Помоги проекту - поделись книгой:
Теги: "Молодая гвардия"
Обеспечить бессмертие исторических фигур – одна из миссий „Молодой гвардии“
В канун юбилейной, 30-й выставки ММКВЯ мы беседуем с генеральным директором издательства Валентином Юркиным.
– С чем подошла «Молодая гвардия» к этому событию, тем более, что в этом году издательству исполняется 95 лет?
– Уникальность момента в том, что «Молодая гвардия», по-видимому, единственная «фабрика мысли», которая участвовала во всех выставках, помнит их размах в советское время, когда хорошим тоном было присутствие высших руководителей страны на встречах с книгой и читателями.
Несмотря на то, что история с 90-х годов до сегодняшнего дня обошлась с нашим коллективом так сурово, что нам пришлось дважды в разное время обращаться лично к Владимиру Путину за помощью, здорового оптимизма и уверенности мы не потеряли.
Приходите на молодогвардейские стенды и увидите много ярких книг и много молодёжи!
– Какими книжными новинками удивите и порадуете москвичей и гостей столицы?
– Пушкин однажды изумился, когда его героиня Татьяна вдруг проявила характер и вышла замуж, помните? Такое случается и в книгоиздании, когда манускрипт вдруг обнаруживает неожиданные свойства. Это в полной мере можно отнести и к нашим новинкам.
В серии «Живая история: Повседневная жизнь человечества» выпущено свыше 100 томов на самые различные темы и в соответствии с определённой логикой освоения истории.
Увидела свет книга Александра Васькина «Повседневная жизнь советской столицы при Хрущёве и Брежневе». Отклики превзошли все ожидания: москвичи с увлечением стали соотносить свою память с прочитанным, активно реагировать. Издателям это было приятно, как хозяйке, угодившей гостям.
А ключевая книга – работа Льва Данилкина «Ленин: Пантократор солнечных пылинок». Ничего подобного в этом веке не выходило.
Пять лет упорной работы, ушедшие на посещение памятных мест, критический взгляд на перипетии жизни героя, проникновение в важнейшие сочинения вождя революции, их интерпретация с позиции нашего современника… Много загадок, неожиданностей, открытий.
Наш совет: зайдите на сайт «Молодой гвардии» или Льва Данилкина, прочтите отклики, в них много полезного для постижения этой 800-страничной политической летописи.
К 100-летию революций представлено немало. С. Рыбас опубликовал «Заговор верхов» – своеобразный конспект событий февраля. Заметна фундаментальная биография «Молотов» видного учёного и политика Вячеслава Никонова. Настоящей находкой стала книга Вячеслава Бондаренко «Легенды Белого дела». Готовится его же сборник «Белые», книга Евгения Матонина и Ярослава Леонтьева «Красные». Концепт этого проекта схож с шолоховским «Тихим Доном»: сегодня и тех, и других жалко!
Историческая школа «Молодой гвардии» известна. С нами с 30-х годов работали такие классики, как Е.В. Тарле, А.Ф. Лосев, Н.Я. Эйдельман и другие. Н.Н. Павленко – наставник многих нынешних историков – автор биографии Петра Первого и героев петровской эпохи – писал для издательства до последнего дня.
Виктор Лопатников – деятель российской культуры, дипломат, политик погрузился в ХVII век, спас от забвения удивительно умного, прозорливого дипломата-патриота Ордина-Нащокина, дав ему определение: «Опередивший время». Ранее Лопатников выпустил успешные книги о канцлере Румянцеве и дипломате Горчакове.
Исследование возможностей человека в чрезвычайных обстоятельствах всегда интересно читателю, особенно же – людей неординарных – политических и военных разведчиков.
Патриарх жанра Николай Долгополов открыл для широкой публики имена Абеля-Фишера, Кима Филби, Геворка Вартаняна, Надежды Троян, ошеломил сборником «Легендарные разведчики». Молодогвардеец со стажем Александр Бондаренко познакомил страну с именем Павла Фитина – руководителя советской разведки во время Великой Отечественной войны, сумевшего переиграть хвалёных шеленбергов и канарисов. Генерал Александр Карташов вернул в серию «ЖЗЛ» имя легендарного Рихарда Зорге, а Владимир Антонов – Эйтингона; Александр Куланов стал автором книги «Ощепков»…
– А из новых биографий писателей что интересного?
– Как говорят лесники, года бывают засушливые или благодатные. Постоянный кропотливый поиск преуготовил творческую вспышку. Это и известная книга о Василии Шукшине ректора Литинститута Алексея Варламова, удивившее многих издание Сергея Шаргунова о Валентине Катаеве, изысканная новелла Павла Басинского о бесконечно великом Льве Толстом. С книгами Андрея Румянцева мы успели к юбилеям Вампилова и Распутина.
Видное место занимает в этом ряду повествование Ольги Яриковой о писателе, драматурге, общественном деятеле Юрии Полякове. В каком-то роде это тоже повседневная жизнь советского периода, но, главным образом, через жизнеописание в контексте литературного бытия.
Читателям полюбилось творение Марины Завады и Юрия Куликова «Белла. Встречи вослед», где соавторами выступают Марина Влади, Владимир Войнович, Юрий Рост…
Яркая и точная биография А.М. Горького, написанная Дмитрием Быковым, возвращает нам это выдающееся имя – синхронно с возвращением на прежнее место памятника писателю.
Год кино отмечен совместно с ВТБ подарочным трёхтомником «Кинематографическая Россия» (серия «ЖЗЛ: Великие люди России») – «Сергей Эйзенштейн», «Василий Шукшин», «Андрей Тарковский»). К ММКВЯ подоспело жизнеописание сценариста, поэта Геннадия Шпаликова.
Античность всегда влекла нас: герои Греции и Рима, других древних цивилизаций, щедро представлены и в серии «ЖЗЛ», и в других сериях. Высокими достоинствами отмечены книги о Гомере и Сократе. Сейчас философская линия усилена книгой «Будда» Александра Сенкевича – индолога, филолога, путешественника.
В заключение стоит отметить, что многие молодогвардейские книги свежо, ярко и неожиданно оформлены. Это – плод труда творческого дуэта главного редактора Андрея Петрова и главного художника Константина Фадина.
– Глядя на это книжное богатство, становится немного грустно. Ведь есть мнение, что век книги уже измерен, а яркие издательские «вспышки» лишь подчёркивают её обречённость? Вам так не думается?
– Нет и нет. Наоборот, заметно, что похоронные настроения уходят в прошлое. Американская, европейская статистики показывают, что печатная книга прочно удерживает свои позиции, что электронная утвердилась, но не более того.
На повестке дня – сосуществование двух типов книги, их конвергенция в ходе развития. А окончательный ответ – за будущими поколениями, как это было при появлении радио, кино, телевидения...
Мне кажется, люди забывают о простых вещах – книга и чтение до сих пор являются единственной умственной технологией, без которой невозможно освоение знаний, накопленных человечеством. Таково мнение учёных России, философской элиты Европы и мира, ООН и ЮНЕСКО. При этом государственная беспечность способна привести к гибели самые совершенные системы и инструменты, в том числе и книгу, что и случилось в 90-х. Судя по статистике российского книгоиздания за 2016 год, последствия этого коллапса мы наблюдаем до сих пор. Статистика, к сожалению, не радует, так как нет поступательной динамики, нет развития. Беда в том, что кризис, длящийся с 2008 года, не преодолён. Совокупный тираж с этого времени сократился на 41,3 процента, а листаж книжных изданий уменьшился более чем на 50 процентов. Это означает, что за восемь-девять лет страна потеряла половину отрасли. Средний тираж, средний объем издания становятся меньше, а цены на книгу – выше. Из числа названий, выпущенных за год (это чуть более 117 тысяч), почти половина имеет тираж до 500 экземпляров. А если учитывать, что 90 процентов книг издаётся в Москве и Санкт-Петербурге и здесь же раскупается, то возникает вопрос: где книги для России?
Ведь ключевая проблема в том, что ситуация в мире обостряется, перед нами встают непростые вызовы – политические, экономические, технологические. Бесспорно, нужно активно расширять и всемерно задействовать интеллектуальный потенциал и культуры, и книги, и, конечно, людей!
– Политические и экономические угрозы очевидны. Что ещё вы имеете в виду?
– Когда-то герой Андрея Платонова воскликнул: «Как я могу пахать, если не понял смысл жизни!». Проблемы книжной индустрии нельзя рассматривать без учёта того, что происходит в мире и надвигается на нас. Роль и место книги, её масштаб, развитие и миссию необходимо соотносить с теми императивами, которые уже на пороге и определяют стран-победителей в жёстком мировом противоборстве.
Умная нация – сильная нация. В мире идёт борьба за выживание и развернулась гонка интеллектуального вооружения, в связи с тем, что уже на рубеже веков доля умственной составляющей в любом виде труда неизмеримо выросла, растёт и становится всё более определяющей.
Вот почему книга должна быть доступной для всех и каждого, а не только для тех, кто живёт в Москве и Санкт-Петербурге. И не только для так называемой элиты! Нужна государственная программа поддержки книги и чтения, необходимо создавать благоприятные экономические условия, как это сделано в многих европейских странах. Во Франции или Великобритании деньги считать умеют, но тратят на книги в расчёте на душу населения в 6–8 раз больше, чем в России… Там, где не экономят на книге – в Финляндии, Канаде, Южной Корее, Новой Зеландии, – добились блестящих результатов в сфере интеллектуального развития новых поколений.
Великий художник – всегда подвижник
Великий художник – всегда подвижник
Литература / Литература / Классики
Александр Горский, 1928 год
Теги: А.К. Толстой
Александр Горский об Алексее Толстом
В архиве философа и эстетика Александра Константиновича Горского (1886–1943) сохранились материалы к докладу и статье об Алексее Толстом, относящиеся к двадцатым годам прошлого века. Наследие поэта Горский рассматривал в русле своей концепции литургического искусства, преодолевающего антиномию неба и земли, творчества и бытия. «ЛГ» впервые публикует эти заметки.
Алексей Толстой. О поэтическом мировоззрении (литургизм)
Поэтическое мировоззрение…
Почему проблема столь остра?
Имеешь мир и как-то взираешь… Но поэт – гражданин двух миров, один – мир мечты, мир творческого воображения, другой – мир действительности. Помечтать и все не прочь, но их мечты (большинства) не есть исход в особый мир – их назначение слегка приукрасить, декорировать неприглядную действительность, быть рыбкой на посылках у старухи.
Лишь художники, углубляясь в мечту, не пассивно отдают, но действуют и управляют ею: для них мечта становится второй действительностью, не менее реальной и закономерной, чем первая. Из всех художников художники слова – наиболее сознательны, понятно, что проблема мировоззрения возникает для них первых.
Гражданин двух миров – да это двойное подданство, он двуручник, подлец слова – лови – да дави его, дави! Я тебя – а он в окошко…
Да, он неуловим… почти… миры слишком ещё разобщены…
Так было ещё для Пушкина, он мог притворяться комаром – глуповатым, лишённым мировоззрения, идущим за толпой, не разделяя с нею ни общих идеек, ни настроений. Но толпа ещё не умела разбираться в мнениях и страстях. Он идёт за ней – и этого ей пока довольно. Но уже Пушкин гибнет жертвой столкновения двух миров. Миры приблизились друг к другу – узнали один о другом и насторожились, как враждебные державы, положение поэта ухудшилось, бесконечное лавирование стало невозможным. Поэту приходилось или держать себя в одном из миров, как во враждебном лагере, как представителя другого, или изыскивать способы их примирения – для него неотложные, ибо для него, как двойного подданного, это вопрос существования.
Лермонтов – весь во вражде, иногда смиряется души тревога в предчувствии мира… но очень редко и смутно, он гибнет с вызовом…
Баратынский осознаёт всю непримиримость – с железным путём, с отчётливым и бесстыдным противоречием жизни – мечте и, двоясь, как Пушкин, сознаёт, что это измена поэзии, что в результате и в его личном мире, и в общем поэзия сойдёт на нет… («Последний поэт»). Или что ещё лучше – на нет сойдёт жизнь («Последняя смерть»), что, впрочем, будет гибелью и для поэзии.
Противоречивые поэтические мировоззрения скрестились до крайности. То же у Тютчева, начавшего с апофеоза мечты и потом от всего отрёкшегося, начиная от общения («Молчи, скрывайся и таи…») и кончая гармонией, смыслом – в мире мечты. Хаос (пена валов) врывался в стройный мир – мир видений и снов, и ворвался и воцарился там… Попытка размежевания не удалась – хотя ещё не ломалась художественная форма, но это было уделом дальнейшего разъединения. Тютчев, замолкая, скрывал свою поэзию.
Что же делать? Не усилить ли изоляцию, потратить максимум усилий на создание толстой, непроницаемой стены между двумя мирами, чтобы ничего не врывалось из одного в другой, чтобы один поэт мог знать молитву, толчком сгоняющую ладью живую с песков: так решил Фет. Его мировоззрение – компромисс, он признал права обоих миров и провёл границу, таможенную охрану – принцип невмешательства строгого…
Другой способ – Некрасова. Поэзия – средство для других целей, этических, морально оправданных… («Служить им будет муза»). Песня мешает борьбе, борьба – песням… «Поэтом можешь ты не быть...»
Если поэт не скрывается (как Тютчев), не молчит, не таится, как он, обыкновенно усваивается мировоззрение одного из двух типов – Фета или Некрасова. Это знаменитый спор: искусство для искусства, независимо за оградой, или искусство для жизни. Причём под жизнью понимается нечто враждебное искусству, хаотическая действительность. Жизнь наступает – и искусство, самое большее, отстаивает свою автономию.
Но возможен и третий тип мировоззрения. Он редок, но только он нормален. Основоположником его был А. Толстой.
Здесь искусство переходит в наступление и берёт на себя задачу, ни в чём не идя на компромисс, организовать и преобразовать жизнь.
Здесь поэзия не только независима и не служит ничему, из неё не вытекающему (даже религии – Дамаскин), но всё в жизни подчиняется и организуется по тому воззрению на мир, какое вытекает из самой поэзии как таковой, – оно сливается с Жизнью, оно на
Дамаскин не молчит, не скрывает, не таит, лишь во дни гоненья рокового под тёмной речью хоронит пророчество. Но это временно, это не вытекает из природы пророческого слова, как хочет сказать Тютчев.
Элементы мировоззрения не навязаны чем-либо другим, но в религии, в науке и в морали он принимает только то, что созвучно, что отвечает поэтическому вдохновению. (Тютчев и Фет не так, поэтому разве оно может схорониться и загородиться!)
В религии могут быть смертобожнические, сатанинские уклоны. Как их определить? О, поэт выведет их на
Мы утверждаем: в типе мировоззрения Толстого заметен беспредельный рост и мощь поэзии – и образцы высшие его были даны после и ещё будут. Только здесь самосознание поэта царственно и не сдавлено ничем внешним…
Эстеты заподазривали его.
Фет пишет Полонскому: «Никто более меня не ценит образованнейшего, милейшего и широкописного Ал. Толстого. Но ведь он тем не менее какой-то прямолинейный поэт. В нём нет того безумства и чепухи, без которой я поэзии не признаю. Пусть он хоть в целом дворце обтянет все кресла и табуретки венецианским бархатом с золотой бахромой, а я всё-таки назову его первоклассным обойщиком, а не поэтом. Поэт есть сумасшедший и никуда не годный человек, лепечущий божественный вздор. Раскрой Шекспира, Гёте, даже Горация, чтобы убедиться в истине моих слов. Мудрён будет тот, кто у этих людей, читая строчку, отгадает следующую. Нюхает розу, а из неё лезет копчёный язык».
Или Блок: Ал. Толстой «аристократ с рыбьим темпераментом, мягкотелый и сентиментальный…»
Как всё это грубо и неправо!
Но в чём дело?
Козьма Прутков – это ли не чепуха, не роза с копчёным языком почище всего!
Но вот лирическое безумство и чепуха:
Он водил по струнам, упадали…
Змеиного цвета отливы
Волновали и мучили совесть!
Совесть! Какое слово! У Фета оно не попадается в поэтическом лексиконе. Зачем! Поэзия ведь должна успокаивать, а совесть – беспокойная вещь («В чём этот голос меня укорял»). У Толстого же всюду спрос:
По
Чепуха Фету нужна, чтобы заговорить совесть.
«В чём этот голос меня укорял» – укоры неприятны, и вся, как звучала, песня подбирается, не выходя из сонного пропуска звеньев, так что укоры не достигают сознания.
У Фета – поэтическая бессовестность.
У Некрасова – не поэтическая совесть.
И лишь у Толстого – сама поэзия и сама совесть!
Дело в том, что Толстой начал писать после того перелома в душе, до коего Фет не дошёл, когда груда сложностей, загромождавших душевные пейзажи, обрушилась.
Незачем – столь увлекательная игра с двойниками и скрывание каждый момент какой-либо части души от себя самого. Ср. Блок: предисловие к лирическим драмам – и трагедия трезвости последнего периода.
Толстой уже протрезвлён, и для него это уж не трагедия.
_____
Насколько он в этом предупредил всех.
Декадентская чепуха позади.
Всё, что вышло великое из символизма, ведёт ряд от Соловьёва и чрез него Толстого (доказательство связи – в «Алхимике» уже вся программа «Смысла любви»).
* * *
«Двух станов не боец». Что же он между двух стульев? Да, если бы у него не было собственной цели – но она огромна. Это тема организации всего космоса – дело общее – литургия.
Толстой не одинок (слепец не чувствует себя одиноким, не трагик), возбудил сильное течение встречное, типичным стихотворным течениям он не поддаётся.
Поделиться книгой: