Помоги проекту - поделись книгой:
Анна Замосковная. Жена из другого мира
Глава 1
Цепляясь за перила, с трудом поднимала ноги. Родной второй этаж вдруг оказался как-то слишком высоко, а рюкзачок за спиной — неожиданно тяжёлым. Ступень за ступенью преодолела скрипящую песком под кроссовками лестницу. Ослабшие руки отказывались снимать рюкзак, искать в нём ключи.
Привалившись лбом к мягкой обивке новой двери, люто жалела, что Павлик сегодня на подработке: вот бы завалиться в кровать, и чтобы он чай горячий с лимоном приготовил, и градусник дал, и одеялком укутал.
Лимона, правда, нет, и телефона тоже, чтобы позвонить и попросить купить по пути домой. Наконец нащупала среди спортивной одежды и кроссовок клыкастую черепушку брелка и вытянула связку из трёх ключей. В новый замок ключ вошёл не в пример мягче, чем в старый, и провернулся бесшумно. Дверь тоже открылась бесшумно, и на меня плеснулся частый скрип койки и недвусмысленные охи.
Сердце ухнуло куда-то в неизвестность, руки повисли, и рюкзак тихо плюхнулся вниз. Горло перехватило невидимой сильной рукой. Вдохнуть не получалось, будто в полусне я шагнула вперёд.
Возгласы страсти стегали плетьми, я шла сквозь светлую прихожую, вздрагивая в такт им и скрипу кровати.
«Нет, только не это. — Меня будто замораживали изнутри. — Может, он кому-нибудь ключи дал, попользоваться разрешил…»
Но здравая часть разума упорно отмела надежду: брезгливый Павлик никому бы не позволил воспользоваться нашей кроватью для такого. В прихожей стояли его туфли. И светлые босоножки на шпильках.
Сквозь рифлёное стекло двери в спальню проглядывала светлая, скачущая фигурка.
Протянула руку. Сердце ёкнуло, предупреждая, что если открою дверь — пути обратно не будет. В груди разливалась боль. С силой распахнула створку.
Воздух из груди вышибло, точно ударом: верхом на Павлике скакала Светка, потряхивая силиконовыми сиськами, на увеличение которых я одалживала деньги. Моё лицо свело судорогой. Увидев меня, Светка ойкнула, хитро, с надеждой глянула на округлившего глаза Павлика.
А я не знала, что сказать.
Моргнула. Скрестила трясущиеся руки на груди.
— А ты почему не на секции? — сипло спросил Павлик.
— А ты почему не на подработке? — тихо спросила я.
Наконец Светка отклеилась от него и, обернувшись покрывалом, двинулась на меня, но я стояла в дверях, и она благоразумно сохранила дистанцию. Впрочем, мне было так холодно, что я ничего не могла бы ей сделать.
Так мы и застыли. Самое фиговое — Павлик не прятал взгляд и не выглядел виноватым, скорее даже злился. Ну конечно, помешали получить удовольствие.
Мы продолжали чего-то ждать. Нервно заправив за ухо осветлённую прядь, Светка опустила густо накрашенные ресницы:
— Саш, пропусти, пожалуйста.
Механически отступила в сторону. Светка подхватила игривое бежевое платьице, набитую косметикой сумочку и кошачьей походкой от бедра двинулась на выход, оставив в постели кружевные трусики и бюстгальтер.
А Павлик смотрел ей вслед жадным, восхищённым взглядом.
Высокая и гибкая, как пантера, она прошла мимо, обдав меня ароматом духов и запахом моего мужа, и с потрясающей наглостью свернула в ванную комнату. В приоткрытую дверь было видно, как она поправляет светлые, идеально уложенные даже сейчас волосы, оглаживает четвёртого размера груди с торчащими сосками.
Меня замутило. Шагнула в спальню и захлопнула дверь. Стекло зазвенело.
— Почему? — только и могла спросить я.
Презрительный, оценивающий взгляд Павлика резал сердце, выбивал из колеи, и замораживал, замораживал ещё сильнее, хотя это казалось невозможным. А я стояла перед ним и ждала, хотя всё уже безвозвратно уничтожено и даже в ответе смысла нет.
— А ты не понимаешь? — Павлик взял с прикроватной тумбочки тонкие дамские сигареты Светки и закурил, нарушив (вероятно не впервые) данное мне обещание больше не вдыхать всякую никотиновую дрянь. Дым от первой затяжки на миг прикрыл его лицо, в следующий Павлик тлеющей сигаретой указал на меня и как бы обвел по контуру. — Ты в зеркало себя видела?
Плотнее стиснула скрещённые руки, да так крепко, что подвеска с черепом больно вдавилась в предплечье и грудь.
— Джинсы, все эти твои детские фенечки, воронье гнездо на голове, кроссовки и майки с тупыми надписями были милы, когда тебе было пятнадцать, даже в восемнадцать это выглядело ничего, но теперь, Саш… — Он поморщился. — Ты же взрослая женщина, а выглядишь как какая-то гопота из подворотни. Мне стыдно с тобой на людях появляться.
Дыхание перехватывало от каждой его фразы. И была растерянность — всепоглощающая, парализующая:
— Тебя же… устраивало.
— Разве? — Хмыкнув, Павлик снова затянулся. — Разве я тебе не намекал много раз, разве прямо не говорил, что пора остепениться.
— На твои корпоративы я всегда надевала платья…
— Редкие дни, когда ты была похожа на нормальную женщину, а мне такая нужна постоянно. С аккуратной укладкой и маникюром, накрашенная, в юбках или платьях. А ты какая-то неправильная, Саш. Посмотри на Светика, вот она даже под нож не побоялась лечь, чтобы соответствовать, а ты? Ты же знаешь, как я люблю большие сиськи, но даже пуш-апом не хочешь пользоваться.
Напоминание Светкиных обновлённых сисек было как удар под дых. Но вместе с этим вспомнился документальный фильм о подробностях процедуры, и это выбило меня из оцепенения, я будто заново увидела курящего в нашей кровати Павлика и себя с опущенными руками.
— Так что не надо смотреть на меня, будто я в чём-то виноват, — продолжал добивать Павлик. — Я мужчина, и это естественно, что я хочу видеть рядом с собой настоящую женщину, а не особь неопределённого пола.
Лёд в моей груди выпустил шипы и холодную ярость.
«Убью, — меня начало трясти. — Я его сейчас убью».
Толкнула дверь, — БАМ! — вскрикнувшая Светка отскочила в сторону и потирала лоб, а я застыла, стискивая кулаки, ошарашено глядя на неё, завёрнутую в моё махровое с Вини-Пухами полотенце, подаренное покойной мамой.
— Не смей! — Вцепилась в край полотенца, судорожно вытряхивая из него Светку. — Не смей! Моё!
Она отшатнулась, силиконовые шары подёргивались, но Светка даже не пыталась прикрыться, захлопала огромными ресницами:
— Павлик, она… она… — Направила на меня наманикюренный ноготь. — Она меня обижает.
Дрожа от гнева и боли, я стояла посередине прихожей и прижимала к груди (первый размер, ничего выдающегося) ещё влажное полотенце. Я не знала, куда деваться, мозг отказывался работать, зациклившись на бесконечном воспроизведении обвинений Павлика, особенно на его последнем: «Я мужчина, и это естественно, что я хочу видеть рядом с собой настоящую женщину, а не особь неопределённого пола».
Разве не он говорил, что любит меня? Разве не он говорил, что я у него лучшая? И что теперь? Как теперь?
Светка бочком-бочком перебралась в спальню, послышался тихий шёпот, резкий ответ Павлика:
— Квартира в общей собственности, так что тебя выгонять она не имеет права.
Руки задрожали. Эти слова Павлика, ситуация, мои чувства — всё это никак не вставало в голову, не помещалось, резало.
Этого просто не могло быть.
Не со мной.
Я же даже над анекдотами о том, как жена пришла с работы раньше времени, смеялась, и вдруг…
Вздрогнув, обнаружила себя на нашей уютной кухне с новым солнечным, жёлтой расцветки, гарнитуром. Мы же вместе выбирали, Павлик обнимал меня за плечи, так почему сейчас?..
Дыхание перехватило. Полотенце упало, я закрыла лицо руками. Чудовищная боль разрывала грудь, и я закричала, орала изо всех сил, но боль не проходила.
Восемь лет, мы были вместе восемь лет, пережили и подростковые закидоны, и учёбу в институте, смерть моих родителей, болезни друг друга, проблемы с работой, и вот теперь, когда всё наладилось, он просто… променял меня на силиконовые сиськи.
Стеклянная дверь на кухню открылась.
— Ну что ты орёшь? — недовольно произнёс Павлик. — Сама виновата: надо звонить, если раньше с работы идёшь. Ну что ты на меня так смотришь? Ты же не маленькая девочка, должна понимать, что мужчинам надо расслабляться иногда, а жёнам — закрывать глаза, чтобы не увидеть лишнего.
Боль переполняла меня.
— На худой конец, могла тихонько уйти и подождать, пока мы закончим, и было как раньше всё нормально.
— Нормально? — прошептала я. — Это, по-твоему, нормальный брак?
— А ты что думала? Или считаешь, Светик первая? — Павлик снова затянулся, выпустил дымное колечко. — Кстати, с сегодняшнего дня я не намерен скрывать, что курю. Так что привыкай. Ну и… пошла бы ты погуляла, обдумала ситуацию, успокоилась. — Он презрительно оглядел меня. — Платье бы себе купила.
И он закрыл дверь.
Зажмурившись, шумно вдохнула.
Боль схлынула, оставив пустоту беспросветную и горькую.
Платье? Да ни за что. И терпеть не буду. И никаких больше мужей!
Выйдя из кухни, хлопнула дверью. Стекло звонко посыпалось с неё, осколки ощутимо лупили по ногам, не в силах пробиться сквозь джинсы. Я решительно направилась к спальне за сундучком с документами: развод. Я должна немедленно подать на развод! За стеклом двери в спальню мелькнуло лицо Павлика.
Руку полоснуло болью, опустила взгляд: с запястья капала кровь. Видимо, один из осколков задел, срезал несколько фенечек.
— Спятила? — рявкнул выглянувший из спальни Павлик. — Ты что устроила, дура?
Зажав рану, продолжила путь к заветному сундучку со свидетельством о браке, повторяя: «Никогда больше. Ни за что. Не выйду замуж».
За две минуты до этого где-то в другом мире…
— Лавентин, не глупи, — стоявшая за зелёным энергетическим барьером Сабельда казалась призраком.
Или утопленницей.
Да будь она проклята!
Плеснул ещё вина в кубок из алого с золотыми жилками хрусталя и безобразно выхлебал. В голове, и без того кружащейся, добавилось мути. Бутылка марочного вина в руке была непростительно лёгкой.
— Ла-вен-тин, — протянула Сабельда нежным, сладким голоском, от которого всегда сладко сжималось в груди (и сейчас сжималось, будь всё проклято!). — Понимаю, ты на меня сердишься, но у тебя нет выбора.
Поднял взгляд на потолок лаборатории. Даже на фоне встроенных светильников ярко выделялась парившая надо мной магическая пятиконечная печать, в её почти пустом ободе осталось всего восемнадцать знаков силы. Один мигнул, и их осталось семнадцать.
Время уходило.
Не глядя, швырнул бутылку в натянутый в дверном проёме барьер. Звон послышался будто издалека. Вообще, кажется, вдобавок ко всему прочему у меня заложило уши.
В святом намерении прочистить ухо (что-то не припоминаю, когда я там мылся последний раз — наверное, перед балом, хотя вроде ещё в реку падал, можно зачесть за мытьё) ткнул мизинцем внутрь, и там обожгло болью, ощущение лопающейся перепонки прокатилось по телу.
«Ну не может быть», — уставился на руку в ярких зелёно-голубых когтях по десять сантиметров каждый.
Я же в трансформе.
В родовой трансформе, будь она неладна! Хорошо ещё, что не глаз решил почесать.
— Лавентин, в который раз говорю: ты не так всё понял.
Поднял взгляд на эту… эту… змею. Сабельда плавно покачивалась за магическим барьером. Вместе с лабораторией и полками с коллекцией эмбрионов в стазис-жидкости покачивалась. И вместе со столом, на который я опирался. И со стульями, и с другими столами, и с плакатами, и стеллажами книг. Основательно они так кружились.
Но как бы ни качалась моя голова и какая бы муть её ни наполняла, даже всем сердцем желая поверить, я не верил, что шарившую под юбкой моей невесты руку моего кузена и их договорённость встретиться и снова приятно провести время, пока Сабельда якобы будет заказывать нижнее бельё к свадьбе, можно понять как-то иначе, чем понял я. Ах, да, Сабельда этого златовласого мудака ещё и целовала.
Вообще у меня было много слов по этому поводу, катастрофически много, я даже указал на Сабельду пустым бокалом и хотел высказаться. Ну хотя бы половину высказать, потому что вторую половину еле ворочающийся язык высказать вряд ли мог. Но глядя на её зеленоватое личико, вспомнил, что я, Хуехун меня побери, длор, и не пристало длору употреблять такие слова. Благородно сдержавшись, стал отсеивать неприличные слова, в итоге остались только:
— Сабельда, ты… не… как… чтоб… и… и…
Не получалось разговора и честного выражения мнения. Поэтому достал ещё бутылку из стоявшего на столе ящика (откуда он тут взялся — ума не приложу), впрочем, ум не прикладывал очень многого. Например, почему я в одних панталонах? Причём ярко-жёлтых, с кружевом и явно не моих…
— Лавентин! — Сабельда топнула прекрасной миниатюрной ножкой в очаровательной туфельке, на миг показавшейся из-под кринолиновых юбок. Фуфун Великий, как же она прекрасна, изящна, женственна, как воздушны её светлые локоны, как невинны огромные глаза. Сабельда указала пальчиком мне над головой.
Устало взглянул вверх: знаков силы осталось всего пять.
Мама тоже нашла, когда влезть: вот кто её дёрнул родовое проклятие активировать? Кто? Сабельда наверняка и дёрнула.
Заставил себя внимательно посмотреть на печать проклятия. К сожалению, предки оставили за родителями право запускать брачные чары детей, и мама имела доступ к этому чудовищному инструменту. Перевёл мутный взгляд на активированные брачные браслеты.
Широкие, разомкнутые на три сантиметра, кольца с путаным орнаментом сияли зелёно-голубым светом. У меня осталось несколько минут, чтобы надеть их на избранницу или родовой дух сочтёт меня непригодным к наследованию и бла-бла (не помню, как там точно в инструкции), отсекая от управления источником магии.
Собрав волю в кулак, уставился на Сабельду.
Самое паршивое — я её до сих пор любил. А она совершенно не испугалась моего гнева, и, значит, после свадьбы будет принимать ухаживания другого. Вот тварь! Бутылка в моих руках разлетелась вдребезги, омывая когти сладким, резко пахшим вином.
— Лавентин, я нужна тебе. — Сабельда подошла вплотную к щиту. — Сейчас ты сердишься, но поверь, ты будешь счастлив со мной, а если откажешься от брака — сила предков покинет тебя, и кем ты станешь? Подумай, какая жизнь тебя ждёт? Обида из-за глупого недопонимания не стоит такой жертвы. — Её голос дрогнул. — Ну же, Лавентин.
— Я поклялся на тебе не жениться. — Вытащил другую бутылку. — Перед всеми гостями! — Подцепив когтём пробку, выдернул. — Поклялся себе!
Пил, зажмурившись, заглушая волнами алкогольного дурманного жара рвавшую сердце боль, сожаления, всё. Ни одна другая женщина не заставляла меня чувствовать себя таким бессильным и ничтожным. Мерзкое-мерзкое ощущение, разъедающее душу сильнее, чем концентрированная кислота металл.
Поделиться книгой: