Помоги проекту - поделись книгой:
Владельцы «машин со штепселем» имеют право бесплатно оставлять их на платных парковочных местах по всей Москве. Однако специализированных парковок для электрокаров до недавнего времени в городе не было. Как и знаков, предупреждающих автовладельцев о таких парковках.
Поэт в России – больше, чем поэт
Поэт в России – больше, чем поэт
Спецпроекты ЛГ / Московский вестник / Презентация
2015 год. Евгений Евтушенко на творческом вечере, посвящённом Антологии русской поэзии
Фото: ИТАР-ТАСС
Теги: городские новости
Вечер памяти Евгения Евтушенко пройдёт 8 сентября в 18.00 на Московской международной книжной выставке-ярмарке.
На стенде столичной администрации гости смогут увидеть только что выпущенный в рамках издательской программы Правительства Москвы пятый том антологии «Поэт в России — больше, чем поэт. Десять веков русской поэзии». Над ним Евгений Евтушенко работал в последние годы жизни.
В целом же пятитомное собрание является одной из главных литературоведческих работ поэта. В ней он охватил всю историю русской поэзии, рассказав более чем о 70 авторах ХХ века, творивших как в нашей стране, так и за её пределами. Каждому из своих героев он посвятил эссе и стихотворение. Евтушенко рассказал о Михаиле Исаковском, Владимире Луговском, Михаиле Светлове, Сергее Маркове, Арсении Тарковском, Юрии Домбровском, Ксении Некрасовой, Сергее Михалкове, Николае Тряпкине. Среди поэтов русского зарубежья он выделил Владимира Набокова, Нину Берберову, Странника (Дмитрия Шаховского), Бориса Поплавского, Игоря Чиннова, Валерия Перелешина и Ивана Елагина.
Диагностика на природе
Диагностика на природе
Клуб 12 стульев / Московский вестник / Медицина
Теги: городские новости
День города, который Москва отметит в эти выходные, станет для жителей столицы не только приятным праздничным времяпровождением, но и вполне полезным для здоровья.
В субботу в городских парках откроются шатры здоровья, где все желающие смогут измерить давление, пульс или содержание кислорода в крови, определить объём лёгких, уровень холестерина и глюкозы, а также получить консультации медиков.
Кстати, первая палатка откроется сегодня в Перовском парке. Там врачи проведут экспресс-тесты – антропометрию, измерение артериального давления, пульса, объёма лёгких и содержания кислорода в крови, уровня холестерина, глюкозы в крови. Специалисты также готовы проверить уровень угарного газа в организме курильщиков и сделать другие тесты. Аналогичную диагностику организма, а также флюорографию можно будет сделать в парке «Северное Тушино», в Бабушкинском парке, ландшафтном парке «Митино», в «Сокольниках» и перед главным зданием МГУ. Кроме того, шатры здоровья и медицинские палатки будут работать в парке Северного речного вокзала, «Северном Тушине», в Екатерининском и Бабушкинском парках, Лианозовском лесопарке, в Перовском парке, в «Кузьминках», Жулебинском парке, «Печатниках», «Южном Бутове» и в парке 850-летия Москвы.
„Одинокий пастух“
„Одинокий пастух“
Литература / Портфель ЛГ / Проза
Теги: Елена Радецкая , проза
Фрагмент романа
Елена Радецкая
Название книге Елены Радецкой дала известная музыкальная пьеса Джеймса Ласта «Одинокий пастух», и это одна из самых печальных книг о счастье. Как спасительно случайно пришедшее к героине утешение Мопассана: «Вот видите, какова она – жизнь: не так хороша, да и не так уж плоха, как думается». Словно не зря попалась девочке «Жизнь» Мопассана, и его слова тихонько врачевали её в тягчайшие минуты («не так хороша»), чтобы потом она увидела, что и «не так уж плоха». И государство инков, поначалу казавшееся причудой, своим смешением света и тьмы тоже утешало и правило эту жизнь, поворачивалось человеческой стороной и тоже будто искало именно эту героиню, чтобы мы могли прочитать загадочное узелковое письмо «кипу», как живую жизнь. Подлинно древние мудрецы были правы: если что-то порождено одним человеческим умом, оно непременно когда-то может быть понято другим, хотя бы мальчиком-аутистом.
Роман Радецкой вообще подтвердил для меня недавно затеплившуюся мысль, что слово в родной литературе начинает понемногу вспоминать себя, своё небесное назначение и врачевать человека, раз уж его забыло государство и оставила справедливость. Вряд ли кто до Радецкой так писал роды и всю немыслимую жизнь роддома, и все муки роста ребёнка. Прямо не роман, а «воспитание чувств». Горько и утешительно. Вот она, оказывается, какова жизнь-то. Подлинно не так хороша, как хотело бы всякое читательское сердце, но и не так плоха. Не зря, слушая «Одинокого пастуха», сердце плачет, но в плаче светает сердце.
Наша литература ещё бежит от такой прямоты, предпочитая или педалированное зло, или уже накатанные дороги. А тут дорога новая, какова она и в первом романе Радецкой «Нет имени тебе», поэтому мы пока и не знаем, как реагировать – «просто читатель» восхищается, а наш брат, критик, перемалчивает до времени – «посмотрим»... Надобно новое открытое сердце, а время только и делает, что закрывает его. Не слушайте «нас», а слушайте «просто читателя», который ещё не разучился жить сердцем.
Валентин Курбатов
Утро воскресенья. В квартире тишина. Заглянула к матери. Она стояла в своей комнате и смотрела в балконную дверь на раскинувшийся под окнами парк.
– Жаль уезжать?
– И да, и нет. Всё-таки с этим домом связана почти вся моя сознательная жизнь. А хочется начать новую.
– Ну, ничего, – милостиво согласилась я. – Если что – сможешь вернуться.
– Это вряд ли, – отозвалась она. – А навещать тебя буду, проверять, чтоб не сбилась с пути истинного.
Ну вот, приехали. Она неисправима! К чему тогда разговоры о новой жизни? Интересно, как часто она собирается меня проверять? Ходить далеко не надо, работает она через дорогу.
Мать сложила вещи в большую сумку. Сказала:
– Возьму кое-что на первое время, потом потихоньку перевезу всё, что надо. Ты не видела мою вязаную жилетку?
Понятно, вот и повод ходить сюда каждый день.
Я пошла накрывать на стол. Она пела:
– Я другое дерево… Я такое дерево…
Сели завтракать.
– Жаль, что ты ничего не рассказала мне о Викентии. Я же ничего о нём не знаю.
– Узнаешь. Теперь вы будете часто общаться.
С какой стати? Общаться мне не с кем, что ли? Может, мужик он и неплохой, но особой приязни у меня не вызывал. Высокий, толстеющий, когда-то был блондином, а теперь, сдобренный сединой, просто пегий, он даже мог показаться симпатичным, но только не мне. Как-то он пришёл к нам после моего поступления в пед, поздравил и говорит:
– Задам тебе контрольный вопрос как будущему педагогу, преподавателю литературы. Как звали героя Гоголя из «Записок сумасшедшего»?
– Поприщев.
– Не Поприщев, а Поприщин. А как его имя и отчество.
– Разве в тексте это есть?
– Есть. Его зовут Аксентий Иванович.
– О-бал-деть!
– А как звали собачку, письма которой читал Поприщин?
Не помнила я имени собачки. А экзамен, устроенный Викентием, не прибавил к нему симпатии, скорее наоборот. Похоже, подумала я, он зануда почище матери.
– Куда же делась моя вязаная жилетка? – не унималась мама. – Ты точно её не надевала?
– Вот ещё… Я такое ретро не ношу. А Викентий разведённый или вдовец?
– Пятнадцать лет как разведён.
Я даже присвистнула.
– А дети есть?
– Сын. Женатый. И внук есть. Они в Севастополе живут, на родине бывшей жены Викентия, она вернулась туда после развода.
– Что же Викентий делал эти пятнадцать лет? Без жены? Интересный вопрос.
– Ничего интересного. Сына воспитывал. Сын в Нахимовском учился, окончил, в военно-морское училище отказался идти, поступил в корабелку, а потом к матери уехал.
Мы позавтракали, и мама опять искала свою жилетку, пока не обнаружила её в стенном шкафу.
– Выброси ты эту чучельно-огородную жилетку! Это же ужас!
Ноль внимания, поёт:
– Я другое дерево…
– Какое же, интересно, ты дерево?
– Такое. Не потому что я лучше других деревьев. Просто я не хочу, чтобы меня гнули и ломали, чтобы делали из меня мачту океанского корабля и даже скрипку! Я хочу тянуться ветвями в небо и быть сама собой.
– Прикольно, – говорю. – Даже философски как-то… И поэтично, ничего не скажешь.
Вот что делает любовь! Она уже песни сочиняет. Или это из её студенческого репертуара, когда они на картошку ездили и пели под гитару у костра?
Не могла дождаться, когда же мать отвалит, а она почему-то медлила, словно ей чертовски не хотелось покидать свой дом. Как тягостны последние часы, минуты перед отъездом, когда не ты уезжаешь. Еды у меня оставалось предостаточно, как и наставлений. Я не должна злоупотреблять материнским доверием, обязана вести нормальный образ жизни, не превращать дом в бардак и пр., потому что она положила на меня восемнадцать лет труда и все свои надежды. Наконец мы взяли рюкзачок, дорожную сумку, и я проводила мать до метро. На станции «Московская» её должен был принять в объятия законный супруг.
Возвращалась домой через парк. Иней посеребрил траву, а деревья стояли в сиреневой дымке. Вот она – свобода! Ждёшь её, ждёшь, мечтаешь о ней, а наступит – почему-то грустно.
На лестничной площадке меня встретила соседка Калерия, молодящаяся пенсионерка.
– Вчера вас не было дома, а к тебе девочка приходила и кое-что оставила. – Она зашла к себе и появилась с цветочным горшком, над которым парили, словно сбившаяся стайка мотыльков, нежно-сиреневые цикламены. – Смотри, какая прелесть!
Только мне этой прелести не хватало! Цикламен в нашей семье цветок особенный, считается, что он приносит в дом смерть. Появляется в доме цикламен – кто-то умирает. Примеры: прабабушка, дедушка и ещё кто-то из родственников. Не знаю, откуда пошла такая легенда, вероятнее всего, от бабушки, мать не подвержена никаким предрассудкам, хотя семейное суеверное правило соблюдала: в доме никогда не было цикламенов. Дождавшись, пока Калерия ушла, я отнесла горшок двумя этажами выше и оставила на лестничном подоконнике.
Мать позвонила уже от Викеши. Опять пошли нудные наставления. Я разозлилась и от злости прошла печаль. Поболтала по телефону с Наташкой, поблагодарила за цветы. Потом валялась перед телевизором с чашкой чая и пирогом, смотрела всё подряд. Начинала входить во вкус одинокой жизни. Телевизор был в маминой комнате, и я осталась ночевать на её тахте. В эту первую ночь без мамы мне впервые приснился сон, будто я иду по инкской тропе.
Тропа шла по горной круче, справа упиралась в отвесную стену, слева – обрывалась в ущелье, она была узкой, и я видела, как вниз, в мелкую речку, бурлящую, белую от бешенства, скатывается щебень. Мне было страшно, ноги немели, сердце замирало. Как вдруг я заметила впереди Филиппа Александровича. Он был одет, как Шерлок Холмс в Альпах из русского сериала: штаны три четверти, куртка, туристские ботинки и охотничья шляпа, а в руках посох. Шёл он так уверенно, что я успокоилась. И почти сразу тропа ушла в лес, теперь уж действительно нечего было опасаться. Я не знала, как привлечь внимание Филиппа Александровича, ждала, он почувствует, что я за ним иду, и повернётся, но так и не дождалась. Проснулась.
Скафандром обеспечим
Скафандром обеспечим
Литература / Портфель ЛГ / Избранные места
Г. Шпаликов на съёмочной площадке, 1965 г.
Фото: РИА Новости
Теги: Анатолий Кулагин , „Шпаликов“ , воспоминания
Отрывок из книги Анатолия Кулагина „Шпаликов“
...В 1961 году Шпаликов, уже окончивший ВГИК, оказался вместе с Наталией Рязанцевой в Доме творчества кинематографистов в подмосковном Болшеве. Домá творчества, подобные Болшеву или литературному Переделкину (вспомним «Перелыгино» в «Мастере и Маргарите»), – специфическая примета быта творческой интеллигенции советской эпохи. Члены творческих союзов (писателей, кинематографистов, театральных деятелей, художников) могли получить путёвку и какое-то время жить в этом доме – фактически пансионате, где их окружала природа и где в счёт путёвки неплохо кормили. В итоге творческие люди сочетали полезное (работу над романом или сценарием) с приятным (отдыхом). Иногда второе перевешивало или даже полностью вытесняло первое (ведь отчёта никто не требовал), но это уж зависело от самого постояльца. И конечно, Дом творчества давал замечательную возможность общения: из совместных прогулок и хмельных посиделок за полночь порой рождалось что-нибудь интересное, переживавшее конкретный повод, входившее затем в историю. А если в Доме творчества появлялся Шпаликов, то можно было ждать озорных шуток и розыгрышей.
Однажды в Болшеве Гена (и не лень же ему было!) отпечатал на машинке текст «телеграммы», вырезал слова, наклеил их на узкую и длиннющую полоску бумаги, напоминающую телетайпную ленту, свернул в рулон и «отправил» в соседний номер Павлу Финну. Текст был примерно такой, без предлогов, как обычно и набирался текст телеграммы для экономии денег (стоимость телеграммы зависела от количества слов): «Срочно вылетайте Хьюстон... Ваше присутствие открытом космосе крайне необходимо. Захватите чертежи скафандром обеспечим на месте... Объём работы невелик, однако наличествует возможность трагического исхода. Предупредите родных, своих мы уже предупредили. Погода космосе неустойчива...» Паша, читая это, очень веселился; на то и был расчёт. Так вот, в тот раз, когда Гена приехал в Болшево с Наташей, там оказался и Александр Галич – уже немолодой, разменявший пятый десяток, маститый драматург и сценарист, высокий, барственный, привыкший к хорошей жизни и к вниманию женской половины компании.
Вряд ли и сам Галич тогда думал, что здесь и сейчас он превращается из преуспевающего советского литератора в большого художника-нонконформиста, которому суждён крестный путь русского поэта – преследование со стороны властей, исключение из Союза писателей и Союза кинематографистов, изгнание из страны и по сей день не прояснённая смерть на чужбине... Галич и Шпаликов, несмотря на почти двадцатилетнюю разницу в возрасте, подружились. Этой дружбе мы обязаны двумя песнями, которые часто называют соавторскими. Хотя это не совсем соавторство: здесь можно выделить, чтó именно принадлежит одному, а чтó – другому. В обоих случаях Галич дорабатывал текст Шпаликова. Поэтому фактически здесь не две, а четыре песни – две собственно шпаликовские и две галичевские, написанные «поверх» шпаликовских, на их основе.
Вот что рассказывал сам Галич в эмиграции, в передаче на радио «Свобода» 1975 года, когда Шпаликова уже не было в живых, и упоминание его имени опальным изгнанником не могло ему повредить: «...И вот в Болшеве Гена написал куплет – первый куплет песни, потом вместе мы подобрали мелодию... И как-то он бросил эту песню. А я её через несколько дней дописал – написал остальные куплеты». Первый «куплет» – это первые три строфы: «Мы поехали за город, / А за городом дожди, / А за городом заборы, / За заборами – вожди. / Там трава несмятая, / Дышится легко, / Там конфеты мятные, / «Птичье молоко». / За семью заборами, / За семью запорами, / Там конфеты мятные, / «Птичье молоко»!»
Друзья Шпаликова, правда, вспоминают, что этот куплет про «заборы» он сочинил раньше – не в Болшеве, а в подмосковной же Жуковке, на Рублёвском шоссе, на даче у оператора Вилия Горемыкина. Отец Вили был министром общего машиностроения СССР (фактически – «оборонка»), потому и имел дачу в престижном посёлке. Рязанцевой запомнилось даже, что сочинял Гена его не в одиночку, а участвовала в этом вся компания, и сочинили уже в электричке, пока ехали к Горемыкину. Эту короткую песенку Шпаликов напевал в Болшеве в дружеских застольях, «между первой и второй», но серьёзного значения ей не придавал – как не придавал его, похоже, и другим своим сочинениям такого рода. Понятно, что советская номенклатура живёт на бесплатных государственных дачах «за семью заборами», что живёт она совсем не так, как простые граждане, у многих из которых не то что госдач или хотя бы просто дач – и квартир-то своих нет, что рацион питания у неё тоже другой и что покой высокопоставленных жильцов оберегает охрана – тоже, разумеется, за казённый счёт. Лёгкий налёт характерного шпаликовского абсурда есть и здесь: какая связь между «дождями» и «вождями», кроме рифмы?
Поделиться книгой: