посреди поляны. Густую траву покрывали пестрые скорлупки пасхальных яиц и обглоданные кости ягнят, зарезанных, по нашему обычаю, в день святого Георгия. Впоследствии здесь стали праздновать и Первое мая и Девятое сентября[2]. Два года тому назад, весной, когда на вязах появились почки, а ромашки еще не рассыпали по поляне свои белые звездочки пришло в «Вязник» трое: председатель нашего кооператива Марко Велков, известный всем ветеринар Райков и секретарь партийной организации Иван Гатев. Они остановились среди поляны, осмотрели местность, записали что-то в своих записных книжках, потом пошли к речке и долго разговаривали. Через несколько дней в «Вязнике» начали строить свиноводческую ферму. Марко каждый день наведывался к каменщикам, наблюдал за их работой и говорил: «Наша свиноферма должна стать самой лучшей во всей околии, смотрите! Знаете, какой нам был нагоняй от околийского комитета партии за то, что мы еще не построили новой фермы.

Свиноферма вышла замечательно хорошей. Ее выбелили, оборудовали, огородили, а спереди оставили место для фруктового садика. Рядом с общим помещением построили две хорошие комнаты для свиноводов. Когда все это было готово, перегнали сюда свиней из старого свинарника, и свиноферма зажила своей жизнью.

Наши свиноводы — дед Ламби и Нонка — хорошие люди и добросовестные работники. О Нонкиной работе нечего и говорить. Ее слава гремит уже по всей околии. Но и дед Ламби, хотя ему уже стукнуло шестьдесят, оказался работящим и умелым человеком, а при этом крайне настойчивым и честолюбивым.

Дед Ламби — низкий, худой старичок, с жиденькими усиками и хитрыми черными глазами, страшный болтун. Он не ходит, а все бегает — уж такой у него бойкий характер. Свою высокую овечью папаху старик всегда носит набекрень, но не столько из молодечества, сколько из-за небольшого физического недостатка — когда он был маленьким, соседская собака откусила ему ухо, и теперь его папаха вечно сбивается на левую сторону. Он одинок и очень привязан к Нонке. Сперва, правда, все было совсем иначе. Их совместная работа вначале шла далеко не гладко.

Тогда дед Ламби был свиноводом, первым свиноводом нашего хозяйства. Его сын, молодой парень, погиб во время Отечественной войны. Обе его дочери были замужем и жили в дальних деревнях, а старуха, то ли от тоски по сыну, то ли от какой-то болезни, померла шесть лет назад. В это время в селе организовали кооперативное хозяйство. Дед Ламби послонялся денька два в своем опустевшем домике, а на третий — пошел в правление. Глядя, как люди суетятся, вступают в кооператив, сдают скот в общественное пользование, старик почувствовал себя совсем одиноким и лишним.

Войдя в правление, он не сразу решился заговорить с председателем, а остановился за дверью и, только когда все разошлись, подошел к столу. Хотя они с Марком были соседи и, можно сказать, свои люди, дед Ламби почтительно снял шапку, как перед околийским начальником, и спросил:

— Ну, а со мной-то что вы будете делать, а?

Марко был чем-то занят и не расслышал его слов.

— Со мной, говорю, что будете делать? — повторил дед Ламби и часто-часто заморгал.

— Что мы с тобой будем делать? — сказал Марко. — Бросим собакам.

— Да меня, вишь ты, и собаки, небось, есть не станут!

— Ну, говори, в чем дело, Ламби!

— Да что ж говорить-то? Слова мои вот какие: остался я один, как кукушка, и ищу чужого гнезда. Скажи ты мне на милость, вот таких, как я, которые и дела делать не могут и земли у них нет — таких принимаете вы к себе?