Враждебный портной

Каргину показалось, что она долбит железным клювом водосточную трубу, как дятел дерево. Только что она хочет там найти, задался неуместным вопросом Каргин, там жесть, а дальше – пустота.

Но что-то было в пустоте, если Выпь снялась с лягушачьего болота и прилетела к нему в кабинет.

– Пора, пора, – вкрадчиво прошелестела Бива, словно осторожно поддела невидимым бивнем кучу осенних листьев. Тоже, стало быть, что-то искала внутри пустоты. – Бросим вызов самим себе!

Она прибрела сквозь мхи, липкие паутины, сырые корни, просквозила сквозь колючую проволоку лесных кустов, пограничные столбы деревьев, оплетающую землю зеленой авоськой траву-мураву.

– Бросим вызов самим себе, – повторил Каргин. – Будет неплохо смотреться на майке. Правда, где-то я уже это слышал. А вот первый слоган длинноват, на майку не встанет.

Он прислушался к шуму в голове. В последнее время (ничего не поделаешь, возраст!) Каргина донимал этот шум. Как-то не к месту вспоминалась любимая присказка Зиновия Карловича: «Всех вынесут вперед ногами». А еще Каргин прочитал в Интернете на форуме «Шум и ярость», где общались мучимые шумом в голове люди, что, если вставить в ухо наушник от смартфона и все время слушать музыку или радио, шум пропадает. Музыку еще туда-сюда, подумал он, а вот радио…

– Это вечные слова. Так говорил Перикл афинянам перед морским сражением с персами, – пояснила Выпь. – А еще – Наполеон старой гвардии, а еще…

– Заратустра, – добавил Каргин, – а до него – неандерталец, вышедший из пещеры с дубиной навстречу саблезубому тигру.

Каргин не сомневался, что великий американский писатель Фолкнер тоже страдал от шума в голове, потому и назвал свой роман «Шум и ярость». Только как бросить вызов самому себе, вздохнул Каргин, когда тебе шестьдесят лет, жить осталось всего-то ничего, а в голове шум… и ярость?

– Мы лозунгами не торгуем, – ударила клювом в водосточную трубу Выпь.

– Я тоже, – сказал Каргин. – Они торгуют мною.

– И какие же это лозунги? – тихо, как если бы невесомая осенняя паутинка спланировал на мягкий мох, поинтересовалась Бива.

– В данный момент? – уточнил Каргин.

– В данный момент, – щелкнула клювом, как ножницами, Выпь.

– На мне две майки, – упавшим голосом произнес Каргин. – На первой написано – «Шум и ярость», а на той, которая ближе к телу, – «Всех вынесут вперед ногами».

– Значит, нам всем надо спешить, – спокойно заметила Надя.

Каргин посмотрел на нее с удивлением. Он знал, что без Нади, как без воды, ни туды и ни сюды, но при этом не забывал начальственно-бюрократической частью сознания, что она – его подчиненная, а следовательно, негоже ей самочинно лить воду, тем более на мельницы Бивы и Выпи. Только на его! И еще его не то чтобы обидело, но задело равнодушие Нади к его печали по утекающей (опять вода!) жизни. Надя как будто не возражала, что Каргина вынесут вперед ногами, а единственное, что ее при нем удерживало, – дело, которое надо было довести до конца. Каргин вдруг вспомнил, как Надя, когда он много лет назад не позволил ей лить воду (его деньги) по своему усмотрению на какую-то непонятную, пошитую в неведомой Мьянме мельницу, сказала ему: «А пошел ты!» И исчезла на двадцать лет.

Шум в голове сделался нестерпимым.

Надя поднялась со стула, направилась к столику, где стояли бутылки с водой (опять!) и стаканы.

Она читает мои мысли! – ужаснулся Каргин. Ему показалось, что Надя не идет, а плывет по кабинету, красивая какой-то подводной красотой, а он смотрит на нее сквозь стекло аквариума, расплющив об это самое стекло похотливую старческую рожу. И будто бы он одной ногой уже там, куда несут вперед ногами, а ей жить вечно, но не на земле. Прав, тысячу раз прав был Ницше, с ненавистью (к себе?) подумал Каргин, утверждавший, что в мегаполисе жить плохо, потому что там слишком много похотливых людей. Ну нет! – в ярости сжал кулаки. Нет таких стекол, которые бы не сумели разбить старые похотливые большевики! Не отпущу! Или… партбилет на стол!

Каргин гордился тем, что сохранил партбилет в смутное время, когда известные партийцы – деятели культуры – сжигали их в прямом эфире, разрывали в клочья, некоторые даже рвали зубами. А менее экзальтированные члены КПСС тысячами отправляли их по почте в райкомы. Партбилеты, кстати, в отличие от самих коммунистов, сопротивлялись новоявленным вандалам до последнего. Это были истинные шедевры советской полиграфии. Дьявол, похоже, не просочился в типографию Гознака. Запас прочности был на века. Видимо, партбилеты предполагалось передавать из поколения в поколение, как семейные реликвии.

Каргин иногда показывал знакомым женщинам партбилет (это было необъяснимо, но с каждым годом он как будто становился новее и крепче), правда, не уточняя, что сохранил его потому, что не платил последние месяцы взносы.

Он тогда торговал оргтехникой, точнее, подержанными компьютерами. Их брал в Германии чуть ли не даром, а потом гнал трейлерами в Россию один ушлый казах из Семипалатинска, считавшийся по документам натурализованным немцем. Отец у него и впрямь был немцем, но раскосые гены матери-казашки оказались сильнее. Их сыну ничего не оставалось, кроме как выдавать себя за последнего представителя германской ветви чингизидов. Одна из подруг потрясателя Вселенной, оказывается, была немкой по имени Амальтея. Каргин, помнится, удивился не вполне германскому имени. Если бы Брунгильда или какая-нибудь Хильдегарда, объяснил потомок Амальтеи, немцы бы не поверили. Они до сих пор, понизил голос, тревожно посмотрел по сторонам, убеждены, что преследования ведьм в Средние века, все эти костры, пытки, судилища – дело рук злобных евреев, сознательно подрывавших генофонд германской нации. Сжигали самых молодых, красивых, белокурых и голубоглазых. Уродок, кривоногих и толстых евреи не трогали. Немцы вообще, добавил он задумчиво, интересный народ, идут к простым решениям сложными путями. Позже этот авантюрист основал общество, где собирались германские чингизиды. «Европа, иди домой!» – такой был у них девиз. Под домом, куда должна была идти Европа, видимо, подразумевались казахские степи, но, может быть, и Китай, где отличалась эта самая Амальтея, сносившая одним ударом головы сразу трем китайцам. Но Европа не спешила домой. Поэтому чингизиды, как и потомки Мухаммеда, а также последователи Будды, Конфуция и Бога, чье имя произносить нельзя, сами массово селились в «европейском доме», деятельно воздействуя на генофонд уже не только немцев, но и других европейских народов. Последний раз Каргин видел немецкого казаха в здании Европарламента в Брюсселе, куда приехал, как эксперт, в составе делегации на строгие слушания об использовании труда политзаключенных в швейной промышленности России. Казах сообщил Каргину, что добился от германского правительства ежегодного финансирования для общества.

А собственно, чему удивляться, размышлял Каргин, слушая выступление депутата Европарламента от Латвии, призывавшего запретить ввоз в страны Евросоюза льняных, пропитанных кровью мужественных борцов против тирании, тканей из России, все давно предсказано. Перед поездкой на слушания он с маниакальным упорством читал «Закат Европы» Шпенглера. Период с 2000 до 2200 года тот определил так: «Возрастающе примитивный характер политических форм. Внутренний распад наций и превращение их в бесформенное население. Обобщение последнего в империю, постепенно вновь приобретающую примитивнодеспотический характер». Но предсказания, даже самые точные и онлайн сбывающиеся, вздохнул Каргин, не влияют на ход вещей. Все предсказатели повторяют судьбу Кассандры. Все всё понимают, а сделать ничего не могут. Неужели в этом и есть Промысел Божий? Или нет? Может, он как раз в том, чтобы наплевать на все и вырваться из замкнутого круга предсказания, которое неуклонно сбывается и в которое – одновременно – никто не верит. Не верят, потому что не боятся действовать!

Легальные заработки в золотые компьютерные дни у Каргина выходили, по советским понятиям, сумасшедшие. Он сдуру собственной рукой вносил их в соответствующие графы партбилета. В один прекрасный день ему стало жаль ежемесячно отстегивать партии полагающиеся проценты, и он стал жить так, как будто никакой КПСС не существовало, а он в ней никогда не состоял, не томился на партсобраниях, не одобрял всей душой решения пленумов ЦК и директивы райкома.

– Только давайте сначала уясним, – сказал Каргин, – кому замечательно жить во время, которое ставит перед людьми великие задачи, что за вызов мы должны бросить самим себе, а главное, согласны ли вы работать вместе, впрячься, – строго посмотрел на Надю, – в одну повозку?

– Бросим вывоз самим себе, – слегка переиначила первоначальный лозунг Выпь.

– Тогда прикинем, – энергично потер ладони, как алкаш перед тем, как поднять стопарь, Каргин, – кто что положит, так сказать, помимо вызова и вывоза на воз? Сразу предупреждаю, – тревожно перевел взгляд с Выпи на Биву и обратно, – пока денег нет.

– А что есть? – ответно пронзила его взглядом, как клювом, Выпь. – Что, вообще, у тебя есть? Что лично ты положишь, так сказать, – противно передразнила Каргина, – на воз?

– Нашей победы. – Бива лихо осушила до дна бокал воды. Так, помнится, герой фильма «Подвиг разведчика» на фашистском банкете махнул бокал шампанского не за победу вермахта, а Красной армии. – Денег нет, – капризно, как маленькая девочка, выпятив губу, продолжила Бива, – транспортом хоть обеспечишь? А командировочные, представительские, фуршетные? Опять же, помещение, связь, оргтехника…

– Да и зарплатешка какая-никакая не помешает, – добавила Выпь.

– Ну так это… – тупо уставился на Надю Каргин. – Не будем гнать коней. Step by step, а там как фишка ляжет.

– Фишман? – возмущенно закричала Выпь. – Она что, тоже в проекте?

– Он сказал «фишка», – засмеялась Надя. – Фишман, – объяснила Каргину, – дизайнер женского нижнего белья. У нее бутики по всей Европе.

– Она предпочитает стоя с наклоном в тридцать градусов, – сказала Бива, – даже разработала для такой позиции специальную коллекцию. Трусы не съезжают вниз, а идут лифтом вверх на поясницу, создавая иллюзию талии.

– Каким образом? – против собственной воли заинтересовался Каргин.

– Оптические трусишки с мягкими «липучками» на промежности, – объяснила Бива, – настоящее инновационное чудо.

Все проще, усмехнулся про себя Каргин, оптический обман не в трусах на «липучках», а у мужика в башке.

– Как я понимаю, у нас на возу ничего, кроме отсутствия денег и гипотетического счастья от предстоящего решения великих задач, – с презрением посмотрела на Каргина Выпь. – Когда мне предлагают step by step, я сразу посылаю на х… Воз и ныне там. Но ведь возможен и, так сказать, – тоже передразнила его, – самовывоз. Твои права на воз – птичьи. Баба с возу – кобыле легче. В данном случае баба – ты! – выставила в сторону Каргина длинный и острый, как клюв (она вся была сплошной клюв!), палец.

А что, если начистить ей клюв, покосился на распоясавшуюся Выпь Каргин, прямо здесь, в кабинете? Но не успел додумать до конца хулиганскую мысль.

– Письмо президенту отправлено, – напомнила Надя. – Положительный ответ гарантирован, значит, будет поддержка со стороны государства. Это как минимум сбыт по разнарядке, как максимум – федеральный госзаказ. В госкорпорации «Главодежда-Новид», так мы будем называться, места хватит всем.

– Когда будет подписан указ? – проявила определенную осведомленность о порядке функционирования государственной бюрократической машины Бива.

– Как только, так сразу, – усмехнулся Каргин. – Вам сообщат.

– Тогда и бросим вызов, – поднялась со своего места Выпь.

– Или впряжемся в воз, – следом за ней направилась к двери Бива.

– Девушки, – весело крикнул Каргин, – можете воспользоваться моей служебной машиной!

– Спасибо, мы на колесах. – Бива обернулась, посмотрела на Каргина с… заинтересованным недоумением, так бы он охарактеризовал этот взгляд.

– Я провожу, – сказала Надя.

– Потом пулей ко мне! – приказал Каргин.

– Пулей, – повторила Надя.

Каргина удивила ее внезапная бледность.

– В переносном смысле, – уточнил он.

– А хоть и в прямом, – закрыла за собой дверь Надя.

«А пошел ты!» – так можно было перевести с русского на мысленный ее ответ.

Пули бояться – на расстрел не ходить!

Каргин бросился к окну. Он вдруг подумал, что Надя возьмет да уйдет (улетит пулей) вместе с Выпью и Бивой и он больше никогда ее не увидит. Уж он-то, опытный ремонтник, знал, что саморез выходит едва ли не легче, чем входит. Старею, вздохнул Каргин. С недавних пор он стал замечать, что некоторые (гипотетические) предположения вдруг разрастаются в его сознании до размеров неотменимых фактов, выталкивая из сознания, как просрочившего платеж жильца из съемного угла, здравый смысл.

Каргину хотелось посмотреть на Выпь и Биву сверху. Почему-то ему казалось, что Выпь немедленно взлетит, вытянется хлыстом, унесется, рассекая клювом, как скальпелем, воздух. Бива же легко, как нож в масло, войдет в клумбу, двинется дальше подземным путем, зеленой, горбатящей газоны волной.

Но он ошибся.

Под окнами на огороженной стоянке «Главодежды» он увидел рядом со своей служебной «SkodasuperB» и раздолбанными без номеров «жигулями» (кто пустил на стоянку?) авто, каких здесь сроду не стояло. Черный с прозеленью, длинный, как лезвие входящего в масло ножа, «майбах» и голубоватостальной, как небо, слегка нахохлившийся от собственной престижности «роллс-ройс» с крылатой фигуркой на капоте.

Бива (или это только показалось Каргину?) проникла в «майбах», не открывая двери (через люк в днище?). Выпь втянулась в «роллс-ройс» сквозь закрытое боковое окно.

7

– Что это было? – спросил Каргин, когда Надя, хоть и не «пулей», но достаточно быстро вернулась в его кабинет.

– Будут работать. – Надя внимательно следила за его перемещениями по кабинету.

Чувствует, с непонятным удовлетворением отметил Каргин, сужая круг, отрезая Наде бегство.

– Ты делаешь ошибку! – простонала Надя, когда Каргин обхватил ее сзади за плечи.

– Не могу… молчать, то есть терпеть, – горячо дыхнул ей в ухо Каргин. – Под каким углом давала стоя эта… как ее… Фишман? Ты сама виновата. Эти сучки… Лавину не остан овить…

– Еще как! – Надя резко присела, как спрыгнула с табуретки. Твердый и острый, как клюв Выпи, локоть уперся в восставшее достоинство Каргина. – Чем ты думаешь, Каргин?

– Чем могу, – обиженно отошел к окну Каргин. – Откуда взялись эти дамы? Чем прославились? Почему я раньше о них не слышал? Откуда ты знаешь, что президент отзовется на письмо? Я отправил его через голову министра, за это увольняют с работы, тем более что я почти пенсионер!

– Пенсионер, – покосилась на него Надя, – а туда же… По порядку. Дамы взялись. Слава, в твоем понимании, их не колышет. Ты не слышал о них, потому что не мог. Ты много о чем не слышал. Президент отзовется. Ему некуда деваться. Все остальное он уже или испробовал, или ему это нельзя. Он знает, что его может спасти только чудо.

– Очень доказательно, – пожал плечами Каргин. – Дамы взялись. Я о них не слышал. Президент поддержит. Что конкретно он поддержит? Назови хоть что-то, что они сделали!

– Ты имеешь в виду проекты?

– Назовем это проектами, – пожал плечами Каргин.

– Кожаные штаны и куртки для ЧК, – сказала Надя. – Это Выпь.

– Что? – не поверил своим ушам Каргин. – Сколько же ей лет?

– Мягкие сапоги, зауженные галифе, френч с накладными карманами для Сталина. Синий партийный китель и кепка для Мао Цзедуна, – продолжила Надя. – Это Бива. Еще примеры?

Каргин молчал, обдумывая услышанное.

Надя продолжила:

– Толстовка в складку, перепоясанная узким ремнем, – одежда для ошибающихся правдоискателей и страстотерпцев. Это тоже Бива. Прямое без талии пальто, шляпа с узкими полями – одежда предателей. Выпь. Тесный пиджак, узкий галстук, рубашка с воротником вразлет – одежда глупых, внушаемых и стопроцентно управляемых. Тоже Выпь. Плюшевый жакет, розовые или голубые с начесом панталоны, сороковые – семидесятые годы, вся женская сельская Россия. Некрасиво, но практично. Придатки в тепле, демография на уровне. Это Бива.

Надя увлекалась перечислением не имеющих доказательств и, следовательно, отношения к реальности примеров и частично потеряла бдительность.

Каргин, как краб, подкрался к ней незаметно, крепко взял в клещи. Он учел неудачную первую попытку, а потому так тесно прижался к Наде вновь восставшим достоинством, что той было просто не пошевелиться, не говоря о том, чтобы травмировать похотливого (по Ницше) жителя мегаполиса, то есть Каргина. Он знал ее особенность – делать главное дело, не размениваясь на второстепенные. Поэтому спросил, отвлекая Надю от направленных на размыкание сексуальных клещей действий:

– Что они могут предложить?

– Это не формулируется словами.

Надя как будто размягчилась в клещах, и Каргин, не ослабляя хватки, двинулся вместе с ней в направлении черного кожаного дивана. Это был нехороший, какой-то контрафактный диванишка. Сколько Каргин ни протирал его одеколоном, ни проветривал кабинет, он все равно, подобно злобному хорьку, исторгал из себя невидимый вонючий клей, безошибочно реагирующий на соприкосновение с обнаженным (даже частично) человеческим телом. И прошлая, и нынешняя секретарши Каргина ненавидели диван и неоднократно составляли от имени начальника письма с требованием его заменить, но хозяйственники, цинично ухмыляясь, игнорировали письма.

– А ты попробуй, – вспомнив шлепающий звук, с каким отдирались от дивана задницы и ляжки, особенно если звонил прямой – с министром – телефон, Каргин изменил направление, повлек Надю к приставному столику. Эта Фишман, подумал он, не такая уж и дура…

– Бива даст нить, – прошептала, определенно смиряясь с печальной участью сексуальной рабыни, Надя.

– Нить? – удивился, расстегивая ремень и приспуская штаны, Каргин. – Какую нить?

– Тройную нить из глубины земли. – Он едва слышал Надю, она как будто бредила в его объятиях. – Кровь и почва, над ними трава… Она непобедима, растет всегда, покрывает все. Эта нить соединит народ и землю. Пришитый к земле народ непобедим. Земля, – простонала Надя, – должна принадлежать народу…

И большевики так считали, вздохнул Каргин, потом, правда, передумали.

Он уже успел высвободить из плотных облегающих трусов член, проверил рукой его крепость. Член держался молодцом.

– Бива даст тройную нить, – уточнил он, мягко понуждая Надю опереться на приставной столик и – одновременно – раздвинуть ноги. Мешала длинная и узкая официальная юбка. Надя свято соблюдала служебный дресс-код. – Что даст Выпь? – Каргину неожиданно легко удалось отправить (лифтом?) юбку вверх, а трусы (другим лифтом) вниз.

– Волю, – прошептала Надя. – Подстреленная выпь не падает на землю, продолжает полет. Она даст ткань. В ней будет воля к полету, который не сможет остановить даже смерть.

Надя обреченно уперлась руками в приставной столик. Каргин быстро расстегнул пуговицы на ее белой блузке, легко высвободил из (к счастью, молчащего) бюстгальтера грудь. Он не прикасался к Наде много лет, но помнил, что раньше ее грудь была значительно меньше. Сейчас ее груди показались Каргину большими, тяжелыми и упругими, как будто наполненными… (не молоком же?) водой. Да, именно такое странное и неестественное сравнение пришло в голову Каргину. Одна его рука затерялась между больших Надиных грудей, другая – устремилась вверх по гладким ногам, куда обычно неотменимо, но иногда опережающе устремляется мужская рука. И… свободно, как (сексуально озабоченный?) конькобежец по льду, проскользила между расставленных ног, не обнаружив того, что там должно было быть. Или – чего там не быть никак не могло.

– Я говорила, ты делаешь ошибку, – сказала Надя.

Каргин подумал, что сходит с ума. Он снова прошел прежним маршрутом – на сей раз жадно растопыренной пятерней, как неводом, захватывая как можно шире интимное телесное пространство. Пустым вернулся невод, даже без морской травы.

– Это невозможно, – пробормотал Каргин, в третий раз забрасывая невод, на сей раз на максимально доступную руке длину.

Он, как на крюк, посадил Надю на изогнутую руку, добравшись сквозь ее расставленные ноги дрожащими пальцами почти до колокольно висящей груди. В ладонь вдруг что-то вонзилось. Каргин вытащил руку, увидел каплю крови.

– В приемной аптечка, там йод. – Надя быстро натянула юбку и застегнула блузку.

– Ты меня… ногтем? – спросил Каргин, рассматривая ладонь.

– Нет, – спокойно ответила Надя. – Это плавник.

– Плавник?